Лошади Росскетила

Проснулся он тяжело и не сразу. Стоило ему только открыть глаза, как в сознании прояснился навестивший его сон. Разглядывая душные зеленые воспоминания, он не мог догадаться об их смысле и вновь уснул. Гигантский лес утянул в себя. У них был очередной длинный перерыв (который Ривай считал сплошной тратой времени) между марш-бросками. Ривай заскучал и по-быстрому решил развлечься, самоудовлетвориться — обнаженный, он сел под брюхом возбужденного жеребца и измалевал смазкой все свое лицо. Это было где-то за деревом в кустах, до боли напоминавших прилесок у закрытой конюшни. Внезапно его окликнули по имени несколько раз, будто искали, он в испуге обернулся и попятился назад, да так странно, что наделся на конскую елду. Лошадь зафыркала, и на звук к нему немедленно приблизились люди. Его схватили за руку и грубо выдернули из-под ржущего коня, он рухнул на колени и понял, что его держал Эрвин. Тот отпрянул, узнав его лицо, отбросил руку и встал поодаль. Следом вышли Майк и Ханджи — выражение лиц всех троих означало только отвращение и больше ничего. Ривай для них буквально за секунду пал: какого черта и чем он занят во время миссии? Отмерев, Ривай поднялся на ноги и нырнул в кусты в чем мать родила — и ветки больно хлестали его по бокам, груди, выставленным перед лицом рукам, и никто, совершенно никто его не окликнул. Очередное пробуждение вышло тяжелым. Сердце медленно стучало в груди, и Ривай с головой, будто набитой ватой, не сразу понял, что уже не спит. Во сне его преследовало какое-то гнетущее ощущение, которому было не подобрать обозначения. Стоило только внимательно присмотреться к нему, как оно — пуф! — и исчезало. Он спрашивал себя, почему во сне убегал? Неужели из-за стыда? И, поразмыслив, со смешанным чувством признавал — да, из-за него. Бросая раздумья, Ривай с облегчением принялся за все утренние ритуалы: навел порядок в комнате, переоделся в свежее, умылся, пришел на построение. Мысли о сне посетили его опять только на утреннем совещании Эрвина. Оно было посвящено провизии, проблемам со своевременной доставкой писем, распорядку дня — в общем, управлению хозяйством. Это и была их главная тема зимой, ничем другим заниматься не приходилось. Ривай всегда на таких собраниях скучал и слушал вполуха, пусть туда и приходило с полразведки. К слову, сегодня туда явился и Конрад, изредка его оглядывающий. «Пусть хоть засмотрится», — думал Ривай, тяжело уставившись на глаза, брови и лоб старика. Думает, что он извращенец? Да пожалуйста. Под его ходатайством целый взвод извращенцев, кто он, чтобы судить? И какое Риваю должно быть дело до его мнения? Ему уже тридцать, он не собирается до старости лет спрашивать у всех людей разрешения на исполнение своих желаний. Он посмотрел вверх, тихо хмыкнув себе под нос. Желаний, да... Скорее, шалостей. Что он там представлял себе на плацу? Как он залез под лошадь, кажется. Да, как погладил ее живот, такой плотный и крупный, с мягкими венками. Повел ладони к сгибу бедра и наткнулся на крупные яйца, удушающе вонючие от пота и самого запаха лошадиной кожи. Рассмотрел теплую кармашек-щель, в которую так и хотелось залезть рукой... Ривай прикрыл глаза и вздохнул, представляя, как раздвигает складки, вытаскивает наружу розовый мягкий член, а потом тыкает в его уретру пальцем. Головка набухает так быстро, что его бедный пальчик крепко стискивает эрекция — как в кулак. Скакун от удовольствия всхрапывает... Ривай очнулся, скручивая в запутанный замок пальцы. Надо же, он выключился прямо на совещании. Его половинчатое отсутствие никто не заметил, даже Конрад наконец-то решил послушать умного человека и смотрел не на него, а на Эрвина. Указательный и средний на левой руке расступились в стороны под втискивающимся пальцем правой руки. Гладкая прохладная кожа тесно прижималась к ходящему вперед и назад суставу фаланг. Вот каким он стал. Извращенным, озабоченным и порочным. Порочным. Расплетая руки и совершенно нормально сложив их на груди, Ривай подумал, что Рохус и его друзья могут быть правы. Что это не его желания на самом деле, а наведенные каким-то лошадиным духом, пусть и через невидимую связь между всадником и лошадью. От этой мысли назойливо жужжащие мысли о собственной неправильности тут же прихлопнуло как свернутой в рулон газетой — это не его вина. Но все же это его жизнь — какая вообще разница, откуда взялись в нем эти желания, если они есть и настойчиво требуют осуществления? Ему просто надо смириться. Точнее, Ривай уже давно к этому привык и лишь констатировал факты. Совещание закончилось, и люди принялись отодвигать стулья, задвигать их за собой, попутно собирать бумажки. Ривай продолжал сидеть, чтобы традиционно последним выйти из кабинета. Эрвин повернулся к нему, Ривай посмотрел в ответ. Пару секунд они серьезно пялились друг на друга, и Эрвин ухмыльнулся. Ривай тоже не удержался и в конце-концов подошел к двери — как вдруг его позвали. Он обернулся и спиной прислонился к двери. Щелкнула ручка. — Я заметил, что Конрад на тебя недобро поглядывает, — сказал Эрвин, поудобнее усаживаясь на стуле. — Я тоже. — Вы в ссоре? — Вряд ли. Я даже с ним ни разу не говорил. — Ага. Значит, ты ему где-то перешел дорогу, да? — Что ты, — удивился Ривай и подошел поближе, укладывая неспокойные руки на спинку стула. — Просто... Не знаю. Теряюсь в догадках. Наверное, ему не понравилось, что мы вчера пили в конюшне. — В конюшне? — уточнил Эрвин, склоняя голову вбок. — Да, она же большая. После отбоя. У нас был праздник. — У нас? — У нас. Был день рожденья Рохуса. — А-а, — протянул Эрвин и улыбка его слегка увяла. — И все? — Да. Всего лишь. Они замолчали. Эрвин поджал губы, но все продолжал улыбаться, хотя его лицо выглядело огорченным. — Знаешь, я тоже этого не одобряю. — Брось, Эрвин. Пожалей людей, все-таки праздник, а в праздник можно, — защищался Ривай, покачивая влево-вправо стул. — Если тебя это утешит, пили мы всего лишь один раз. — Тогда понятно, — покачал головой он и плавно склонился над своими документами. Ривай хотел было подойти и объясниться, что то, что он пьет с другой компанией — это не значит, что он не будет пить со старыми друзьями или с ним лично. Даже сделал несколько шагов вперед, но потом себя одернул — а правильно ли он все понял? А надо ли ему рассказывать, как все было на самом деле? Об этой части своей жизни откровенно им не поговорить, если они никогда об этом не говорили. Подумав об этом, Ривай в досаде легко стукнул кулаком по столу, попрощался и вышел. Надеясь найти Конрада у себя, он пошел в конюшню, свернул в вет-пристройку и постучался в кабинет-аптеку. Ему никто не ответил, и Ривай, с каждой секундой все меньше представляя, с чего бы им начать разговор, постучал еще раз. По ту сторону опять смолчали, так что, скорее всего, там никого не было. Ривай на пробу нажал на ручку — думал, там будет закрытая дверь — но кабинет оказался незапертым. Ривай осторожно заглянул внутрь. Аптекарские шкафы окружали все стены, даже под окнами находились небольшие тумбы с вытянутыми деревянными ящиками. Белоснежное сияние от снега наполняло всю комнату — из окон открывался вид на поле, сбоку разве что виднелась огороженная территория левады. Ривай в тишине прошелся по пахнущему пылью и препаратами кабинету, тут стоял один длинный чистый стол, чуть поодаль находилось бюро с потасканным стулом-креслом. Обивка засалилась в некоторых местах; поставив колено на некогда мягкое сиденье, Ривай почувствовал, что под тканью находятся либо камни, либо все те же доски. На столешнице лежала парочка каких-то бумаг: растрепанное письмо от некого Вильгельма, коновала откуда-то с западной стороны Розы, и убористый ответ самого Конрада со схематичными рисунками, видимо, перерисованными с атласа. Виднелись так и не оттертые кляксы чернил, а рядом лежала видавшая виды тетрадь в мягкой кожаной обложке. Ривай наугад открыл ее в середине и бесцельно проскочил глазами блоки текста с датами сверху. Исписанные страницы, сгибаясь под пальцами, похрустывали, а в тексте были слишком внушительные точки — видимо, Конрад в какие-то моменты долго думал, что же ему написать дальше — и на обратной стороне они проявлялись темными ямками. Это был дневник, причем, судя по нерегулярным записям, личный. Ривая мало трогала эта сторона жизни Конрада, он вынул пальцы и, поворачивая обложку, вдруг увидел свое имя. Книга закрылась. Уставившись на нее, Ривай опять открыл последнюю запись: «Очевидно, что Рохус, болван эдакий, решился хоть что-то рассказать своему капитану Риваю. Не думаю, что он расскажет все, только пару слов. Зря я не вмешался раньше, зря. Ситуация, в общем, складывается благоприятная — капитан уже на шестом месяце Ввяза ведет себя не чуднее обычного (хотя я все время начеку и ожидаю припадка), быть может, что эта лошадка дойдет до финиша и без всякой помощи? Мне кажется, что Рохус не сам сказал, его спросили. Капитан что-то подозревает? Пора поговорить с ним, мало ли как ему запудрили мозги. Речь все же о здоровье моих подопечных». Это было написано вчера. Лошадка — это про него, да? Что-то не спешил старик выйти поболтать... Ривай чуть пролистнул назад, пытаясь по датам найти первое упоминание себя и споткнулся о короткий текст в конце сентября: «Рохус побратал Розу и капитана Ривая во время Ввяза. Какой идиот. Нас из-за него быстро накроют». Ниже было подробнее: «Знал я, говорили мне, что мужеложцам веры нет! Он влюбился в него, втюрился в капитана как какая-то малолетняя кадетка и повел его на первую случку Розы. Воспользовался свойством лошадей Росскетила ради своей выгоды, хитрец. Хорошо, что хоть не додумался припереть его весной сразу в роли Дара, вот бы его перекосило. Не знаю, что делать. Капитану в рот заглядывает вся разведка, особенно его братия акробатов, да и сам он дружит с командором. Впрочем, всегда можно любой бред списать на умственную слабость на нервной почве или сумасшествие. Если с ним будет, как с Анной — это будет ужас. Это мой новый ночной кошмар». «Рохус держит меня за идиота и прикидывается дураком. Говорит, что никакого Ввяза не было, это я придумываю. Весь вечер провел с горячим котелком вина и в думках, что Рохус пидорас и лжец. Не хочу его прикрывать. А придется». Ривай пролистал дневник чуть дальше и решил, что, вероятно, это чтиво куда интереснее и откровенней личной беседы. Но с чего Конрад решил, что Рохус лгал? В поисках ответа, он всматривался в записи гораздо более поздние, чем дальше по времени они были написаны от сентября, тем меньше было упоминаний Рохуса и самого Ривая. Видимо, ситуация как-то устоялась... А, вот, в начале декабря есть. «Вспоминаю свою дочку Анну. До сих пор не могу понять ее решение окунуться в Лошадиный Ввяз — сказала, что хочет стать семьей с лошадьми Росскетила, но мне уже кажется, что ей просто хотелось покрутиться под жеребцами. Скрепя сердце я пишу это, но ведь так, наверное, и было... Как нелепо с ней все закончилось, а ведь если бы я не пускал все на самотек, если бы не уехал тогда на ипподром... Возможно, происходящее сейчас — это знак. Возможно, что в словах Рохуса тоже есть доля правды, и недаром Роза так привязалась к капитану Риваю. Наверное, им нужен не абы кто на эту роль. И, я думаю, что все возможно исправить». Кто-то повел лошадь в угловую комнату — видимо, поменять подковы. Идея оказаться разоблаченным Риваю сильно не нравилась, и он прекратил чтение. Дневник быстро оказался закрыт и аккуратно придвинут на место. Не стоило забывать, что он тут не один, и в любой момент сюда мог войти все тот же Конрад. Опосредованно, конечно, было гораздо проще общаться — да и Конрад теперь не казался таким осуждающим за все и вся... Но все равно видеться с ним лично не очень хотелось. Открыв дверь, Ривай улучил момент, когда из кузницы послышался громкий смех расслабленных конюхов (верный знак, что начальства рядом нет), и выскользнул из пристройки. Оказавшись на морозном свежем воздухе, он растер заслезившиеся от света глаза и шел, все время думая о некой Анне. О которой никогда не слышал, но которая болела тем же, чем и он сам. Освободившись вечером, Ривай, стараясь не наткнуться ни на Рохуса, ни на его друзей, занятых вычищением денников вдали, опять пришел к Конраду, и опять его не застал. Ветврач сказала ему, что тот уехал в город за лекарствами, и ждать его следует лишь к утру — и это значило, что поговорить им сегодня было не судьба. Ривай бы примирился с этим, если бы не знал о существовании дневника Конрада, полностью забитого записями с уже готовыми ответами. Ближе к ночи Ривай окончательно измаялся и пришел в аптеку-кабинет с целью хотя бы еще чуть-чуть почитать о своем проклятье. Внутри он зажег подсвечник, поставил его поудобнее на стол и поискал убранный куда-то дневник. Отодвигая ящички над столешницей, его внимание привлекла соскользнувшая по лакированной поверхности книга, стоявшая возле ящиков. Желтая и потрепанная, на ней было название: «Лошади Росскетила», из любопытства Ривай открыл ее и понял: это оно. Зачитавшись, он едва успел услышать копошения ключа в двери. Задув свечи, он открыл окно ровно тогда, когда на пороге появился Конрад — Ривай прыгнул на вычищенную тропинку и был таков.