Лошади Росскетила

Мало-помалу и в замечательном показались свои изъяны. Поглядев на его новое увлечение, Ханджи сказала, что у него теперь должность не командира, а главного табунщика. И всякий раз, когда Ривай случайно заикался о лошадях в компании, она непременно вставляла свои едкие комментарии. Идея пони ей тоже не давала покоя, и, в отличие от шутки Рохуса, замечания Ханджи задевали. «Пони во главе конской армады, как это мило», — хихикала она за завтраком, а вместе с ней смеялся и Майк — ему уж очень нравилась идея маленькой лошади. Эрвин промолчал, только посмотрел на Ривая с улыбкой. «Оригинально», — сухо отметил Ривай и пропихнул ложку с кашей в рот. Несомненно, посчитав, что на него обиделись. Или приревновали к новым связям. Или восприняли как чудика — а именно так смотрели на конюхов заядлые любители воздушной акробатики. Или все вместе взятое, Ривай не мог этого знать, а поэтому чувствовал вину, гордился причастностью к чему-то новому и обижался на «чудика» (хотя конюхи с не меньшей двусмысленностью проходились по любителям тренироваться с УПМ. Взять тех же «акробатов» — они что, все сбежали из цирка?) Рохус сказал по этому поводу не переживать, потому что «все утрясется». Было бы хорошо, окажись это правдой, но пускать все на самотек Риваю не хотелось. С Ханджи он говорил до безобразия мало — в отместку на бесконечные подколы он перестал ее спрашивать об экспериментах, с Майком Ривай и вовсе старался не идти на близкий контакт, какие еще тренировки, если тот вдруг учует своим жутким обонянием не только лошадиный пот и навоз, но и следы более неприличных занятий? И только с Эрвином было проще всего, потому что проводимое с ним время большей частью было деловым. В страхе совсем оторваться от старой компании, Ривай все же стал закрывать глаза на дразнящие замечания Ханджи и начал задавать вопросы о состоянии ее дел. Поначалу она немного ворчала на него из-за долгого игнорирования, но потом разговорилась — в этом смысле успокоить ее всегда было легко. Эксперименты для нее были архиважны, в них она легко забывалась — и в них же исчезла обида на Ривая. А вот вечно молчаливый Майк не имел целей всей жизни, тренировался он от скуки, поэтому после совместной тренировки (во время которой чуть Ривая не придушил — не из злости, а из-за того, что противник его несколько потерял в форме) охотно поделился своим мнением насчет всего происходящего. — Тебе там как медом намазано. Заколдовал тебя кто? — нахмурился он, подняв его с мата и помогая растереть грудь. — Хах, возможно, — ответил Ривай, отводя от себя его руки. Синяки и синяки, ничего с ними не поделаешь. А вот колдовство... Понимание того, что он либо болен, либо заворожен пришло к Риваю внезапно и было напрямую связано с Эрвином, хотя тот никогда не пытался вызнать его мотивы или как-то повлиять на времяпрепровождение с конями. Просто однажды поздним вечером Эрвин позвал его, потому что не мог выбрать в каком костюме ему лучше явиться на прием в Митрас — на выбор у него было два формальных пиджака да практически одинаковые штаны. Отличия были в разных по форме ремнях, запонках, галстуках. Ривай бы даже не увидел, что они разные, если бы Эрвин не указал на их различия. — Не могу выбрать, помоги, — с такими словами встретил его на пороге Эрвин, и пустил к себе в комнату, всю заваленную картами, бумагами, планами действий. — Они для меня одинаковые! Ривай был удивлен такой личной просьбе, он критично оглядел его наряды на кровати и, помотав головой, сказал: «Они одинаковые и для меня». Но стоило ему только заметить, что в ответ на его неопределенность безнадежно уставший Эрвин совсем повесил нос, то поспешил добавить: «Но если присмотреться, то в первом ты выглядишь квадратным» и все-таки собрал ему костюм на отдельной вешалке. Эрвин с облегчением вздохнул и, потирая глаза, поблагодарил Ривая с мягкой улыбкой, отчего в самом Ривае появилась необходимость отразить ее. Вместе движением губ к нему привязалась ответная нежность, совершенно бесполая, слепая и теплая по отношению к человеку, который просто доверил ему что-то решить за себя. И тут сознание сделало кульбит, воображение шагнуло вперед — и вот они уже с Эрвином в неопределенном нигде ласкаются, готовые заняться любовью. Вперед смущения Ривай отчетливо увидел, как развел ноги, провел ладонью по лицу улыбчивого любовника и спустился к мясистой груди — и как через пару мгновений она вытянулась, задеревенела. Кожа потемнела и обросла короткими волосами, руки превратились в лошадиные ноги, а торс — в массивную ребристую бочку. И чуть погодя он уже трахался с каким-то жеребцом, задыхался под ним, насаживаясь на длинный толстый член до самого упора. И кричал от страсти. Фантазии. Просто фантазии. Сморгнув мираж, он скованно улыбнулся Эрвину, надеясь, что ничем себя не выдал. Тот еще хотел чем-то поделиться, уже было набрал воздуха в грудь, но тут же выдохнул — Ривай остановил его жестом и, сославшись на жуткую сонливость, ушел к себе от греха подальше. В комнате он прижал руку к тяжело колотящемуся сердцу, собрал пот со лба и за воротником. Его бросило в жар, ему хотелось. И тут же его бросило в холод, когда он задумался, откуда на него выпрыгнул жеребец. Откуда в его голове нарисовался секс с Эрвином? Это чьи-то чужие мысли, не его. Ривай никогда не обдумывал возможность стать чьим-либо любовником, к тому же его командора. А если бы даже и думал об этом, то Эрвин никак не мог превратиться в лошадь — это просто невозможно. Эрвин как человек был слишком ценен, чтобы становиться животным — нет, просто нет. Чтобы понять, что же с ним стряслась за напасть, ему пришлось приостановиться и внимательно понаблюдать за собой в течение нескольких дней — молча, ни с кем не делясь размышлениями. Выводы были неутешительные: чем больше он думал о людях, с которыми у него сильнее и глубже связь, тем чаще к нему в голову приходили пастись лошади. Когда ему хотелось провести время в чьей-то компании, те врывались в его разум бегущим табуном и уводили вглубь дикого свободного мира, бессловесного и инстинктивного. Оказываясь среди животных в реальности, он обнаруживал, что кобылы, жеребцы и мерины все время хотят его прикусить, чтобы почесать и потереться. Юные и подвижные лошади никак не унимались и хотели с ним играть, а более спокойные близкое присутствие воспринимали как приглашение к взаимному почесыванию. Во сне, когда его сознание, а вместе с ним все настоящее, исчезало, он несся по какой-то равнине с высокой травой, а иногда наблюдал с возвышенности речную дельту. Кажется, он был четвероног. Поздним зимним вечером Ривай долго рассматривал из окна Штаба конюшню — Рохус должен был быть там. Они договорились встретиться для очередной случки и последующего секса (или наоборот, последовательность всегда определялась спонтанно), но Ривай созрел для того, чтобы наконец-то задать ему пару вопросов. Тот точно должен был что-то знать. По крайней мере был шанс, что он не сразу примет Ривая за идиота, когда тот вывалит всю надуманную чушь про захват лошадьми своей души — а никаких других слов под это состояние было не подобрать. Сомнение заставляло медлить. Тут было два выхода: либо Ривай совсем вывихнул себе мозговые извилины с этой разведкой, либо лошади действительно рассматривали его задницу как кобылью вагину. Услышать подтверждение первому было реальней, но последний вариант был предпочтительней — так хоть понятно, с кем надо бороться. С какой-то дикой причудой природы, вот с чем. Она его втягивала в животный мир — но он точно знал, что жизнь свою хочет прожить среди людей, пока, конечно, не состарится и не превратится в несмышленого дедка (если посчастливиться дожить до таких лет). Его душа человеческая, но нечто склоняло ее принять форму лошади. Боевого коня. Пони, если угодно. Как бы глупо эти предположения ни звучали, Ривай пошел узнавать, насколько все плохо. Дохрустев по стоптанной снежной дорожке до конюшни, он бесшумно проскользнул внутрь через приоткрытые ворота. Освещения в проходе не хватало на денники, и пространство над дверьми было черным, но было видно, что далеко не все лошади спали. Они молча слушали неразборчивую громкую речь — кто-то спорил вдали, возле другого выхода. Ривай приник к стенке и старался не высовываться прямо в коридор — тускло ли тут было или нет, а любое движение в широком пустынном проходе видно отлично. Возмущался точно Рохус. А вот внушал ему что-то полузнакомый мужчина... и у него был такой неприятный наседающий ритм голоса. «Конрад», — вспомнил Ривай и ощутил, как у него загорелись пятки. Если старик здесь, да еще и распекал именно Рохуса, то это значило только одно — он в курсе происходящего. И смотреть этому человеку в глаза Ривай не был намерен. Он остался на месте лишь благодаря усилию воли — надо было знать наверняка, о чем был их разговор, но издалека не получалось услышать и одного разборчивого слова. Закончилось все быстро — Конрад громко вздохнул и махнул рукой. — Хватит тянуть, Рохус, это все не шутки. Выводи его, иначе добром все не кончится. — Думаете? Я так не считаю. — Ты самоуверенный индюк, потому и не считаешь. В тебе нет опыта. — Посмотрим, — с вызовом ответил Рохус, но дерзить дальше не стал. — Да, посмотрим, — холодно согласился Конрад. Впервые Ривай слышал у старика такой резкий тон, а вот Рохус, кажется, был к нему привычен. Конрад легко развернулся и пошел в сторону Ривая, но, к счастью последнего, на полпути свернул к себе в кабинет-аптеку. Стало совсем тихо, только лошади негромко фырчали, общаясь друг с другом. Пользуясь моментом Ривай добежал до поворота в лошадиную лечебницу, осмотрелся и быстро подлетел к сидящему на скамье Рохусу. — О чем вы говорили? — О тебе, — спокойно ответил он, почесав чуб на голове. — Преимущественно. Ривай выдохнул и прикрыл глаза, подставляя лицо холодному сквозняку, пробившемуся между створками ворот. — Да, он все знает, — продолжил Рохус. По его безразличному тону и лицу можно было сказать, что он не удивлен. Для него это не новость? — Но как? Кто ему сказал? — Да мало ли кто тут ходит, пока мы заняты. Может, ему и вовсе сами лошади наговорили? Ривай бы посмеялся над этим глупым предположением полгода назад. Но сейчас оно звучало как нельзя более реально — и правда, вдруг Конрад понимал эту речь. Громыхающие ржание, хрипящий грубый треск и визг, вырывающийся из их глоток — не зря ведь все эти звуки разные... — Не смешно. — Я думаю, он с самого начала знал. Помнишь, как он нас встретил, когда мы возвращались еще с первого раза? Да еще с таким недовольным лицом, будто мы развратничали с его женой... Вряд ли он кому-то об этом скажет, не беспокойся. Старая закалка, репутация превыше всего — это его кредо по жизни. Рохус зевнул, умолкая. Пока щурился и широко раскрывал рот он пригласил его жестом сесть рядом. Потер глаза — умаялся, видимо, Конрад наседал на него его уже не первый день и заваливал работой. Да вот Ривай, занятый своими мыслями, этого не замечал. — И что же он тогда тебе говорил? — Говорил, что я развращаю коней, и ставлю под угрозу твое здоровье. — Хм, не то чтобы это была неправда. — Ну да, можно сказать и так. Но я считаю, что он бесится не из-за лошадей, а из-за тебя. — То есть? Из-за того, что капитан Ривай оказался с червоточиной? — Нет же. Хотя, может быть, что и не без этого — почем мне знать какого он о тебе мнения? Я про то, что ты мужчина. Женщин-то он с радостью принимает в свои старческие объятия, — с усмешкой отметил Рохус. — Однако кобыла велела... То есть причуда случилась с тобой. Услышав заминку, Ривай невольно сощурился. — А поподробнее? Рохус моргнул и, сонно улыбнувшись, уткнулся взглядом в грязный мысок сапога. Сидя рядом Ривай только сейчас разглядел, какой у него квелый вид, совсем потускневший, будто из него выжали все соки. Жалость приструнила нетерпение и велела ждать ответа смирно. — Вот как ты думаешь, что с тобой? — Я думаю, что болен, — легко сорвалось с языка. — Или что меня кто-то проклял. Ривай внутренне похолодел, сказав это. Признание было как выскользнувшая из рук рыбка, которая нырнула в быстрое течение — и ему оставалось только судорожно сжимать воздух над коварной поверхностью воды. — Ага. Роза. По его тону было непонятно, всерьез он или нет. — Ты шутишь? — Скажи мне, а стал бы ты давать лошадям себя покрывать? — ушел от прямого ответа Рохус. — Если бы мы не отдали Розу на случку со Скакуном? — К чему ты клонишь? Раньше я бы сказал да. Мне было одиноко, мне нравилось проводить время с лошадьми — и я даже не представлял насколько. Но сейчас, когда я чувствую постоянное внешнее усилие... Наверное, нет. Не знаю. — Жаль, что не знаешь. Хотя, чего это я... — мрачно поджал он губы. — Тут и думать нечего — не появилось бы у тебя таких мыслей. И нет, я не шутил, — вздохнул Рохус, выпрямился, повел плечами и полуобернулся к Риваю. — Я тоже думаю, что твое влечение наведенное. Давно ты начал что-то подозревать? — Недавно. Меньше месяца, недели три. Я... долго сомневался. — Ясно, — кивнул он, но скорее себе самому. Набираясь решимости, он взял короткую паузу и посмотрел прямо в глаза: — Роза решила, что будет неплохо, если ты придержишь при себе ее кобылий интерес. Наверное, так она хотела сделать тебя частью своей семьи, общего табуна... — Ха. Интересный бред. — Нет уж. Вспомни, ты же всегда с ней водился и вообще к животным относился добрее, чем к людям. Подумай как следует, Ривай, — Рохус погладил его по виску, пальцами закладывая волосы за ухо, но те щекотно выскользнули обратно. — Тебе приглянулись животные, а животным приглянулся ты, вот и все. Ривай медленно отклонился от протянутой руки. Возникло ощущение, что его водят за нос или разыгрывают — все это звучало так... Как неправда. Или выдумка. Ответ должен быть объяснимым, реальным, но это... Рохус не старался его убедить, он просто пожал плечами на невысказанное вслух недоверие. Как опытный всадник знал, что на уме у лошади, так и он понял его. — Переспи с этой мыслью, а потом поговорим. Это лечится. Когда у Розы закончится выжеребка, все станет как прежде. Не зная, что на это сказать, Ривай быстро встал. Дичь какая... В услышанное верилось с трудом, но он и не верил. Это как клоунада в цирке, где все вокруг смеются, а ему ни капли не смешно; или как длинная возмущенная речь чумазого побирушки, вызывающая одобрение у прохожих, но ни капли восторга у него самого. В смятении, не понимая, что сейчас делать, Ривай посмотрел на Рохуса: тот закинул поудобнее ногу, посильнее завернулся в плащ и устроился на скамье, будто собирался тут просидеть всю ночь. — Что с тобой сегодня? — Устал. Еще переживаю — отчего-то со Скакуном не могу совладать, он резко остроптивел. Ты потерпишь до следующего раза? Сегодня и Конрад здесь, и я не в состоянии. — Да. Мне надо подумать. — Тогда пока ты здесь, ты принесешь мне из амуничной плед? Я его там почему-то оставил, когда менял седла... Ривай кивнул, развернулся на каблуках и прошел в комнату. Взял лежащий на «козле» плед, вернулся и, сказав «я сейчас», сбегал на кухню. Вечернюю смену сдавали дежурные, они дали ему ломоть хлеба и нагретый бульон. Стараясь не расплескать все по дороге, он все-таки дошел обратно к проснувшемуся на звук шагов Рохусу и сел рядом. Пока тот ел, Ривай прокручивал не дававший ему покоя один резонный вопрос. — Скажи, а если все то, что я услышал сейчас — правда, то стоит ли нам... мне этим заниматься? Рохус лукаво улыбнулся, все еще жуя только что откушенный мякиш. Он обратил бодрый — по крайней мере много бодрее, чем полчаса назад — взгляд на Ривая, проглотил крупный комок и ответил ровно так, как тому слышать не хотелось: — Это ты мне скажи.