Лошади Росскетила

Однажды они с Рохусом серьезно поскандалили. Уже подходил сезон. Ривай продолжал медленно отрываться от людей и приобрел несвойственную для себя замкнутость. Общение стало отвлеченным и поверхностным, только по делу, не спасали ни новые друзья, ни старые, ни Рохус, и ни всезнающий Конрад. Лошадиный Ввяз поднасел на него и приобрел странную форму не похоти, а потребности в общении с лошадьми, но как ее выразить, если не через секс Ривай не знал. В нем говорила стадность, племенность, ночами его сознание постоянно уводило в зелено-синие сны, где он одиноко скакал, спускался по крутым склонам и пил из пруда. Он купил лошадям сахар, проводил с ними время, заботясь о них, кормя, чистя, но выходить с ним на контакт они все же не спешили. Оживали только жеребцы, когда под них подлезаешь — и Ривай это ценил. Рохус так и говорил: «Ривай, ты олошадился», что значило «ты стал безразличный ко всему». Он что есть сил тянул его назад, потому что такое состояние здоровым назвать было нельзя. Ривай и сам это понимал, даже шутил: «Не боись, на четвереньки не встану», но в глубине души не был в этом так уверен. Рохус его ревновал, убеждал прекратить так частить, грозился последствиями: отпечатками в его сознании, на службе, между ними. Ривай знал это, но все равно ленился себя приструнивать и просто делал то, что хотело делать его тело. Впереди очень сложное время, и ему просто хочется отдохнуть — пусть и в паре со смутным чувством вины, что в очередной раз не сумел одолеть себя. Нет ничего удивительного, что так долго продолжаться не могло. Роковой день начинался буднично, солнечно, прекрасно; расписание было стабильным и без изменений, но у Ривая получилось заскочить к Рохусу между делом — тот как раз чистил Скакуна, отмывая его в леваде нагревшейся на солнце водой из ведра. Сам он был весь мокрый, земля под ним истоптана — будто он никак не мог сладить с лошадью. — Привет, — поздоровался с ним Ривай, и с удовольствием погладил наклонившегося Скакуна по его морде и носу. — И тебе привет. Он разулыбался, довольно смотря на Скакуна. Уши его вытянулись в его сторону, а потом разъехались — рад, тоже рад его видеть. — С ним одни проблемы, — пожаловался Рохус. — Он вообще не слушается меня. Озадаченно посмотрев на спокойное лошадиное лицо, Ривай оглядел растрепанного Рохуса и грязную землю со следами копыт. — Ревнует что ли? — Да уж видимо, — сказал Рохус. — Сообразил, что тут что-то не так, смотри-ка. Тихо-тихо, — успокаивающе сказал он в ответ на ржание и взял в руки скребок-лезвие, чтобы согнать с лошадиной кожи воду. Ривай придержал Скакуна под уздцы, чтобы тот не поворачивался назад и не смотрел на опасно блестящую штуку в руке Рохуса. — Может, стоит отдать его другому? — предложил Ривай. — Я так и сделаю, — сдержанно ответил Рохус и принялся снимать с лошадиных боков излишки воды. Вода с резким «ш-шуханьем», летела на землю под слишком дерганные взмахи скребка. — Но ты знаешь, что я об этом всем думаю. «Что надо воздерживаться», — подумал Ривай и ответил, пожав плечами: — А ты знаешь, что я на это скажу. Рохус сделал недовольное лицо, но дальше спорить не стал. — Надеюсь, что он не убьет меня в наших следующих игрищах. Его тон, слова — все это вызывало уже знакомый приступ вины, но на то и был расчет. Ривай разозлился: ему надоело быть виноватым во всем, будто Рохус тут один, кто страдает от этой похабной любви к лошадям. Ривай тоже был бы рад бросить, но он не может, ну не отпускает его, неужели так сложно понять? — Если будешь аккуратным, то не убьет. — Ну да, — усмехнулся он, проведя скребком с другого бока. — Только зачуяв твою охоту, он вообще обо всем на свете забудет, что же это я. Это было что-то новенькое, очень резкое. Ривай окинул его презрительным взглядом, не понимая совершенно, кто он такой, чтобы унижать его своими сравнениями и думать о нем, как о безмозглой кобыле? — Не нравится — можешь не ходить. Я и без тебя справлюсь. Рохус недолго переваривал услышанное, он встал напротив и, уперев руку в бок, тыкал в него скребком. — Тебе дай повод, ты усядешься ему по самые яйца и умрешь, захлебнувшись в слюнях. Ривай выглядывал на него из-за морды Скакуна, думая, как бы изящнее послать его. Опять эти обвинения, все об одном да об одном, задолбал. — Что, такое уже не заводит? А у кого в штанах стояк от этого? Рохус выдохнул и отложил скребок в сумку с инструментами. Ривай смотрел на него во все глаза и продолжал машинально гладить морду лошади. — Заводит-не заводит — какая разница? Это опасно и неправильно, Ривай. — А как же все твои россказни в духе «я знаю как все правильно делать»? — Ривай, это неправильно все, — повторил Рох, вставая к нему рядом и уже тише говоря ему: — Лошади — для лошадей, люди — для людей. А ты ведешь себя как лошадь. — Сам же таким был, чего меня обвиняешь? Ривай толкнул его в живот, тот отшатнулся. Скакун заржал, пытаясь повернуться вбок, и беспокойно топтал мокрую землю. — То было от нужды в людях, — сказал Рохус, напряженно вглядываясь в Ривая, будто чего-то ожидая. Таким же взглядом он смотрел на незаезженных лошадей, оценивая, можно ли на них сесть или еще не стоит. Это сравнение взбесило Ривая, он ближе подошел к Рохусу и хлестко сказал: — А у меня нет этой нужды в людях, понял? Все, что меня интересует, — он ткнул пальцем на лошадь рядом с ним, — это он. И все ему подобные. — Беспокойно переступая с ноги на ногу, он чувствовал, как накопившееся утомление раздувается в нем грозовой тучей. — А люди твои мне не нужны. И ты мне тоже не нужен. Он еще раз пихнул его, отвернулся и ушел. Рохус не стал его звать, а Ривай — оборачиваться, он ничего не хотел про него знать. Заебал рассказывать что тут правильно, а что нет, у самого-то рыльце в пушку! Несчастный просветленный, пускай утоляет свою «нужду» с другими мужчинами, благо в разведке всегда найдется кому и куда присунуть, а его пускай оставит в покое. Примерно в этом духе Ривай размышлял еще полдня, пока не успокоился на своей вечерней тренировке. Похоже, что он умудрился ранить Рохуса, но, черт возьми, зачем было доводить? После ужина ему хотелось хотя бы краем глаза посмотреть на него, но не настолько, чтобы идти и искать его общества. «Завтра», — подумал Ривай. Это показалось ему здравой идеей — Рохус тоже остынет, и найти его будет проще. Ночью ему приснился необычный сон, очень похожий на реальность. Перед ним был какой-то странный луг с дикой высокой травой, которая ласково щекотала его бока. Он опирался на землю руками и ногами, и как только он понял это, то тут же пустился в галоп. Он бежал так без цели, просто в сторону горизонта, и бежал он так быстро, что у него захватывало дыхание. Услышав ржание за собой, он обернулся и увидел свой лошадиный круп и быстро догоняющего его жеребца такой же масти — впервые в его снах появились другие лошади. «Скакун!» — узнал его Ривай и рванул вперед, пытаясь от него оторваться. Тот быстро нагнал его и ухватил за холку, пытаясь остановить, наскочить, залезть. Пока они боролись, Ривай развернулся и встретился с соплеменником лицом. В его глазах он увидел отражение своей лошадиной морды и светлую челку. До него постепенно дошло, что он — это не он, а Роза, это ее тело, и на этом моменте его сон оборвался. Он проснулся посреди ночи ошеломленный незнакомым ощущением собственной четвероногости, и никак не мог отделаться от мысли, что это приснилось ему неспроста. На утро тридцатого апреля сорок восьмого года он окончательно охолонулся и хотел попросить прощения за все свои резкие слова. Наспех одевшись, он начал обуваться и на полу под дверью обнаружил письмо — сложенную в два раза бумагу. «Мне жаль, что я тогда подошел к тебе», — говорило оно. Ривай озадаченно повертел бумажонку со всех сторон, посмотрел в щель между половиц — вдруг туда завалилась вторая часть письма. И все? Что это он пишет? Они и раньше ругались по мелочи, и Рохус прекрасно знал, каким вспыльчивым может быть Ривай, но также он не мог не помнить о его отходчивости. Неужели надоело? Какое еще «жаль»? Он хочет расстаться или что это все значит? Можно же еще потерпеть, наконец-то взять себя в руки и пореже развлекаться на конюшне; в конце-концов скоро сезон, это поможет отвлечься. Им же вместе было хорошо, неужели он хочет вот так все разорвать? Вопросов было больше чем ответов. Он вышел прямиком в конюшню — Рохус должен был вместе с остальными конюхами кормить и поить лошадей, — но возле входа прямо с утра уже стояла толпа людей. Чуть в стороне сидела прикрыв лицо руками Ири, с рыжей своей копной волос. Его встретили со словами соболезнований; он, никого не слушая, пролез внутрь и увидел, что в длинном пустом проходе Эрвин, Майк, конюх-посвященный Ян и Конрад стояли над придавленным дверью телом с проломленным, почти размозженным затылком и неестественно вывернутой рукой. Лужа крови была огромной, почти черной в свете фонарей, лошади испуганно топтались в наглухо закрытых денниках. Сощурившись, он пытался разобрать кто там лежал, но уже сделав шаг в сторону убитого, стало ясно — Рохус. У Ривая при взгляде на него всю кожу будто стянуло на затылок, и чем ближе он подходил, тем сильнее болело в висках. — … он как взбесился, этот Скакун, — объяснял Эрвину Ян, взмахивая руками. — Я особо не следил за ним, он был тихий жеребец, спокойный, и никаких проблем с ним не возникало. Рохус сегодня с утра подошел к нему с ведром, и вроде бы как Скакун даже пил, но тут он задергался, поднялся на дыбы, заржал, захрапел и ка-ак ударил по двери, — он посмотрел вниз, рукой показывая на дверь. — Она придавила Рохуса, и мы кинулись к Скакуну. Его удалось увести, но до этого он порядочно потоптался по парню. Ну и вот. Эрвин нахмурился. — А почему он взбесился? — Самому бы знать. Лошади ни с того ни с сего не впадают в ярость. — Может, бешеный? — спросил Майк и, заметив подошедшего Ривая, провел ладонью по его по плечу. — Если бешеный, то тогда и другие могли заразиться, — раздосадовано произнес Эрвин. — Может, — встрял Конрад, переведя взгляд на Ривая, — но бешенства из ниоткуда я что-то не припомню. Ривай отстраненно слушал их беседу, рассматривая пустой темный денник и валяющийся у него в ногах труп. Он присел рядом с ним и, собираясь с духом, приподнял разбитую голову, чтобы посмотреть на лицо. Сломан нос, череп перекорежен вкривь и вкось, некогда серый глаз лопнул и стал похож на шматки белковой яичницы. Быстро передумав, Ривай положил Рохуса обратно и больше его не трогал. Все четверо следили за его движениями молча. — Где Скакун? — спросил он у Конрада. — Заперли в свободном деннике, капитан. — Исследуем его на болезни, — задумчиво произнес Эрвин. — Если здоров, то сегодня-завтра едим конину. Бледный Конрад согласно кивнул. Нет возражений. — А чем это он таким Скакуна поил? — продолжал спрашивать Ривай. Майк нахмурился, взял упавшее ведро и принюхался. Пролитая вода смешалась с кровью. — Колодезная. Обычная. Ривай потер глаза и усмехнулся. У Рохуса, кажется, сегодня был либо самый неудачный день, либо он действительно что-то сделал… Но что? Он хотел еще допытаться до Конрада с Яном, но ему стало нехорошо. Руки он замарал в водянистой крови и, не зная обо что их вытереть, растер жижу между ладонями. Одно дело умирать за стенами во время боя, и совсем другое — тут, внутри, в конюшне. — Мы вместе поступали сюда, — сказал вслух Эрвин, смотря на отвратительный труп. — Как же странно сложилась его судьба. Ривай хотел что-то сказать на это, но быстро забыл, над чем он думал. Он попросил Яна еще раз все повторить и внимательно выслушал. Под конец рассказа он кивнул и еще раз посмотрел вниз. Надо ли было ему что-то произнести? Во время сражений с гигантами он часто утешал умирающих или их близких, говорил об исполненном долге. Но это там, за стенами, а тут… Тут все по-другому. Надо было сказать что-то на прощание, но в голову ничего не лезло. Он сказал: — Ясно. И ушел к себе.