Лошади Росскетила

В полдень Ривай очнулся на своей кровати — видимо, проснулся утром и в полусне улегся под одеяло. Он этого не помнил, лишь предполагал, как предполагал реакцию Эрвина на его сегодняшнюю провинность. Волнуясь, он встал, подобрал ремни и по холодному полу босиком прошлепал к окну. Привалившись к стенке и вдевая ноги в свои кожаные путы, он смотрел на будничную, оживленную внутреннюю площадь. Все целы, очередной зимний день в Разведкорпусе. Этого следовало ожидать, беспокоиться было глупо, однако случись здесь что, Ривай бы все проспал, одурманенный питьем Конрада. Он в спешке затянул на себе все ремни, вдел ноги в сапоги, разломав им задник, со второй попытки попал рукой в рукав плаща и наконец-то вылетел на тренировку, где его встретил Эрвин и с мерзковатой ухмылочкой (Ривай при нем когда-то хвастался, что больше двух часов спать в сутки не умеет) отметил, что Ривай, кажется, забыл взять с собой УПМ. — И причесаться, — крикнула ему вслед Ханджи, когда он перепрыгивал порог двери. Уже стоя в строю, как следует проснувшись и уложив вздыбившуюся с правой стороны челку, он вдруг словил себя на мысли, что за все это время не подумал о разумных лошадях. Обычная жизнь вновь стала самой собой — теперь с культом. И влечением, которое вовсе не собиралось его покидать. «Лошади Росскетила» в целом содержали много нового для Ривая, но еще и много бесполезного. Как эротический рассказ он был бесстрастный и сухой. Перечень родни не раз усыплял сознание и заставлял рассматривать собственные сны. Придворные интриги ровно никак не объясняли происхождение лошадей как самостоятельных существ. Скорее всего Росскетил жил здесь еще до прихода людей и создания Стен. Появление табуна в разведке описано поверхностно — по всей видимости Томмазо сам не знал, как это провернул его дед (Нанна, дочь Вагна, вышла замуж за Паоло, воспитанника какой-то малоизвестной знатной женщины. Рожденный вторым в этом браке Томмазо унаследовал тайну о Росскетиле и в дальшейшем передал ее в печатном виде своему старшему сыну Кристиану, точнее Конраду. Почему-то Ривай не удивился, поняв, что вся их семейка повязана именно на Вагне — в конечном счете кого посвящать в секретное дело, если не семью?), или знал, но считал это очевидным. Из интересного: лошади Росскетила самосознающие, но насколько — нельзя сказать. Они все как рыбки в неводе, обычные животные, вдруг по какой-то случайности собранные вместе сверхъестественной болезнью под названием Росскетил. Томмазо сам пришел к этому выводу, когда спрашивал у лошадей где в этом огромном табуне Росскетил, а те его отсылали от одной лошади к другой (Ривай отдал бы многое, чтобы хоть краем глаза посмотреть за тем, как он это сделал — собственный «разговор» с Розой ему даже не хотелось вспоминать). Росскетил — это некто вроде духа, живущего на всем табуне. Но при этом не являющийся животным сам по себе. В общем, такое существо, которое нельзя потрогать, но с которым можно было худо-бедно поговорить. Вагн сказал Паоло, а Паоло передал Томмазо, что Росскетил хотел жить и поэтому согласился жить оседланным, с железом во рту и в тесных денниках — иначе быть его табуну убитым охотниками. «Это надо помнить, что нам вверили себя травоядные животные, то есть жертвы, и на каких условиях они это сделали. Человек сильнее их и может бить лошадь, взнуздывать без меры, лупить хлыстом и смертельно обижать прочими способами, однако если такое происходит, то не надо удивляться, когда прямо во время экспедиции все поголовно лошади взбрыкивают, встают в свечку и сбрасывают людей оземь на питание гигантам», — наставлял Томмазо сына, а вместе с ним любого взявшего в руки книгу. Был в этой повести и совершенно безобидный Ритуал, называемый главным и приуроченным к началу сезона. Весь табун выводят в поле, главный жрец на месте определяет подходящего жеребца или кобылу, в котором он вызывает дух Росскетила. Призванному объясняется, что его подопечные весь этот год были защищены, теперь нужно дать сил самим людям — ведь чтобы продолжать ухаживать им самим нужно пережить лето. Росскетилу предлагается лакомство от жреца, съевши его он ожидает подарков от всех участников, и только потом выносит вердикт. Не было еще ни разу, чтобы Росскетил отказал — но тем не менее за ним остается такое право. Когда он соглашается, все присутствующие гладят его и благодарят. Жрец поклоняется Росскетилу, и Ритуал кончается без всякой крови и жертвоприношений. Вот так. Ривая особенно развлекал тот факт, что даты первых экспедиций выбирал Эрвин. Интересно, как бы он отреагировал на то, что именно его рука определяет начало Ритуала, в котором разведка водит хоровод вокруг лошади, а потом падает ниц? Вот эта шутка его бы добила точно. Мелкие ритуалы не обладали такой массовостью и смыслом и касались в основном передачи черт животных людям. Ривай ожидал чего-нибудь позабавнее: приобретение лошадиного лица, становление четвероногим... Но перенос заключался в пробуждении чего-то звериного в человеке. Например, быстробежности, что выражалось в том, что человек все время стремится бегать; строптивости — такой человек не терпел, когда над ним командуют и всячески заставляют; непереносимости крови — человек перестает есть мясо и постоянно жует траву (впрочем, это как раз очень подходит их рациону в разведке), стадности... Были и более фундаментальные переносы — агрессии, голода, страха. И похоти. И вот по поводу Ввяза ничего принципиально нового обнаружить не получилось. Лечится либо тотальным воздержанием (но тут Ривай давно и прочно проиграл), либо исходом десятимесячного срока беременности (если доживешь). По поводу связи с полом лошади ввязавшегося в эту эротическую игру человека тоже ничего не было. Подчеркнуто нейтральный выбор слов (бесполые «всадник» и «лошадь») давал простор воображению, но Ривай был склонен думать, что раз указаний нет — то и деления на мужское и женское нет. Хотя все примеры касались пар кобыла-женщина, жеребец-мужчина... В том, что случилось с дочерью Конрада, Анной, была большая правда. Если сначала Ривай ужаснулся ее участи и мгновенно влез в ее шкуру, переживая свое неосущствленное, но маячащее на горизонте наказание за нарушение табу, то со временем он перестал быть уверен в том, что это было какое-то возмездие. Это просто случайность. Которой, разумеется, никогда с ним не произойдет. Понимание происходящего успокоило его гордость и примирило с миром окончательно, как будто мысленно он дочитал ответ, вернулся к вопросу и скребком стер с бумаги изогнутую закорючку. Он с нажимом надавил на точку и получил короткое законченное предложение: «Я одержим сексом с лошадьми» — признание, вряд ли достойное похвал сослуживцев и рукоплесканий разношерстной толпы глазеющих на него зевак, собиравшихся на каждом публичном выступлении Эрвина. Поиски самого себя закончились, теперь осталось просто жить. Переживать напасть, выползти из-под тяжелых условий, отряхнуться и пойти дальше. Сейчас же по всему выходило, что теперь он встал на месте, замер и при чем замер в болоте. Его постепенно, днем за днем втягивало в топь. Ноги вязли в мягком дне, вода касалась кожи сапог, заливалась под коленом в голенище, хваталась за бедро и бежала вверх, к груди. Сжимала брюхо, сдавливала ребра, заставляла дышать глубже. Вдыхать запахи своего порока, с тоской смотреть на покидаемый мир, закрывать глаза, сдаваться. Когда он был занят делом, навязчивые мысли притаивались, как какие-нибудь хитроумные рачки под камнями. Однако стоило ему замереть, впасть в безделье, просто устать и дать сознанию рассеяться, как он ощущал, что они выползают из-под камней и бегут, бегут по всему берегу, щелкая клешнями. Даже когда Ривай в сердцах, едва разгибаясь после болезненного сношения или еле сидя в седле на пути обратно думал все это бросить, его пристрастия все равно оставались неизменными. Благо, что они сглаживались в компании с Рохусом, к которому Ривай нежно привязался сверх меры, и который просто своим присутствием распугивал подбирающиеся к Риваю мысли... на какое-то время, потом все вставало на круги своя. Ривай с какой-то тупой тоской мог вспоминать звериное, яростное желание, настигавшее его во время случки с лошадьми. Он как бесплодная кобылица в вечной охоте: его похоть неумолима, и он постоянно, постоянно хочет вертеть задницей перед всеми жеребцами. Рохус же был как его наездник: постоянно одергивал, уводил или наоборот, бросал на растерзание в самое пекло и внимательно смотрел издалека. И при этом ревновал, все время оттягивая тот момент, когда распалившийся Ривай охотно усядется на толстый конский член. Он даже завел привычку подольше трахать своего поехавшего любовника перед главным действом; в последнее время ему полюбилось брать его лицом к себе и сильно заводить ему лодыжки чуть ли не за уши, смотря как щеки Ривая краснеют от натуги и румянца. Ривай без капли стеснения признавал, что это ему тоже нравилось, но отвязаться от настырного увлечения конями казалось невозможным. Несмотря на это противоречие, Рохус медленно, но верно захватывал все больше и больше места в жизни Ривая. Встречаясь в конюшне, они не шли в денники, а выходили украдкой погулять у левады. Иногда они могли себе позволить запереться в комнате Ривая для ласк (но тогда приходилось быть очень тихим и аккуратным с мебелью) или снять апартаменты в городе (что было хлопотнее). К одобрению других конюхов Ривай по утрам специально приходил помогать кормить и поить лошадей. В столовой он цеплялся за черный вихор Рохуса глазами и рассматривал его зевающее, только что выбритое лицо. Вытягиваясь от желания быть замеченным, он наблюдал, как Рохус почесывет щеку с ранкой на челюсти, и в какой-то момент их взгляды находили друг друга. Больше всего ему нравилось их болтовня в постели, когда похоть накормлена, а истощенные запасы желания еще не восстановились. Всякая чепуха так и вертелась на языке: то рассказ о себе, то воспоминания о жизни до разведки, то факты из детства, забавы из юношества, сдержанные описания сомнительных приключений в молодости — Риваю тут было нечего сказать, и поэтому он лишь слушал историю Рохуса мрачно подмечая, что несмотря на наличие пап и мам с детьми все равно могут происходить не лучшие вещи. Какое-то бедствие происходило с ним, причем со всех сторон. Животные аппетиты, трогательная привязанность... Отдаление от старых друзей, сближение с новыми. Служба сама по себе отодвинулась на второй план, а Ривай и не протестовал — его жизнь вдруг оказалась совершенно обычной. Такой, которой у него уже давно не было. Однажды его притопило бумагомарательной работенкой, в которой Разведкорпус должен был отчитаться о всех зимних тратах и приобретениях на деньги из казны. Ривай ночами сидел со всеми офицерами в кабинете Эрвина и все писал куда же освоились деньги, а сам пытался прикинуть как цель расходов «на обновление инвентаря» превратилась в эффективную закупку элементарной еды и сена. В общем, скучать и напрягаться приходилось именно за бумажной волокитой в компании безмерно напряженного Эрвина, об отдыхе и личных встречах говорить не приходилось. Но когда все закончилось и толстые папки с продублированными документами ко всеобщему облегчению ускакали в Митрас, Ривай первым делом взял увольнительное и ждал его как праздника. Однако в тот день неожиданно случилась отвратительная погода — холодный сильный ветер вперемешку с мокрым снегом, — и они с Рохусом провели день в городе, прячась от ненастья в трактире. Обоих такой расклад очень устроил, они не стали там пить или есть, просто сняли комнату за пару монет и нетерпеливо уединились. Праздник все же состоялся. «Праздник», — думал Ривай, прижимаясь щекой к стене, когда в него воткнулся крепкий твердый член. «Праздник», — когда о его зад ритмично шлепаются яйца. «Пра-а...» — застонал Ривай, когда Рохус на него навалился и сам громко застонал, заглушая продолжение слов. Расцепившись, Ривай повернулся на бок и свел колени. Расслабленный, он пытался заставить стянуть с себя носок на правой ступне, но ленился — наслаждение от секса после воздержания было особенно сильным. Рохус чуть отодвинулся, положил руку ему на талию, а потом, выдержав небольшую паузу, приник грудью к спине. — Мы любовники, да? — спросил Ривай вслух, ощущая, как его обхватывают поперек живота. — Наверное, — Рохус пальцем поддел носок на правой стопе Ривая и потянул вниз. — А почему ты спрашиваешь? — Подумал, что влюбился в тебя, — верхний край оказался на пятке, большой палец уперся в ступню и потянул ткань ниже. — А влюбленных называют любовниками. Рохус замер и плотнее к нему прижался. — С чего ты взял, что я в тебя влюблен? — лукаво прошептал он и тут же прикусил ухо. — А что, разве нет? — Наоборот, как раз-таки да. Так с чего ты это взял? Большой палец уткнулся в пальцы Ривая, стало нестерпимо щекотно, и нога сама собой подтянулась к груди. Рохус приподнялся и навис над ним. — Ха-х, — выдохнул Ривай и чуть обернулся, подставляя лицо под россыпь поцелуев. Рохуса развезло на ласку, ему нравился этот разговор. — Мне кажется, я давно это знаю. Стал бы ты со мной возиться, если бы не интерес ко мне. Ты мне нравишься. Ты понимающий, добрый, сердечный. Когда надо выручишь, когда не надо подстрахуешь. Как-то гладко у нас с тобой все вышло... — Да, хорошо, что с тобой случился Ввяз, — улыбнулся Рохус. И опять склонился к нему. Ривай смотрел на морщинки в углу его глаз, придававших ему не столько радостное, сколько хитрое выражение лица, и вдруг все понял. Без очередных слов и всяких уточнений он осознал: «Рохус точно знал, что делал, когда вел меня на случку Розы со Скакуном». Неважно, случился бы Ввяз или нет, он хотел этого. Лицо оказалось слишком близко, чтобы на него смотреть, Ривай закрыл глаза. Во время неторопливого поцелуя ум подсунул простой образ: Рохус об этом давно думал, еще даже до того, как Ривай обратил на него внимание. Просто однажды он решил попробовать воплотить мечты в явь — и у него получилось.