Мы решили, что достигли дна, когда снизу постучали

I don't wanna see you sad I don't wanna see you blue So I will gladly go into the darkness Just to take the place of where your heart is

Декабрь 2020

      Мирон вытаскивает гарнитуру из ушей, разминает плечи, хрустнув шеей, закрывает макбук.       Несмотря на некоторые послабления, пришедшие с наступлением морозов, ежедневные сводки по количеству умерших всё ещё, в самом плохом смысле, впечатляют. Делать с этим нечего, люди не всемогущи, хоть в массе своей и очень надеятся на чудо. У Мирона Фёдорова, помимо волнений о благе общества в целом есть и свои личные интересы. И в этом смысле из текущей ситуации напрашивается очень простой вывод: даже если эпидемия и прошла свой пик, как обещают аналитики из ведомств здравоохранения, это ещё не повод разрешать массовые мероприятия. По мнению Мирона, все печальные обстоятельства дня сегодняшнего не должны способствовать желанию расслабиться и улечься на дно, сложив лапки. Как говорится, готовь сани летом, а телегу — зимой! Пусть индустрия временно в коме и на аппаратах жизнеобеспечения, он-то не только артист, но и бизнесмен, и руководитель. Люди, состоящие у него в подчинении, и во время локдауна продолжали получать свои жалованья, а деньги любят счёт и должны работать при любых условиях. Все эти размышления Мирон складывает в экзистенциальную коробочку, миксует, анализирует и принимает решение в пользу среднесрочного планирования.       Он предлагает свой план Илье и Жене. Они берут паузу, но уже во время следующего созвона сходятся в необходимости четкого графика очерёдности предстоящих мероприятий и садятся за планирование летнего феста. Или осеннего, кто его знает, как пойдет. Да, это очень заблаговременно, и не факт, что вообще с хоть какими-то шансами на реализацию, и они это понимают! Как и риски от возможных убытков. Но все трое уверены, лучше уж быть полностью готовыми к моменту, когда Минздрав даст, наконец-то, отмашку. А это, рано или поздно, произойдёт. Пусть кроме собственных раскладок и четко зафиксированных обязательств между агенством и артистами, в жизнь им пока воплотить получается ровное ничего, наличие смет, прикидок по локациям, маршрутов и логистики — уже половина дела. Фёдоров, поймав волну позитивного настроя друзей, уверено усмехается: им под силу горы свернуть. Разве не Оксимирон снова и снова совершает невозможное? Разве не его команда из раза в раз реализует такие дерзкие и масштабные проекты, о которых другие, во всех смыслах не менее состоятельные игроки музыкального рынка, и думать не думали? То-то же. Варианты должны быть обязательно, и Мирон рад проработанной стратегии, хоть снова и осаждает себя: пока что планы — только на бумаге. Во-первых, никто не давал никаких гарантий, что в новом году масочный режим, тесты и обязательную социальную дистанцию отменят, дав разрешение на проведение общественных мероприятий хотя бы на свежем воздухе. Во-вторых, логичным следствием общей неизвестности, становилось нежелание площадок подписывать хоть какие-то предварительные соглашения. Бизнесмены теряли доход, но ни за какие бонусы не соглашались на предварительные сделки. В рамках устных договорённостей, да, конечно, Мирон Янович, ваш артист — первый на очереди, по факту не был подписан ни один договор: никто не хотел связываться с Роскомнадзором.       Как директор концертного агенства, все это время продолжающего выплачивать зарплаты сотрудникам, не взяв при этом ни одного кредита, он просто делает, что должен и ждёт, что будет.       Мирон ещё раз просматривает заметки в планшете, тут же прикидывает, что следует поправить. Он быстро чиркает пару слов на цветном стикере и, наконец-то, встает из-за своего рабочего стола. С удовольствием потягивается, берёт в руки телефон, выключает настольный свет и направляется к неприметной боковой двери, ведущей в просторную ванную комнату. Там, как он слышал, пару минут назад стих шум воды, а значит, Слава уже закончил с водными процедурами.       Мирон сглатывает, в предвкушении. Славу хочется потрогать, заобнимать и вылизать всего и везде. Прошедшую неделю Федоров провёл в Москве, разгребая накопившиеся бумажные дела, начитывая новые треки для готовящегося к выходу весной микстейпа и, заодно, встречался с оргами семнадцатого независимого. Было у них, о чём поговорить. Из этой встречи выросло ещё несколько, из тех — предложение о сотрудничестве с любопытными людьми и интересным для него наполнением. В общем, все по классике: собирался на три дня, а завис на неделю.       Вернувшись в Питер, он ещё день сидел в их «квартире для свиданий», дожидаясь результата пресловутого теста, чтоб не притащить заразу домой. И все это время где-то на подкорке зудело: Славка, с которым они провели последние полгода буквально бок о бок, слипшись, как две макаронины, вдруг выпал из зоны доступа! Это раздражало и, словно фантомные боли в утерянной конечности, злило, и одновременно, будто выкидывало из зоны комфорта.       Перед отъездом в столицу, Мирон очень просил Славку в этот раз поехать с ним, но тот стоял на своём, объясняя — сейчас ему важнее быть с сыном. Они даже повздорили немного и Фёдоров демонстративно обиделся: да как это так, до этого ездил, а теперь что? Не может? Или не хочет? Сын же полностью привык к няне и мог бы остаться под её неусыпным присмотром на пару дней! Да, хоть Павлик уже и не совсем крошка, но ему пока ещё не так важно, кто о нем заботится: родители, бабушка или няня! В общем, дискуссия зашла в тупик, Слава прятал глаза, а Мирон надулся. Дошло до того, что искупав Павлика, Окси оставил сына с няней и демонстративно пошёл спать первым, а утром просто молча уехал. Славу, привычно вышедшего проводить сожителя до двери, даже не поцеловал!       Как и любой великовозрастный эгоист, Мирон сначала считал, что он молодец и сделал все правильно! Еще в Сапсане у него вдруг заныло в районе совести, перед глазами, как есть, встала печальная мордашка Карелина, но он загрузил голову делами, временно заглушив противно зудящий внутренний голос. Однако, хватило его не на долго. Тем же вечером Мирон снова думал над своим поведением, уговаривал себя, будто нечестные инфантильные методы тоже иногда подходят. Так он варился в своём непринятии ещё пару дней, а когда Карелин наконец-то записал ему не просто голосовое, а кружочек, Мирону наконец-то стало по-настоявшему стыдно. Слава оказался в своём решении полностью прав: Павлик сначала был просто вялым и плаксивым, что в последние недели было привычно — виноваты режущиеся маляры, но на следующий день после отъезда Федорова — затемпературил. В такой ситуации няня, которой они доверяли безоговорочно, своими силами бы никак не справилась. Сыну пришлось вызвать врача на дом, а при посещении педиатра всегда желательно было личное присутствие одного из родителей или опекунов.       Слава в тот день даже не позвонил, просто написал смс, чтобы не отвлекать от дел, а Мирон от этого злился на себя ещё больше. Потом все-таки кружок прислал, и Мирон едва сдержал порыв побиться головой о стену. Карелин звучал устало и грустно, Мирон не выдержал и набрал ему прямо из такси, где просидел лишние десять минут, лишь бы только не заканчивать разговор подольше. Только бы слышать родной, уставший и чуть хриплый Славин голос. После их общения Мирон ещё больше скучал и дёргался, раздумывая о том, что в былое время никогда так не рефлексировал.       Мирон грыз себя, прикидывая, как будет заглаживать свою очевидную вину. Конечно, пока он болтался туда-сюда по делам, отвлекаясь на общение с людьми, ещё как-то мог укрыться от чувства подспудного беспокойства, испытываемого и за здоровье сынишки и за самого Славку. День был расписан, но у него оставались ночи на размышления. Они, конечно, помирились и были на связи, и Карелин, по мере появления новостей о здоровье сына писал и наговаривал, если вновь не получалось созвониться. Вот только в этот раз времени на общение было совсем мало, подбивать дела приходилось в рекордно сжатые сроки. Фёдоров, вроде и понимал, что чем быстрее закончит и вернётся, тем быстрее снова окажется с семьей, но и подстраивать весь мир под свои правила мог не всегда. Приходилось считаться с партнерами, у которых тоже была своя жизнь, личная и общественная. Так и прошли семь дней.       Сегодня, едва он переступил порог и увидел Славку, у него буквально заныло в груди. В свежей майке и с чистыми волосами Карелин выглядел как хорошо загримированный вурдалак: его лицо было серым, а кругам под глазами позавидовали бы все панды Китая. При этом он обнял Мирона с искренней радостью и так притиснул к себе, будто уже не надеялся на встречу.       Первым порывом Мирона было закутать Славку в одеяло и не выпускать из постели как минимум сутки! Но он, конечно, вслух подобные глупости озвучить не решился. Смиренно пошёл за зевающим Карелиным на кухню, с аппетитом и не выпендриваясь поел фирменный борщ Ирины Валерьевны, после заставил себя провести обещанные видеопереговоры с Женькой. Он знал всё про свои обязательства, осознавал ответственность и важность планирования, хорошо понимал, прежде чем лезть к Славке с извинительным минетом и сонными обнимашками, здорово было бы воочию увидеть сына. Убедиться, что Павлик полностью поправился за время его отсутствия. Мирон все это понимал, но с собой ничего поделать не мог: очень скучал по близости, даже не столько сексуальной, сколько тактильной. И едва вылез из кроссовок, побросав рюкзак, куртку и перчатки, заграбастал вышедшего встречать его Карелина в крепкие собственнические объятья и целовал куда попало, не желая отпускать. Славка, пахнущий их общим гелем для душа, тихо смеялся, отфыркивался от собственных отросших прядей, а прижимался только ближе, теснее, словно расслабляясь в знакомых руках. — Надо было у тебя оставаться и там с Жекой разговаривать, — спешно уплетая суп, доверительно сообщил Мирон. — Я сейчас о работе вообще думать не могу, честно. — Да что ты говоришь, — устало улыбаясь, невинно произнес Славка. — Неужели, Мирон Янович, есть нечто, способное настолько сильно Вас отвлечь? — Почти неделя без тебя, Слава, и я буквально готов лезть на стену. Особенно учитывая, что сын болел, мы успевали перекинуться только несколькими сообщениями в день и ты был вынужден принимать множество быстрых решений без моей помощи и поддержки. И ещё, — произносит Мирон тише, — прости мой эгоизм и то, что уехал не попрощавшись. Я еблан.       Слава вздыхает, морщится, и от этого кончик его носа будто немного приподнимается. Мирону кажется эта его привычка очень милой. — Есть немного, но я тоже хорош, надо было просто поговорить нормально. Давай больше так не делать, да, Мир? К тому же, я даже рад, что Павлик уже почти выздоровел, и тебя в это время не было, — глядя Мирону в глаза произносит Карелин. — Это могла быть корь или ветрянка, а ты ни тем, ни другим не болел. Во взрослом возрасте оба этих заболевания протекают максимально болезненно и могут иметь весьма неприятные последствия. — Ты же говорил мне, что это просто простуда, — отодвинув тарелку в строну, обескуражено произносит Мирон. — Да, это так. А могло быть все, что угодно. К счастью, я помню, каких прививок у тебя нет, Мирош. В прошлом году, когда приезжала твоя мама, мы с ней детально этот вопрос обсудили, — честно говорит Слава. — Беспокоить тебя раньше времени не хотел. Если бы я сказал, а в итоге, как и выяснилось, у Павлика оказалось что-то рядовое, ты бы только зря нервничал, никуда бы не поехал и потом жрал себя. Или поехал бы и в Москве накручивал себя! — Слав! Я понимаю, накосячил, но не нужно так со мной, как будто я совсем уж конченый мудак, — было начинает Мирон, но Карелин перехватывает его ладони, сжимает в своих. — Я знаю, как сильно ты любишь ваши проекты и как тебе важна их реализация. Едва снимут ограничения, люди, соскучившиеся по концертам, фестивалям, шумным праздникам и вечеринкам, будут стремиться выйти из дома, послушать любимых артистов и потусить. Мне хочется, чтобы ты был готов к этому моменту. Чтобы вы с твоим Табором выдрочили всё, вплоть до последней рекламной афиши, чтобы ты презентовал микстейп и провёл пресс-конференцию, автограф-сессию, устроил солд-ауты на все свои будущие концерты. И чтобы все твои фанаты кончили от счастья, что ты ебешь рэп, даже находясь в тени! А для этого ты должен быть здоров, физически и ментально, ну и относительно спокоен. — Слав, — совсем с другой интонацией, произносит Мирон, и подносит ладони Славы к губам, перецеловывая костяшки пальцев и тыльную сторону. — Я, ох, что ж, кажется, вот и кончилось мое знаменитое красноречие. Помянем. Спасибо, что ты у меня есть.       Славка кивает и улыбается, растягивая губы в широкой, искренней улыбке. Прикрывает глаза, снова кивает. — Добавку будешь? — спрашивает он, не зная, уместно ли будет выдать и без того очевидную ответочку. Про то, что верит в их семью и любит Мирона и про поддержку… — О, нет! Спасибо! Иначе Женёк меня точно не дождётся, — отрицательно качая головой, усмехается Мирон. — Хочу заскочить к сыну и уже оттуда двинуть в кабинет. Вот, только, для начала, иди-ка сюда.       Слава, закусив губу, качает головой, но решает послушаться, встает с табуретки, подходит к Мирону. Тот быстро притягивает его к себе, поднимает свободную мягкую майку и целует живот, трется носом пониже пупка, прикусывает, пуская по Славкиной коже стайку мурашек. — Щекотно! — прищурившись, с придыханием произносит Карелин. — И борода эта твоя отросла, ужас теперь какая колючая! — А я думал, ты любишь, когда щекотно, — намекая на особенности предпочтений Карелина, произносит Мирон. — Вот вечером и проверим, нынешняя длина бороды соответсвует тому, что я люблю или уже нет, — звонок чмокнув Фёдорова в макушку, произносит Слава. — А теперь иди, зарабатывай деньги нам на еду и Фильке на норковую шубу! А то что у нас кот, в вязаном комбинезоне ходит, как нищеброд какой-то! Люди на моих стримах негодуют!       Он отстраняется, убирая посуду со стола. Мирону составляет не малый труд сдержать себя и не шлепнуть Славку по ягодице. — Мне казалось, Филимон — поклонник разумного потребления и может носить только одежду из шкур животных, которыми он питается, — отвлекаясь от мыслей о соблазнительно маячащей перед носом карелинской заднице, произносит Мирон. — То есть, ты предлагаешь ему боа из куриных перьев носить? — подняв брови, и старательно имитируя серьёзные интонации, спрашивает Карелин. — Ну почему же сразу так? Можно, вот, из кролика манто пошить или из рыбьей чешуи, — как ни в чем ни бывало, парирует Мирон.       Слава на эту реплику только глаза закатывает. Шуточки про меркантильного котика у них дома появились после того, как Карелин начитал сначала Мирону, а с его подачи и своей аудитории, текст «Подментованного кота». Поклонники Славы КПСС тут же подхватили прикол. Трек, изначально задумывавшийся как стебный, завирусился в тик-токе, также, как и джингл с доната про «нету хвостика но будет еда». Домашняя шутка вышла из-под контроля, но иронизировать на эту тему друг с другом им это вовсе не мешало.       Слава, тем временем, закрывает баночку сметаны и случайно пачкает палец, который тут же на автомате тянет в рот. Мирон смотрит неотрывно, на полном серьезе понимая, что если он не уйдёт прямо сейчас, у него встанет и это будет проблемой. Он поднимется со своего места и уходит в прихожую, заставляя себя думать о щипаных курицах, стриженых кроликах и прочих несексуальных вещах. Подобрав брошенный рюкзак с ноутбуком, Мирон уходит сначала в детскую, провести немного времени с сыном, а затем в кабинет. Работать, работать и ещё раз работать. Занять мысли чем угодно, только не думать о Славиных пальцах, так удачно у Славы же во рту оказавшихся!

—

      Вечером, закончив все намеченные дела, он будто включается на том же месте: вновь вспоминает как сильно хотелось вобрать пальцы Славика в рот, вылизать и обсосать хорошенько. И не только пальцы. Внизу живота сладко тянет. Отлично, ведь теперь у него есть целая ночь впереди, и он планирует активно реализовать свои задумки.       Мирон заходит в ванну без стука и с явным намерением немедленно начать Славу тискать, но резко тормозит, когда видит его, замершего посреди комнаты в распахнутом халате. Голова Карелина опущена вниз. Со стороны это выглядит так, будто он внимательно смотрит на пол, словно что-то изучает. Окси уже хочет выдать своё присутствие, подойти, обнять и спросить, что же там такого узрел любовник, как вдруг слышит приглушённый всхлип. Слава вдруг зябко ведёт плечами, закрывает глаза ладонями и начинает быстро и неразборчиво шептать отдельные звуки, никак не складывающиеся в слова. — Слав, — отбросив любую игривость в голосе, обеспокоено зовёт Мирон. — Слава, что случилось, что здесь происходит?       Карелин ему не отвечает, продолжая что-то тихо бормотать и глотать слёзы. Мирон медленно, чтобы не спровоцировать развитие истерики, подходит к нему, мягко проводит пальцами по рукам и ладоням, все ещё закрывающим глаза. — Славуш, почему ты плачешь? — спрашивает Фёдоров ласково, сдерживая рвущуюся из горла панику. Он хорошо знает, Карелин — не плакса и заставить его выйти на такие эмоции, в условиях стабильного гормонального фона, может только что-то максимально серьёзное. — Что-то с Павликом? Мамой? Филом? Слав, ты же знаешь, что можешь рассказать мне о любых проблемах, да? Я прошу тебя, дай мне ладони, посмотри на меня, пожалуйста.       Карелин, глубоко вздохнув, наконец открывает лицо, расчерченное влажными дорожками, смотрит на Мирона с огромным сожалением. — Прости, Мир. Я опять всё испортил. Пиздец меня накрыло. Я подвёл тебя, да? Ты ведь и говорить со мной не хотел первые пару дней… Но я так испугался за сына! Это же ненормально так трястись над ребёнком. У него есть мы, няня, целая куча людей, готовых постоянно давать заботу и любовь, но когда он болеет… Он такой маленький и беспомощный, я просто не представлю каждый раз, как ему помочь! — быстро лопочет Слава, шмыгая распухшим носом.       Мирон выдыхает, только сейчас обращая внимание, что замер, пока слушал Славку. Он, почему-то ждал совсем иного разговора, гораздо более неприятного, наполненного болью, обидой и обвинениями, но, видимо, сейчас не время для претензий. Притянув к своему лицу и поочерёдно перецеловав пальцы Славы, вновь, как уже делал днём, он проходится губами по костяшкам. Медленно поднимает глаза на Карелина, и впервые за долгое время не знает, как правильно выразить словами то, что чувствует сам. Весь этот спектр эмоций, прожитый им буквально за несколько минут. — Ты испугался, перенервничал, — начинает Мирон, тщательно подбирая слова. — Тебе, возможно, сейчас кажется, что если ты не всемогущ, значит ты не очень компетентный родитель. Но это не так, Слава! Дети, к сожалению, болеют. Да, мы не можем выяснить у малыша, что и что именно и где у него болит, но в наших руках есть целый арсенал инструментов, необходимых для решения этой проблемы. Ты постоянно был рядом, заботился и ухаживал за нашим сыном и это не менее важно, чем качественное своевременное лечение. И то, что между взрослым эгоистичным идиотом, с которым ты живешь, и вашим годовалым ребёнком выбрал сына, это тоже правильно. Когда я осознал, насколько правильный выбор ты сделал, мне было стыдно отвлекать тебя, поэтому я старался не особо сильно лезть с телефонными разговорами. Сейчас понимаю, надо было звонить тебе чаще. Это не ты меня подвёл, а совсем наоборот. Слав, не надо плакать, пожалуйста.       Карелин смотрит на него во все глаза и, кажется, сейчас вновь разрыдается. Что-то очень тревожное и неприятное скребёт внутри Мирона: вроде он единожды уже понял, в чем именно косяк, но делать новые ошибки опыт предыдущих ему вовсе не мешает. — Так, давай-ка мы с тобой пойдём в спальню, ты приляжешь, а я сделаю тебе горячего чая с мёдом и лимоном, да? Хорошо? — осторожно предлагает Мирон. Он поправляет и запахивает на Славе халат, мягко обнимет широкие плечи. Карелин, вздохнув, кивает, обнимая в ответ и они, не разлепляясь, так и выходят из ванной комнаты.       В спальне Мирон помогает Славе прилечь, накрывает его одеялом и собирается сходить на кухню, как Слава тихо просит: — Не надо ничего, Мир, просто полежи со мной, пожалуйста.       Мирон так-то Славе отказывать не привык даже по мелочи, а сейчас, едва услышав негромкое и так доверчиво прозвучавшее сокращение своего имени, тем более. Он покладисто снимает тапки и спортивки, оставшись лишь в майке и белье, ныряет под одеяло. Слава тут же разворачивается лицом к нему, шустро оплетая тело Мирона своими конечностями, умещает голову в излучину его плеча, утыкается носом под ухо. — Все время удивляюсь, как ты, с твоими длинными ногами, можешь вдруг становиться таким компактным, — проглаживая Карелина по спине, пытается пошутить Мирон. — Это такая суперспособность. Хочу соприкасаться с наибольшей площадью твоей кожи, — тихо отвечает Слава. — Мне было сложно и страшно, Мирон. Я очень стараюсь, правда, но, постоянно боюсь облажаться. Быть не самым хорошим партнером, отцом, разочаровать тебя, разочаровать себя. Мне нужен ты, не уезжай пока, пожалуйста.       Фёдоров не спрашивает и не уточняет, как надолго следует растянуть это «пока». Он с трудом представляет насколько же в действительности перетрухнул Славик, до этого отлично державший лицо, что дошёл до понимания необходимости открыто попросить поддержки. Карелин же, несмотря ни на что, птица гордая, пока не прижмёт, ныть не станет, а тут, сам, сознательно открывается, жалуется. Мирона вдруг одолевает иррациональная радость: его признают равным, его внимания хотят, ему доверяют. Вроде бы они уже год так живут, в согласии друг с другом и активной коммуникации, но примитивный самец внутри него ликует, интеллектуальный еврейский мужчина, впрочем, тоже доволен. Одновременно появляется некое непонимание: что именно Славика напугало так сильно. Мирон намерен поговорить об этом с Карелиным, но явно не сейчас. — Как мне тебе помочь? — задаёт он наводящий вопрос. — Что я могу сделать для тебя, Славуш? — Не уходи, ладно? Даже если ты ещё не все закончил, — просит Слава. — Сейчас нужно сцедить молоко, давай вдвоём, пожалуйста? Так будет быстрее и я просто хочу, чтобы ты побыл со мной.       Мирон кивает. Он понимает все, что имеет в виду Слава под этим своим «побыл со мной».             Когда в этом есть срочная необходимость, Слава умеет собирать грудное молоко очень быстро. За год они пошли мучительный путь от попыток накормить сына грудью, мужской и совершенно для этого не приспособленной, делая это по часам, и едва не заработав гипертонческую атаку Славе, до размеренного сцеживания для последующего употребления грудного молока вполне довольным бутылочной соской ребёнком. Успокоившись, переставший винить себя в бесполезности своих навыков вскармливания младенца Слава, понял алгоритм и порядочно приноровился, а помощь ему по факту стала не нужна: некогда сложная процедура превратилась в ряд заученных до автоматизма, понятных поочерёдных манипуляций. Теперь побыть рядом с собой он просит не для технической поддержки, а скорее с сексуальным подтекстом, предлагая совместить прелюдию и стандартный вечерний ритуал. Вот только сейчас, как очень чётко понимает Окси, совсем другой случай. Славе хочется сопричастности, а не тактильности, не мягких касаний и деликатных, почти невесомых ласк, что они привыкли делить на двоих, а простой эмоциональной близости. — Я могу просто посидеть с тобой или мне сделать что-то большее? — мягко, без нажима уточняет Окси. — Не нужно ничего, — как-то рассеяно и очень грустно просит Слава. — Просто, — вновь вздохнув, словно через силу продолжает он, — не оставляй меня одного, Мирош. Не бросай меня. Я, конечно, справлюсь, но не особо хочется пробовать.       Фёдоров, услышав последнюю фразу, едва не вскакивает. Вот оно! Страхи, с которыми они ещё долго будут бороться и которые он, своим поведением, только усугубляет. Ну что ему стоило не через неделю, а сразу понять: Слава остаётся там, где он сейчас нужен больше! И не хочет ехать в Москву, не потому, что отвергает Мирона, а остаётся ради их сына. — Я обещаю, Слава, пока ты хочешь, чтобы я был с тобой, я никуда не уйду, — крепче обнимая своего любимого человека, произносит Мирон. — Гарантирую: если надумаешь от меня отделаться, это будет совсем не просто! — О, — выдыхает Карелин с нескрываемым удивлением, — серьезно думаешь, настанет момент, когда ты максимально меня заебешь, и я пошлю тебя на хер?! — Смею надеяться, нет, — мягко улыбнувшись, тихо произносит Фёдоров. — Давай поскорее проведём нужные манипуляции, закончим с детским питанием, и снова переберёмся в постель. Пообнимаемся. Хочешь массаж?       Слава кивает, подставляет щеки под мягкие, ласковые поцелуи. Ему кажется, тугая пружина страха, долго сжимавшаяся внутри, медленно выпрямляется, а дышать становится немного легче. Иногда он сам поражается, какие сильные эмоции умеет выдавать в ситуации, где нужно было просто успокоиться, сесть напротив друг друга и предложить Мирону включить голову, разложив всю картину так, чтоб пазл сошёлся. Они оба знают, Мирон в своё время недополучил родительского внимания, ласки и любви, и теперь это знатно портит ему жизнь. Слава старается сделать все, чтобы у их сына никогда не было подобных проблем. Он уже говорил об этом Мирону и они оба согласились, что это правильное решение. Как выясняется, применять некоторые договорённости на деле — не всегда получается сразу. Неделю назад Слава решил тактично промолчать, мягко вернувшись к вопросу Мироновой ревности к ребёнку чуть позже. Но он настолько загнал себя, что теперь говорит вовсе он о проблеме дефицита любви, а выплёскивает словами все то, что успел пережить за последние несколько дней. — Я так боюсь, что с ним что-то случится, Мир. Мне дико страшно быть недостаточно хорошим, некомпетентным, ничего не знающим отцом, — почти неслышно шепчет Слава. — Боюсь быть родителем, который ничего не может дать своему ребёнку! — Эй, а ну-ка, хватит! Ты отличный отец, гораздо лучше меня, например! Постоянно находишься с Павликом, занимаешься его потребностями, заботишься, делаешь все, чтобы он рос здоровым и крепким мальчишкой! Слав, перестань себя в чем-то винить! — твёрдо и как-то по-менторски сурово произносит Мирон. — Я запрещаю тебе даже думать об этом. — Ох, Мирон Яныч, пожаловал, здрасьте-здрасьте, — слабо улыбнувшись, беззлобно подтрунивает Слава. — Вас то тут и не хватало. — А будешь дразниться, я тебя прямо сейчас за жопу прикушу! — в тон ему отвечает Мирон. — По правде говоря я совсем не против, — растерев глаза, сонно произносит Слава, — но, боюсь, укусы придётся отложить до завтра. Сил нет ни на что. — Конечно, — покладисто соглашается Мирон. — Все будет так, как ты захочешь, Слав.       Карелин улыбается, искренне наслаждаясь заботой и поддержкой партнёра. Когда Мирон рядом и они нормально обсуждают возникающие проблемы и задачи, ему действительно не так страшно что-то упустить из виду, недоглядеть, забыть. Слава уверен, его подстрахуют, поддержат, не дадут впасть в отчаяние. В конечном итоге, если смотреть глобально, из них двоих получилась весьма приличная команда.

—

      В четыре руки они справляются достаточно быстро. Мирон, конечно, скорее мешает и отвлекает Славку, но тот наконец-то выглядит хоть немного расслабленным, на бледных щеках появляется лёгкий румянец.       Едва закончив сбор молока, Мирон относит бутылочки на кухню, помещая все, кроме ночного прикорма, в холодильник и возвращается в спальню. Славка, уже натянувший пижаму, намеревается сходить к сыну, поцеловать его на ночь, но Окси перехватывает, тянет обратно к постели. — Павлик уже спит, я проверил, а ты всё равно ещё будешь вставать к нему ночью, не нужно сейчас беспокоить, — поясняет свои действия Мирон. — Иди скорее ко мне, тебе пора отдохнуть.       Славка кивает, смотрит на Мирона с поразительной покорностью в глазах, позволяет увести и уложить себя. Он не перечит, не ерепенится, не прячется за напускной бравадой и не пытается выглядеть бодрее или сопротивляться, полностью передаёт контроль за происходящим Фёдорову. В этот самый момент Мирон отчётливо понимает, насколько сильно Карелин измотан и устал.       Завернув Славу в одеяло, Мирон прижимает его к себе, целует в лоб, гладит по волосам. — Хочешь завтра поедем в басик, поплаваем, сходим в сауну? Или на картинг? Погоняем? Можем просто загород мотнуться, к Илюхе на дачу, например? Он ключи в офисе оставил, пока они у родителей его жены в Подмосковье сидят. Осмотришься у них, вдруг тебе район понравится, прикинем на счёт летнего дома? Подурачимся, слепим снеговика, покатаемся с горки на ватрушках, а потом поваляемся на пледах у камина? — спрашивает Мирон, размеренно поглаживая спину Карелина. — В баню вроде пацаны звали, с ними схожу, на счёт дома, надо со свежей головой прикалывать, а я, пока, не особо. Просто хочу наконец-то проснуться с тобой вдвоём, — сонно отвечает Слава. — И пойти вместе гулять с сыном, и потупить, и пообедать, и целый день целовать тебя и вести себя как собственник и истеричка, не отпуская тебя дальше, чем на шаг. Такой план. Ты в деле? — Непременно. А потом? — спрашивает Мирон, по углубляющемуся дыханию Славки, понимающий, что тот вот-вот заснёт. — А потом ты сделаешь вид, что этого дня никогда не было, и ты никогда не видел, насколько сильно мне порой тебя не хватает… — бормочет Карелин, отключаясь.       Мирон какое-то время все ещё лежит рядом с ним, продолжая размеренные поглаживающие движения и, лишь убедившись, что Слава наконец-то уснул, решается выбраться из постели.       Он находит мобильный Славы, отключает звук всех уведомлений и будильник, а затем забирает радио-няню и выходит из комнаты. Время ещё не позднее, и Мирон, направляясь к Светлане Юрьевне, надеется, что она пока не спит. Фёдоров негромко стучит в комнату няни и, услышав разрешение войти, безшумно открывает дверь. — Извините меня за это вторжение, — произносит он тихими голосом, — есть большая просьба, если позволите.       Женщина откладывает вязание, улыбается и кивает. — Все в порядке, Мирон Янович, я все равно ещё не сплю, присаживайтесь, — произносит женщина, указав рукой на свободное кресло. — Что привело Вас в столь нехарактерное время? — Могли бы вы сегодня ночью полностью взять на себя заботу о Павлике? — указывая глазами на трубку радио-няни, зажатую в его руке, произносит Мирон. — Я помню, что по Вашему контракту, когда оба родителя дома, Вы не обязаны оставаться на ночь, а если и остаётесь, не должны заниматься ребёнком. Это Ваше время для отдыха. Но, я вижу насколько Слава измотан, в том числе из-за моего отсутствия тоже. Я не самый хороший человек, и, возможно, неверно расставляю приоритеты, но сын привык к Вам и знает Ваши руки, голос, а Славке сейчас лучше всего хорошенько выспаться. Я не хочу выбирать, но знаю, что могу доверить Вам того, о ком именно Вы сможете позаботится лучше в данный момент. А сам прослежу за Славой.       Мирон выдыхает последние слова и понимает, что заканчивает вовсе не так, как планировал. Изначально он хотел попросить помощи и предложить за неё дополнительную оплату, но фразы слетают с губ настолько естественно и обезоруживающе честно, что слова про деньги вдруг встают поперёк горла. Мирон знает, их няня — хорошая женщина и отличный специалист, поэтому, надеется на её понимание. Однако, Светлана Юрьевна, неожиданно, даёт ему даже нечто большее. — Мирон Янович, ну что Вы такое говорите! Конечно, оставляйте ваше устройство мне и направляйтесь спокойно спать, — мягко и доброжелательно произносит няня. — Славушка и правда измотался, он от сына почти не отходил, толком не спал, просто лежал в его комнате, слушал, как малыш дышит, не разрешал себя заменить. На силу выгнала, да и то, только один раз! А мне ведь совсем не трудно, да и прививки все у меня есть, если уж о здоровье говорить. Но он такой упрямый, Ваш избранник, — ласково добавляет она. — Идите и не переживайте ни о чем! Я и прослежу, и покормлю и переодену, если нужно. Идите — идите, Вы и сам вон, едва не клюёте носом.       Мирон кивает с благодарностью. Поднимается, думая, узнать ли о ещё одном вопросе, но понимает, что задачи надо решать по мере поступления, а у него самого с планами на отпуск пока ничего не понятно.

—

      Слава вскакивает, рывком выпадая из сна, и первое, что он видит открыв глаза, очертание фигуры Мирона на соседней половине кровати. От понимания, что Окси вернулся и он здесь, что спит рядом и его буквально можно потрогать рукой, Карелин ловит минуту блаженного спокойствия и выдыхает совершенно счастливо. Он уже было ложиться обратно, как вновь подрывается, но теперь в поисках радионяни или телефона.       Пока они жили в Сестрорецке, на берегу залива, в лофте всё-таки произошли некоторые изменения. Кроватку малыша убрали из гардеробной, устроив полноценную детскую комнату напротив их спальни, рыдяшком с комнатой для гостей, куда переехала Светлана Юрьевна. Теперь Слава точно знает, даже если что-то случится с радионяней кто-то непременно услышит плач сына и придёт проверять малыша. В данный момент времени никаких звуков со стороны двери нет, значит Павлик спокойно спит и ломиться к нему не надо. Но Карелин все равно не может быть спокоен, пока не проверит хотя бы дистанционно. Обнаружив смартфон на прикроватной тумбочке, Слава набирает пароль и подключается к приложению, через которое можно подключиться к камере, установленной в комнате сына. Всматривается напряжённо в черно-белый полумрак инфракрасного изображения и видит картину, от которой вновь становится легче дышать. Павлик спокойно спит в своей кроватке, накрытый лёгким тёплым пледом, чуть поодаль, ближе к ножкам ребёнка, растянулся вывернутой дугой Филечка, а на удобном диванчике дремлет Светлана Юрьевна.       Слава с минуту залипает на картинку, а после, выдохнув, блокирует телефон. Он ещё раз смотрит на тихо сопящего рядом Мирона и поднимается. Ему нужна минутка на осознание происходящего. Сумасшествие прошлой недели миновало и все снова начинает налаживаться. Он проходит в ванну, где плещет себе в лицо холодной водой, успокаиваясь. — Так и отъехать не долго, знаешь ли, — говорит Карелин своему отражению. Мужчина в зазеркалье, бледный, лохматый, с беспокойными диким взглядом, не особо похож на удовлетворенного семьянина или счастливого отца. — Давай, поспокойнее, да? Сын выздоровел, мужик вернулся, ласковый, тоже скучал. Приехал: бережёт, разговаривает, понимает. Все хорошо, иди спать, и постарайся не довести себя до паничек, — напоследок советует Слава себе самому и следует обратно в постель.       В конце-концов, думает Карелин, проблемы будут всегда: разные по масштабу и значимости, категорически несвоевременные и требующие усилий к их разрешению. Самое главное, он не один, и вопреки всем его страхам, а так же некоторым недопониманиям, вот уже на протяжении полутора лет Мирон не устаёт подтверждать это как на словах, так и на деле.       Вернувшись в спальню Слава подныривает под одеяло, прижимается к губам спящего Мирона, трется носом о скулу. Он ощущает некую перемену и сначала даже не особо понимает в чем именно она выражается. Зато когда наконец-то осознает, едва сдерживается, чтобы не начать беспорядочно тискать Мирона в порыве чувств. Слава берет себя в руки и просто прижимается ртом к губам спящего Окси. Проводит носом по нижней губе, целует ямку на подбородке, которую он так любит, и которую какое-то время скрывала борода — относительно новая фишечка Мирона. Слава не знает, очередной ли это виток в попытке обозначить свою маскулинность или дань моде, может барбер Федорову посоветовал, он не углублялся. Мирон ничего не сказал, Слава решил не доебывать человека почем зря.       Борода появилась как факт, отросла до определённого уровня, ниже которой Мирон ее не отращивался, была ухоженной, но жёсткой. И неприятно кололась. Слава не ныл и не жаловался, раздражение на коже — мелочи по сравнению с хрупким довольством Мирона очередной своей приколюхой. Ну хочет человек выглядеть как ортодоксальный еврейский клезмер, кто бы шо ему говорил, таки может себе позволить! Почти год борода жила с ними общей интимной жизнью, а теперь — её нет. Слава не знает почему и зачем Мирон её сбрил, но ощущения гладкой кожи под гудами делает его бесконечно счастливым в этот самый момент его жизни. Вот так просто, пусть и на короткое время, а как же уютно и тепло внутри. Очень приятно думать, что растительность покинула лицо любовника ещё и ради большего комфорта Славика.       Сладко вздохнув, он уютно оборачивается вокруг Окси, выдыхает и расслабляется предвкушая: если он верно понял манёвр Мирона, утро у них начнётся вовсе не с кофе…

— хохохо —

— А у нас вообще есть планы, как праздновать Новый год? — рассеяно уточняет Мирон у Славы, во время дневной прогулки.       Он катит коляску со спящим Павликом по заснеженному парку, раскинувшемуся вокруг дворца Юсуповых на Большой Садовой. Слава идёт рядом, соприкасаясь с Окси локтями. Он внимательно следит за сном сына, параллельно поглядывая по сторонам: не мелькнёт ли где-то вспышка телефона. На улице вечереет, короткий зимний день догорел закатом ещё полчаса назад, на их лицах чёрные медицинские маски, оба в шапках и капюшонах, узнать в таком виде ни одного, ни другого, практически не возможно, но Карелин прекрасно понимает, осторожность не повредит. Одновременно Слава думает о графике сна малыша и мысленно прикидывает, успеют ли они дать ещё пару кружочков по парку, прежде чем сын проснётся. Поэтому вопрос, можно сказать, застаёт его в расплох. — Я думал, мы встретим дома, вчетвером с Пашей и Филькой? — тянет Слава, взглянув на Мирона. — Так вроде хотели? Или тебя пригласили куда-то? — Что? Нет, нет. В нынешней ситуации только вечеринки по зуму или дискорду. Просто хотел уточнить на всякий случай, мало ли, может быть ты хочешь загород на пару дней? Я могу организовать, — предлагает Мирон.       Слава кивает: действительно, эпидемия, бушующая чуть меньше года, резко сократила варианты досуга. Он на минуту представляет их с Мироном, развалившихся на тёплом пушистом пледе у жарко натопленного камина где-нибудь в Карельском лесу, или отмечающими в кругу друзей и вздыхает с лёгкой грустью. — Мы хорошо пожили в Сестрорецке, хватит пока природы. — Мне казалось, тебе нравилось проводить время у залива. Сосны, воздух, сейчас это было бы даже более романтично, чем летом и осенью, — продолжает свою мысль Мирон. — Я привязываюсь, Мирош, потом скучаю. Наш дом, он мне очень нравился, даже несмотря на то, что лето было такое непростое, да и дом временно арендованный, — тихо произносит Слава. — К тому же, у меня есть мысли об оформлении лофта и я уже заказал гирлянды, ёлку, набор для украшения и безалкогольное шампанское. Не пропадать же добру? — Безалкогольное шампанское — гадкая газировка. Ты мог бы выпить бокал вина или виски, если хочешь, — предлагает Мирон. — Немного, кажется, можно? — Я не хотел бы рисковать. Молока, конечно, все меньше, но пропускать всё равно не нужно. Вот перестану сцеживаться и непременно воспользуюсь твоим советом. К тому же, мне подумалось, кто-то один точно должен быть совершенно трезвым. На всякий случай.Ты же помнишь, что Светлана Юрьевна уедет тридцатого днём и вернётся только четвёртого? — уточняет Слава и теперь настаёт очередь Мирона кивать. — Помню, мы же вместе доваривались. Надеюсь, мы справимся! — полушутливо произносит он. — Не сомневайся! Наша няня очень сильно помогает и с Павликом и за нами присматривает, но, уверен, ты и я, вместе, как-то сумеем провести пять дней без присмотра опытного специалиста! — улыбаясь, ёрничает Каренин. — А на счёт отмечания — предлагаю, как и было задумано, бирючничать вдвоём. Всё равно любые варианты с гостями в этом году не особо актуальны. Можно будет второго января к маме съездить или Дашку с мелкими навестить, если хочешь? Сейчас везде ограничения, никого нигде не соберёшь, плюс, сомневаюсь, что кто-то из наших друзей будет заинтересован сдать сумасшедший перечень анализов, необходимый для доступа в лофт, где живет наш сын. — Ты считаешь, мы перегибаем? — замерев, серьезно уточняет Окси. — Типа мы те самые фриковатые родители, которые сходят с ума от малейшего чиха, случившегося рядом с их ребёнком? — Нет. На оба вопроса нет, — твёрдо произносит Слава. — Во-первых, у нас в детской с первого дня живет Филя. Мне пятьдесят специалистов твердили, что кот-рассадник микробов и прочих аллергий. Тем не менее, хочу заметить, котик наш, по анализам и состоянию здоровья многим кожаным фору даст. Так что мы определено не из тех, кто держит ребенка в имитации стерильного помещения. Во-вторых, у Павлика в его возрасте всё ещё слишком большой риск схватить любую возможную инфекцию, тем более, ковид никто не отменял. Лично я готов сдавать любые тесты, лишь бы минимизировать возможные последствия для его здоровья. — По-моему, это разумный подход, — соглашается Мирон. — Вот ведь Ирина Валерьевна согласилась и Дашка и Лёля и даже Букер! Тем более, всё это не мы придумали, только выполняем рекомендации педиатров, соответсвующие эпидемиологической обстановке. — Ну, мама вообще очень трепетно относится к здоровью всех своих внуков, у Дашки самой маленькая дочка, а Олечка с Федькой иначе бы просто не смогли приехать к нам летом. Знаешь, Мирон, мне нравится, что мы сходимся во мнениях на счёт важных вопросов, — честно говорит Карелин. — То есть, когда дело касается чего-то действительно значимого. — Я понимаю о чем ты, Слав. И тоже этому рад, — серьезно кивает Мирон. — Здоровье и благополучие малыша должны быть безусловным приоритетом. У меня и в мыслях не было устраивать вечеринку или собирать где-то каких-то внешних людей, если ты об этом подумал. — Ничего такого я не думал, просто, знаешь, иногда меня мучает вопрос: когда ты заскучаешь? Вот так? В отсутствии тусовок, восхищенных взглядов, голубей твоих и знойных телочек, которых среднестатистические рэперы ебут по пачке в день и всего такого прочего? — без тени улыбки спрашивает Славка. — То есть, я хочу сказать, как мне кажется, для тебя все эти ограничения наиболее болезненны. И, если ты хочешь куда-то поехать, к пацанами или есть какая-то закрытая вечеринка, я буду не против остаться дома с сыном.       Тема не простая, но Слава задает свой вопрос без тени страха в голосе. Он серьёзен и собран, видимо, обдумывал ситуацию ни один раз. И сознательно предлагает вариант, не самый приятный для себя, но комфортный для Окси. — Мне вдвоём с тобой всегда очень хорошо и никогда не бывает скучно, — остановившись, и глядя Карелину прямо в глаза, честно произносит Мирон. — Вокруг меня, даже сейчас, огромное количество контактов, проектов, информации. Да, это приносит мне кайф, да, я люблю быть в центре внимания ободряющей толпы, перетереть с пацанами и посмотреть на красивые сиськи, да ты и сам глаза-то не отводишь никогда. — Это что за претензии такие, Мирон? — неожиданно резко уточняет Слава. — Красивая женская грудь эстетичное зрелище. А потом, я посторонних полураздетых женщин, в последний раз видел летом на пляже, мельком и то, в основном это были дамы среднего и старшего пожилого возраста! — Бля, Слава, — прыскает Мирон, припоминая тётушек, умилявшихся им на прогулках с коляской, — ну ты как всегда! Все мои инсинуации заруинил прям на ходу. Вот что ты придумываешь? Телок каких-то приплёл. Я вообще-то хотел про другое тебе сказать! — Не каких-то, а тех, которые мечтают оторвать от тебя самый лакомый кусочек. Откуда фотки твои не глянь, везде какие-то девчонки едва одетые вокруг! — сквозь зубы цедит Слава. — И ты, цветёшь и пахнешь, звезда очей моих, Рэпер Ахумирон! Мирон тихо смеётся, чувствуя иррациональное удовольствие внутри. Прижимается боком к Славке, говорит тихо и мягко почти в самое ухо: — Даже самая горячая девочка в моих глазах и рядом с тобой не стояла. Я везде и всегда помню, кто ждёт меня дома и какое удовольствие мы делим, оставаясь наедине. Чувствовать тебя рядом, знать, что в детской сладко спит наш ребёнок, — всегда более высокий приоритет, нежели какие-то интрижки. Ну, а если нам вдруг понадобится экшн, знаешь, можно же подключить новые девайсы или просто врубить любой рандомный баттл, любой русскоязычной площадки! И, вуаля, мы уже задорно сремся, скуки как не бывало! Лучшая вечеринка на свете. — Ой дурак, — с тихим, довольным фырком произносит заметно довольный и успокоившийся Слава.       Он протягивает руку, придерживая Мирона за локоть, пальцами другой руки приспускает его маску на подбородок, целует Окси в горбинку носа и уголок губ. — Дурак не дурак, а сына ты мне родил. И спишь со мной, и на малейшие ласки отзываешься охотно и стонешь всегда очень сладко, Сонечка. Даже больше не плюёшься ядом, когда слышишь «моя сладкая девочка». И кончаешь раз за разом, исправно. А уж с какой страстью отсасыаешь. Значит, что-то я всё-таки умею делать хорошо, — игриво подмигнув, вбрасывает Мирон. И с удовольствием смотрит, как загорается в глазах Славки азарт вперемешку с предвкушением. — Никак не пойму, каким образом качество секса и минета должно соотноситься с умственными способностями того, кому сосут. — оглядываясь по сторонам, шипит Слава. — Предлагаю эту дискуссию лучше продолжить вечером, когда мы останемся наедине, — добавляет он, внезапно ощущая собственное смущение, смешанное с легким возбуждением.       Казалось бы, Мирон не погрешил против правды, но как же становится горячо внутри, от смеси жгучего стыда, сладкого чувства собственничества, воспоминаний об удовольствии, и терпком соленом вкусе, наполняющим рот после минета. Слава жмурится, отводит глаза. Он мог бы ответить постиронично или просто нахамить: мол, иди ты на хер, со своими мыслеформами, но к чему врать, от их близости с Окси ему попросту сносит крышу. И дело не только в сексе, хотя он и важен. Моральная составляющая порой перевешивает самые крутые оргазмы. То самое «моя сладкая девочка» или просто «Сонечка», сказанное жарким шёпотом на ухо, между лёгкими нежными поцелуями и невинными поглаживаниями, срывают любые заглушки на раз. О, да, это — стопроцентное попадание.       Мирон, тем времени, легко считывает реакцию Славы и улыбается ему широко, но совсем не ехидно, просто по-доброму. Он находит очаровательным, как иногда из самых глубин сознания тертого рэпера Славы КПСС вдруг вылезает стеснительный и трогательный мальчишка. Вот Слава ревниво качает права, и вдруг, смущённо улыбается услышав про хуй во рту. — Не переживай, Сонечка. Никто не узнает о том, насколько ты у меня сладострастная, чувственная, распущенная девочка, — подмигивает Окси. — Это только моё, как и всё, что находится между твоих стройных ножек! — Не честно, ну Мирон! Опять ты дразнишься, — смущаясь совсем по-детски пыхтит Слава. Он подхватывает любовника под локоть и слегка подталкивая вперёд. — Иди уже вперёд, давай, у нас осталось меньше получаса до того, как Павлик проснётся, а по плану ещё тысяча шагов! Они себя сами не находят!       Мирон кивает, покладисто толкает коляску вперёд, размышляя, что времени-то, на самом деле, навалом. Тем более, близится Новый год и, если у них действительно получится повести целых пять свободных дней наедине, без постороннего присутствия, это и правда вполне сможет считаться чудом!

— охохох —

             Мирон выскальзывает из сна плавно, будто перетекает волной. Не открывая глаза он тянется всем телом, поймав момент сытого расслабленного удовлетворения. Поочерёдно напрягая мышцы плеч и спины даёт себе несколько секунд осознать — приятная усталость от недавнего секса, не просто физиология. Ему охуенно хорошо внутри. Просто от понимания, что Слава всё такой же отзывчивый, и вкусный, и покладистый, и бешеный, и ненасытный, когда это нужно. И хочет его так же сильно, как в их первый раз.       Восхитительный.       Мирон привычно тянется обнять Славку, прижаться, почувствовав его голой кожей, но вдруг понимает, что вторая половина постели пуста.       Остатки сонливости и неги слетают мгновенно. Первая осознанная мысль, — опять проспал плач ребёнка, хоть и обещал чаще вставать по ночам, — неприятная. Он возвращается к ней из раза в раз, но все равно, никак не понимает: почему Славка вскакивает от первого хныка, услышанного из динамика радионяни, а ему самому хоть бы хны. Активировав телефон Мирон щурится в экран, загружает приложение, мысленно отмечая, что время близится к пяти утра. Камера в детской транслирует безмятежность и уют: Павлик спит, положив одну ладошку под щечку, второй ручкой прижимает к себе кота. Филимон, видимо, тоже дрыхнет без задних лап, иначе непременно вылез бы из-под лёгкой, но ощутимо давящей детской ладошки. Мирон мыслено выдыхает: Павлика, в отличии от его второго отца, сегодня он точно не проворонил! От этого в груди снова теплеет, и давит особой отеческой нежностью, которая стала ощущаться лишь с появлением собственного малыша.       Поначалу, когда сын только родился, была ведь дикая паника от понимания, ребёнка обратно в живот не запихнёшь! С ним же надо будет как-то взаимодействовать! Как?! Эмоции сплетались в плотный разношёрстный клубок, умная голова советовала применять рациональный подход, горячее сердце бешено стучало, желудок волнительно сжимался, а руки тряслись. Он не понимал, что делать с этим крошечным человечком, получившимся из прихотливого соединения их со Славкой клеток. Мирон никогда и никому не говорил об этом вслух, но сразу после рождения сына его едва не стошнило от волнения и остро появившегося желания свалить куда-подальше. И это учитывая, что в тот самый момент он как раз ждал посадку на рейс в Санкт-Петербургу, прямо в эпицентр событий! Наверное, мог бы сдать билет и улететь хоть куда, возможностей у него уже давно превеликое множество.             Федоров одновременно был счастлив и опустошён, не знал, как теперь строить жизнь, будет ли она раздельной или совместной, согласится ли Слава видеть его рядом. Мирона одновременно раздирало множество противоречивых чувств, но лишь в одном он был уверен: Слава не должен справляться один. К счастью, Карелин и сам был немного растерян, пока осознавал свою новую роль, и это сблизило их ещё больше, помогло Мирону выбрать единственно нужный для него самого путь. И теперь смело мог подтвердить — он был полностью счастлив, каждый раз возвращаясь к своей маленькой семье.       Мирон поднимется, подгоняемый желанием немедленно найти Славу. Буквально несколько часов назад они уснули, потные, перепачканные, измотанные и абсолютно счастливые. После пикировки, произошедшей между ними на прогулке, Мирон настолько завёлся, что едва дождался наступления ночи. Особенно сильно его фантазию подстегнула Славина, брошенная мимоходом фраза, что сегодня презервативы они могут не использовать. Мирон обычно не роптал, смиренно выполняя озвученые требования он понимал ответственность и не думал возражать. Но иногда ему позарез хотелось чуть более острых и ярких ощущений.       Из-за рекомендаций врачей и благодаря тщательному приему необходимых препаратов, полностью отменяющих любой эффект гормональных противозачаточных, внутренние процессы в организме Карелина шли хорошо, гормональный фон все больше выравнивался. Это снимало огромную нагрузку с репродуктивных органов, позволяло железам, щитовидной и поджелудочной, выполнять свои основные функции без дополнительных ресурсных затрат. И налагало на Славу и Мирона ряд определённых ограничений. Так, в обычном режиме, для них стало естественным заниматься сексом с защитой, ведь новая беременность была для Карелина пока что крайне не желательна. Вместе с тем, благодаря всё тому же неусыпному контролю за процессом восстановления, Слава точно знал расписание своих циклов и прекрасно в нем ориентироваться. Карелин был в курсе дней овуляции, в которые они порой ограничивались подростковым петингом и оральными ласками, и, напротив, всегда радостно оповещал любовника о наступлении короткого промежутка, когда им можно было немного расслабиться. Без фанатизма, конечно, о том, чтобы кончать внутрь речи не шло, но специальная смазка, увеличивающая чувствительность и некоторые специальные девайсы, в такие дни значительно разнообразили их секс. Вот и сегодня он намекнул Мирону, что тот вполне может рассчитывать на нечто особенное. За последний год Фёдоров натренировался такими намеками не пренебрегать, сразу же подключал собственные хотелки. Он всегда действовал по-разному, придумывая что-то новое, не уставал удивлять Карелина своими желаниями. То следовал за Славой хвостом, нашёптывая непристойные предложения на ухо, то зажимал того по углам, то оставлял игрушки и писал записочки с инструкциями, как их найти и что с ними делать, иногда наговаривал неимоверно чувственные голосовые, если днём отсутствовал дома. Умел, в общем, завлечь птичку в расставленные силки. Славка, надо заметить, всегда включался, провоцировал в ответ и активно подливал масло в огонь. Как правило, к вечеру они были не просто довольны результатами общих стараний, но и настолько полны предвкушения, что в спальне полночи творилась форменная оргия.       С этими мыслями Мирон поднимается с постели, ещё раз потягивается, надевает спортивные штаны прямо на голое тело, влезает в майку, цепляет тапки, тихо выходит из спальни. Проходя вдоль кабинета замечает полоску света, пробивающуюся из-под двери. Он не сомневается в своих действиях, знает, чем бы там не был занят Слава, Мирон его не смутит и не помешает. Тихо приоткрывает дверь, пренебрегая стуком, — время пять утра, тут лучше по голове себе постучать, и понимает, что сделал всё правильно.       Слава сидит, свернувшись клубочком в углу нового дивана, купленного взамен почившей под натиском их страсти, раритетной кушетки. В ушах у него наушники, на коленках ноут, на подлокотнике блокнот и карандаш. Мирон видит его увлечённый взгляд и закушенную губу, замирает у двери и смотрит, и смотрит, и не может оторвать взгляд. Славка босой, ноги поджаты к заднице, полы туго запахнутого на груди халата, разлетаясь к низу, открывают взгляду узкие лодыжки, стройные икры, острые коленки и восхитительные нежные бёдра, хранящие на себе отметины, оставленные нетерпеливыми пальцами Мирона. И засосы, его же. Фёдоров тяжело вздыхает, он очень остро понимает, насколько сильно одержим этим человеком. Они буквально заездили друг друга несколько часов назад, довели до изнеможения, даже в душ не пошли, так и уснули тесно прижавшись друг к другу, игнорируя смешанную сперму на животах, но нет же, тело снова отзывается на открывшийся вид. Внизу живота теплеет и Мирон усмехается, вспомнив недавний Славкин подкол о телках, которых рэперы всех мастей обязанны непременно сношать в бесчисленных количествах, подтверждая статус альфа-самцов. Слава Карелин — вот единственный человек, которого Мирон действительно хочет на постоянной основе. Он не знает, что за химия между ними, но пока Слава отвечает взаимностью, Мирону не принципиально.       Налюбовавшись, Мирон медленно движется вглубь кабинета, присаживается рядом со Славой. Тот, встрепенувшись, вытаскивает наушники, отставлять ноут на широкий удобный подлокотник, тянется к Мирону. Их губы встречаются на полпути друг к другу, Мирон целует глубоко и нежно, благодарно, прижимает к себе. — Ты чего тут? — спрашивает он, глазами показывая на ноут и блокнот. — Все в порядке? — Да не спалось что-то, ворочался. Мешать тебе не хотел, подумал, можно немного поработать, — зевая, отвечает Слава. — Увидел, что Андрюха онлайн, созвонились вот. Немного о делах перетерли, но больше про детей, конечно, беседовали. У них Ксюшка тоже перцу задаёт, спят по очереди.       Мирон понятливо улыбается. Младшей дочке Андрея и Юры недавно как раз исполнилось семь месяцев и наступил момент прорезания зубов. С ними такое было весной этого года и огромную помощь им тогда оказала Светлана Юрьевна, не только согласившаяся иногда подменять их по ночам, но и охотно бравшая на себя дневные прогулки. Тем самым давая молодым отцам немного вздремнуть. Тогда она только-только освоилась в доме и контакт был налажен не полностью, но, как показала практика, в выборе няни они не ошиблись. — Кстати об этом, — вдруг вспоминает Мирон, — я тут вспомнил, что в феврале будет пролонгация договора с няней. Предлагаю включить пункт о том, что Светлана Юрьевна по договорённости сторон может полноценно подменять нас на полную ночь. Денег соответственно накинем, хорошо проиндексируем в плюс. Как считаешь? — Я в целом обеим руками «за», идея хорошая, да и няня наша всегда готова и переночевать и задержаться, когда нужно. Нам очень с ней повезло. Вот только, как ты пришёл к этой мысли? Будешь смеяться, но я думал о том же! — делится Слава. Мирон вздыхает. Вот оно, пришло, время собирать камни. — Я начну немного не с начала. Твой мужик повёл себя как мудак, Слав. Уехал по делам, хотя мог и отложить на неделю, никто бы там не умер. Довёл тебя хуй знает до чего, думаешь, я не вижу? — произносит Фёдоров, прижимая любовника к себе. — Пока что у меня плохо получается делать тебя счастливым, в основном, нервотрепки больше. И мне хотелось бы подстраховаться. Понятно, везде соломки не подстелить, а Светлана Юрьевна и так не отказывает в просьбах иногда подежурить ночью, но хоть где-то мне хочется сделать все правильно. Чтобы ты мог без зазрения совести оставить сына под ее опекой и пойти спать, когда совсем вымотан, чтобы не стеснялся просить помощи, чтобы не выглядел как свежий покойник. Конечно, тут я хорош, сначала затупил и все испортил, а теперь вот пытаюсь как-то реабилитироваться. Надо же как-то не только половой еблей заботу проявлять, верно? Прости меня, Слав? Карелин выпутывается из объятий, смотрит Мирону в глаза внимательно, словно пытаясь что-то найти, подвох или намёк на шутку, но, видимо, так и не разглядев ничего подобного, начинает говорить. — Мирон, ох, это будет банально, но ведь ты и сам знаешь, я очень люблю тебя. Видимо, есть доля и моей вины в том, что ты, возможно, не полностью это ощущаешь или, может быть, чувствуешь себя на втором месте. Поверь мне, это не так. Но ты взрослый человек, тебе, по идее, проще понять, что уделять внимание в какой-то момент нужно тому из любимых мальчиков, кому это нужнее. Павлик маленький, он же совсем крошка и я, господи, просто не заставляй меня выбирать Мирон. Потому что наш ребёнок это самое дорогое, что у меня есть. Он моя часть тебя, он никогда не будет менее важным, чем комфорт, бабло или чьи-то хотелки, понимаешь? Моя задача вырастить его в заботе и любви, дать максимум внимания, чтобы он не стал таким же поломанными как мы с тобой. Вот чего я хочу для него. Но это не значит, что я не хочу тебя, или отталкиваю. Мне было очень неприятно, когда ты уехал, не попрощавшись. Было откровенно плохо от твоего непринятия моей позиции, ведь я все сделал правильно и логически, и по сердцу. Если честно, я на полном серьезе был морально готов к тому, что ты либо вернёшься не ко мне, либо не вернёшься в ближайшее время вообще. Я боюсь тебя потерять, но если бы мы уехали вместе, а тут что-то случилось, я бы не простил нас обоих.       Слава заканчивает очень сложную для него, наполненную эмоциями речь и отводит глаза, не в силах посмотреть на Мирона. Он ведь прекрасно понимает, Фёдоров содержит в своём составе такое количество зажимов и закапсулированных травм, триггеров, по большей части родом из детства, что причины всех его выходок, мудачества и желание быть везде на первых ролях видны как на ладони. И вести с ним такие разговоры, все равно что сыпать соль на раны. Но Мирон сам говорил об этом, он лично доверил Славе свои секреты и просил не замалчивать проблемы. Сейчас они вновь вдвоём, наедине, и Славе кажется, объясниться необходимо, даже если обоим этот разговор неприятен. Они и так, по обоюдному молчаливому согласию, отложили его, сначала решив проблему на уровне телесного принятия друг друга. Потому что невозможно целовать человека так иссушающе нежно и держать на него обиду при этом. — Я понимаю о чём ты говоришь, сам бы себя сожрал, случись что -то с нашим ребёнком, — произносит Мирон, заглядывая Славе в глаза. — Я, ух, сложно. В общем, давно обдумывал некоторые моменты и принял решение. Не самое простое, но, видимо, необходимое. Женя подберёт мне хорошего психотерапевта, возможно ещё невропатолога или мануальщика, а может того и другого, кажется, настало время проработать детские травмы и познакомиться с собственной ебанцой. Я не хочу просрать нашу семью из-за своей тупой детской ревности или эгоизма, не хочу бояться принимать самостоятельные решения, не хочу вообще больше бояться. Я взрослый и мне похуй на многие вещи, но ломать жизнь себе и людям, которых я люблю, не то, чего бы мне хотелось, Слав. Я планирую работать над собой и, надеюсь, если в этом мне понадобится твоя помощь, ты будешь рядом, хотя, легко, наверное, не будет. — Несколько дней назад, кто-то говорил, — внезапно поймав буддистское спокойствие, произносит Слава, — что избавиться от него будет не так-то просто. Потому что этот кто-то добился меня и не хочет никуда отпускать. Так вот, Мирон, я тоже не хочу никуда от тебя уходить и готов работать над нашими отношениями. Потому что хочу тебя себе, хочу спать с тобой, спорить, обсуждать всякую фигню и важные вещи, растить нашего ребёнка и просто жить, наслаждаться каждым днём, проведенным с тобой. Мы — справимся. Вместе. — Вместе, — эхом отзывается Мирон, замирая. Он сжимает Славку в объятиях и думает, что вселенная выписала ему нормальный такой шанс на здоровую, адекватную жизнь. И не воспользоваться им равносильно проебланить самое важное, что у него есть. Он ведь уже пережил все эти замечательные атрибуты, сопровождающие быт культового рэп-певца: секс, различные интересные наркотики, насилие, бесконечные афтепарти, смерти друзей от передоза, выход из андеграунда на широкую аудиторию. И если против последнего он ничего не имеет, то стимулирующие вещества и непонятные связи точно не стоят отказа от здоровой менталки и адекватной перестройки системы жизненных ценностей в пользу столь вожделенного всеми людьми личного счастья. — А теперь пойдём в постель, Слав. Ноги ледяные опять, ну че ты вот носки не надел, — бубнит Мирон, поглаживая подвернувшуюся под руку лодыжку Славки. — Да я и не подумал, отвлёкся на разговор с Андреем, потом биты слушал от Артура… — Так-так, что за биты? Дашь заценить? — учуяв нечто интересное, с азартом уточняет Мирон. — Если ты пообещаешь немного прикрутить критику, покажу и биты и тексты для нового альбома. Но завтра, хорошо? Пойдём-ка в постель, — глубоко выдохнув, произносит Карелин. — Заодно и погреешь меня, своим горячим волосатым телом! — Блядь, Слава! — кусая Карелина за шею, фырчит Мирон. — Нет, ну а что? Слава не блядь, у нас все по согласию, Слава скорее содержанка! — хитро улыбнувшись, в губы Мирону шепчет Карелин. — А ноги у тебя и правда волосатые, и не только ноги. Вот и пойдём греться! — Так себе панчлайн, если что, — не выдержав, ёрничает Мирон. — Ты без эпиляции тоже не особо гладкий! — Пф-ф-ф, что-то я не припомню, разве кто-то, когда-то жаловался на мои длинные красивые ноги, с волосами или без, или какие-то другие навыки, не связанные с косметологическими процедурами, — опасно сузив глаза, в тон любовнику отвечает Слава, облизываясь и толкается языком изнури в щеку.       Мирон поджимает губы, подхватывает Славу под задницу и тащит прочь из кабинета. Он на опыте знает, если сейчас вылезет Гнойный, этого уже не угомонить. Бывает у Славы такое настроение, когда он будто пытается перепрыгнуть Мироновы «достижения из прошлого секса». Зачастую получается технично, хоть и без изысков, механически. А в их со Славкой коммуникации Мирон все же предпочитает не вести счёт, а получать удовольствие.

— хохохо —

      Декабрь несётся во весь апорт, неумолимо и безвозвратно теряя дни. Однажды вечером, вывалившись из кабинета, где он торчал на очередной рабочей встрече в дискорде, Мирон обнаруживает полностью украшенную ко встрече Нового года гостиную.       У панорамного окна, на декоративном постаменте, стоит небольшая пушистая ёлка, по оконным карнизам закреплены ниспадающие вниз диодные гирлянды. Тут и там, на книжных полках, чайном столике и кухонном острове расставлены отсутствовавшие до сегодняшнего дня в их обиходе керамические подсвечники и маленькие композиции из еловых лап, шишек и матовых красных звёздочек. Входную дверь украшает очаровательный венок, декорированный красным бархатным бантом и всё теми же звёздами, да шишками.       На диване, обложившись коробками с ёлочными игрушками, клеевым пистолетом, секатором и еловыми лапами, дремлет, сложившись в неудобной позе и засунув ладонь под щеку, Славка. У Мирона, при виде этой картины, от нежности щемит сердце. Он и представить не мог, когда Слава упомянул о своих идеях и пожеланиях касательно декора лофта, что заниматься этим Карелин будет лично сам. И ещё, Мирон понимает — он опять всё пропустил. Вот вроде и был дома и даже помог Светлане Юрьевне купать сына, а выглянуть в гостиную, где Славка занимался распаковкой доставленных декораций, не удосужился!       Склонившись над спящим, Фёдоров отводит челку со Славкиного лба, гладит его по щеке. — Зай, — шепчет он с нежностью, пробуя на вкус новое для них уменьшительно — ласкательное, — Славик, просыпайся, пойдём в постель. — Мир? — разлепив сонные глаза, бормочет Карелин, — А ты что тут, у вас же вроде на долго было запланировано? — Мы уже закончили, я помог Светлане Юрьевне искупать, накормить и уложить Павлика и пришёл за тобой, — поясняет Мирон, протягивает руку, приглашая тем самым Славика присоединиться к нему. — Хочешь, я отнесу тебя на руках? — Вот же хрень какая, — сокрушенно вздыхает Карелин, игнорируя смелое предложение Мирона. Он знает, Окси может, буквально на днях таскал его, как принцессу, но мужику-то под сорок! Ещё не хватало, чтоб у кого-то спину защемило! — Я планировал успеть всё украсить, ещё до того как ты закончишь с переговорами! В итоге не доделал, все проспал, а вы ещё и мелкого уложить успели. — Слав, да о чём ты?! — удивляется Мирон. — Я даже не подозревал, что ты сам лично будешь заниматься составлением композиций и украшением гостиной. В прошлом году мы доверили этот процесс специально обученным людям, и я подумал, ты захочешь воспользоваться их услугами и теперь.       Карелин вздыхает, двигается в бок и похлопав рукой по месту рядом с собой, внимательно смотрит на Мирона. Тот, понятливо кивнув, отодвигает коробку с игрушками и ветками, присаживается рядом, разворачивается к собеседнику. — Как ты сам понимаешь, прошлый Новый год и нынешний, два разных мероприятия. И если раньше у всех было очень много возможностей передать некоторые хлопоты третьим лицам, то сейчас, сам понимаешь, без лишних телодвижений мы никак не можем допустить домой ни клининг, ни декораторов. Вот я и подумал, что вполне могу взять решение этих вопросов на себя. Что я, дурнее паровоза что ли? За меня все уже придумал дизайнер. А икебану по схеме собрать или подсвечники по указанному в инструкции порядку расставить, вполне могу. Я, вообще-то, программист, умею по схеме действовать!       Последнюю фразу он произносит с довольной улыбкой, явно немного провоцируя Мирона на словесный пинг-понг. Однако, по выражению лица Фёдорова, тут же понимает, сегодня вечером его ждёт что-то совершенно другое. — Давай-ка, Славушка, отложим изучение алгоритмов на потом? — мягко предлагает Мирон. — Ты хорошо потрудился, все продумал, позаботился не только об уюте, но и о визуальной компоненте праздника. Получилось очень красиво, мне нравится. Логично предположить, что ты немного устал за этот день, поэтому и задремал. Так? — Да, видишь, вот отключился на полчасика, — послушно подтверждает Слава, пытаясь предугадать дальнейшие действия Окси. — Теперь, как я полагаю, тебе следует хорошо расслабиться, чтобы завтра снова быть бодрым и полным сил, для внесения последних штрихов в декор и новых свершений, — положив свою ладонь на коленку Славке, невозмутимо произносит Мирон.       Карелин молча соглашается, наблюдая, как ладонь Окси ползёт вверх, подбираясь к верней части бедра. Мирон замолкает, наблюдая за реакцией Славы. — Вы что-то хотели предложить, Мирон Янович, — облизываясь, уточняет Слава.       Мирон кивает. Ему нравится понятливость и живость, с которой Славка, наконец-то отоспавшийся и хоть немного успокоившийся, реагирует на его маленькую провокацию. Нравится, как быстро он включается в игру, насколько сильна их синхронизация. — У меня действительно есть одна мысль, Сонечка, но для того, чтобы её воплотить, тебе следует пройти за мной, — продолжая гладить бедро Славы ладонью, отзывается Мирон. — Как, Мирон Янович, мысль только одна? — наклонившись поближе к лицу Окси, уточняет Слава, и вновь проводит языком по своим губам. — Тебе хватит, Милая, я обещаю, — почти шепчет Мирон. — Поднимайся.       Слава покорно протягивает руку, плавно встает и следует за Окси, предвкушая нечто приятное и чувственное. Мирон заводит его в ванную, подводит к высокому бортику, на торце которого разложено пушистое полотенце, усаживает и включает воду. — Удобно? — спрашивает он, глядя сверху вниз. Его руки лежат на Славиных плечах, мягко удерживая, большими пальцами Окси невесомо гладит вновь выпирающие косточки ключиц.       Слава кивает, молча глядя из-под ресниц, ждёт, что будет дальше. Мирон ненадолго убирает ладони, трогает воду, добавляет туда пену. Затем вновь возвращает внимание к Славе и принимается медленно его раздевать. Он расстёгивает и снимает толстовку, легко прикасаясь к рёбрам, проводит кончиками пальцев по груди, очерчивая чувствительные ареолы сосков, от чего отзывчивый на такие ласки и кайфующий от щекотки Славка буквально плавится, еле удерживая равновесие.       Едва на Славе не остаётся одежды, Мирон опускается на колени, мягко прикусывает кожу внизу живота, медленно и вдумчиво лижет внутреннюю сторону бедер, пальцами одной руки перебирая поджавшиеся яички, другой мягко гладит поясницу. — Мир, — гортанно зовёт Слава, хватаясь за плечи любовника, — Миф… — Да, это я. Чего ты хочешь, Детка? Сонечка, сладкая моя девочка, просто скажи, чего ты хочешь сейчас, — прочертив языком от основания члена к головке, произносит Мирон. — Я сделаю все, что попросишь. Нужно только сказать вслух. — Возьми в рот, — стонет Слава. Когда Окси беспрекословно выполняет его пожелание, а сильные плечи уходят из-под ладоней, Славе приходится уцепиться пальцами за бортик. И закусить губу, чтобы отвлечься на легкую боль и не кончить раньше времени.       Смотреть, как Мирон старательно отсасывает ему, неудобно сидя на пятках, пока набирается вода, не просто возбуждающе, от этого сносит крышу. Слава старается растянуть удовольствие, но собственная расслабленность, горячий рот и юркий язык, так плотно и хорошо обволакивающие и вылизывающие его член, мало способствуют самоконтролю. — Мир, я почти, — чувствуя, что вот-вот кончит, мурлычет Слава.       Он пытается отстраниться, знает, Фёдоров не особо любит глотать, но куда там. Едва заметив телодвижения Славы, Мирон как будто наоборот, придвигается ближе, принимаясь сосать ещё более интенсивно, оглаживая ствол языком и вовсю помогая себе рукой. Слава будто выпадает из реальности. Кажется, звуки стали глуше, а свет, и без того не особо яркий, и вовсе померк. Он закрывает глаза, сосредоточиваясь на восхитительном чувстве всепоглощающего удовольствия и тихо всхлипнув, отпускает себя.       Мирон, как и ожидается, проглатывает всё до капли, выпускает член изо рта и, напоследок лизнув внутреннюю часть бедра, отстраняется. Он встает на ноги и помогает подняться осоловевшему от удовольствия Славе. — Ты очень вкусный, — доверительным шепотом говорит он Карелину на ухо. — Хочешь полежать со мной в водичке?       Слава опускает взгляд на чашу ванны, наполненную больше, чем на половину, осматривает пенные пики, поднявшиеся у крана, медленно кивает. Его внутренняя нерпа едва не урчит от восторга: отмокнуть в конце дня — это не то, что каждый из них может часто себе позволить, а уж вместе с Мироном и вовсе получается раз в год.       Мирон снимает майку и спортивные штаны, отбрасывает в строну боксеры, после выключает воду и переступает бортик, а затем уже подаёт руку Славе. Они устраиваются по очереди: сначала Мирон, повыше, так, чтобы было удобно сидень, опираясь на покатый выгнутый край, после, немного поджав свои длинные ноги, между разведённых коленей Мирона размещается Слава. Чуть ёрзает, в поиске оптимального положения и довольно выдыхает, наконец-то заняв наиболее удобную позу. В довершении он укладывается затылком на перекат Миронова плеча, подставляет губы для быстрого мокрого поцелуя.       Свет, и без того неяркий, с хлопком ладоней — гаснет, оставляя только диодную подсветку, идущую по контуру потолка. Мирон чувствует, как расслабляется в его руках Слава и решает дополнительно простимулировать процесс, оставляя на его затылке и виске, — местах, куда может без напряга дотянуться губами, — короткие мягкие поцелуи. — Тебе комфортно так? Здесь? — спрашивает он, когда Слава переплетает их пальцы. — На удивление да, — не открывая глаза, спокойно произносит Карелин. — Вот уж, наверное, не предполагала Диляра, когда обустраивала это любовное гнёздышко, что в её будуаре ванну будет принимать длинноногий лось, к тому же твой любовник.       Мирон внимательно ловит каждое слово в рассуждениях Славы, пытаясь распознать в его интонации хоть что-то, напоминающее обиду или злость, но слышит только обыкновенный тембр. Он хорошо знает Славу и его заходы к колючим ревнивым разговорам, и, кажется, сейчас время обычной неспешней беседы. Однако, на всякий случай, Федоров предпочитает уточнить. — Ты все ещё злишься, что мы живем в этой квартире? — Сейчас уже нет, — задрав голову так, чтобы видеть лицо Фёдорова, произносит Слава. — Мы не так много времени тут провели, с учетом лета в Сестрорецке, да и в целом, пыл несколько поостыл. Больше скажу, я привык, нашёл свои плюсы и у меня даже появилась некоторая доля удовлетворения: красивая женщина, дерзкая и яркая, рассчитывала на совместное будущее с тобой и обустраивала здесь все на свой вкус — где-то там, вне зоны твоих интересов, а я, никогда ни на что не претендовавший, — занял её место в твоей жизни, голове и вот, буквально придавил собой сверху. — Ничего подобного, — чмокнув Славу в губы произносит Мирон. — Не ты занял чье бы то ни было место, это я добился тебя: очаровал, уболтал, усыпил бдительность, сделал беременным, задобрил, заласкал, завоевал. В общем, предпринял все, лишь бы ты вот сейчас лежал на мне. — О, Мирон Яныч, — лукаво произносит Карелин, переворачиваясь на живот и заглядывая Федорову в глаза, — мой отважный герой! Ну ты сам виноват, если что. Спас себя от принцессы и притащил в дом дракона! — Чему очень рад! Чувствуешь, насколько сильно? — намекая на свой привставший от их неспешной возни член, спрашивает Мирон.       Слава кивает и чуть подтягивается, когда Мирон, мягко взяв его под челюсть, гладит большими пальцами вновь хорошо обозначенные скулы. — Ты вроде ещё похудел, Слав, — произносит вдруг Мирон укоризненно, — никаких щёчек опять. Тебе так нравится? Специально не набираешь или не получается? Всё в порядке? — Сейчас да, — шепчет Карелин, впечатываясь всем весом в тело Мирона. — На данный момент меня полностью устраивает, не переживай.       Они соприкасаются носами и губами, Слава закрывает глаза, а Мирон целует его тягуче и сладко, вдумчиво, никуда не торопясь изучает горячий рот своим языком. Он знает, Слава любит долгие нежные поцелуи, так почему бы не задобрить это великолепное зеленоглазое чудовище тем, что приятно им обоим. А заняться быстрым родительским сексом они всегда успеют.

— хохохо —

— Уснул? — зачем-то шепотом спрашивает Слава, когда Мирон опускается на разложенный диван в гостиной. — Да, тихонечко посапывает даже, — кивает Фёдоров, оглядывая место их вечерней дислокации. — Насколько сильно тихонечко? — встревоженной мамкой-уткой уточняет Слава. — Совсем тихонечко, пожалуйста, успокойся, — просит Мирон, протягивая ладонь, чтобы переплести свои пальцы со Славкиными. — Всё в порядке, ты же сам слышал, что сказал врач — остаточный отек слизистой пройдёт через пять — семь дней ингаляций. Попозже сам сходишь проверишь, а пока, давай-ка ко мне.       Мирон точно знает, Славка доверяет ему и его словам, особенно если их до этого произносил самый настоящий всамделишный педиатр. А ещё ему прекрасно известно — Слава крайне редко отказывается, когда Мирон зовёт присоединиться, будь то спальня, ванная, приглашение на прогулку, концерт или поход вокруг дома с ночёвкой. Вот и сейчас, Карелин, вздохнув, плюхается ему под бок.       Сегодня у них фальстарт, заблаговременная репетиция новогодней ночи. Завтра в это же время они будут торчать в зуме, чокаясь бокалами на камеру, поздравлять друзей и семью, болтать и тихонько материть уходящий год, желая ему сгинуть со всеми ужасами и страхами, что он принёс человечеству… А потом, если всё будет хорошо, скорее всего займутся тихим, быстрым и чуть приправленным вкусом виски на губах Мирона сексом, оставив сына в детский под присмотром кота и радионяни… Поэтому в ночь на тридцать первое декабря у них, ром с колой для Мирона и безалкогольное вино для Славы, легкие закуски и канапе, задёрнутые шторы, разложенный диван, тёплые пледы, имитация огня в камине, свет мерцающих гирлянд и тихие разговоры наедине.       Журнальный столик сервирован очень нарядно, с композицией из еловых ветвей, цветов и шишек, ведерком для льда и трёхъярусной фарфоровой этажеркой с закусками. — Когда ты только всё это успеваешь? — устроив Славу у себя под боком, ласково спрашивает Мирон. — Точно помню, час назад здесь не было ни намёка на романтику. — Пинтерест и служба доставки творят чудеса, — неловко улыбнувшись произносит Слава. — Ну и деньги ещё, немного помогают. Самую малость. — Ты очень талантливый, мой красивый мальчик, — нависнув над Славой и заглянув ему в глаза, произносит Мирон. — Но врать совсем не умеешь. — О чем это ты? — расслаблено глядя снизу вверх, уточняет Слава. — Ты планируешь заранее, думаешь, выбираешь, — говорит Мирон. — Ты очень стараешься, Слав, хочешь, чтобы было красиво и вкусно, уютно, комфортно. Делаешь это за нас обоих. Спасибо тебе. Просто хочу, чтобы ты знал, я очень благодарен тебе за заботу и терпение и теперь буду стараться говорить об этом вслух. Меня ведь частенько нет дома, а ты вынужден постоянно разрывайся между своими делами, творчеством, заботой о сыне и обо мне, о доме, который тебе не особо нравится, о проблемах, которые не то чтоб совсем только твои. — Да ладно, Мир, перестань, — улыбнувшись, произносит Слава. — Мы ведь решили, что каждый будет делать то, что может и будь, что будет? Вот я и делаю. И ты делаешь, весь декабрь сидишь со мной, следишь, чтобы я спал по ночам, ел по часам и сам встаёшь к сыну.       Они замолкают, глядя друг на друга, в мерцающей огоньками тишине. Мирон тянется за поцелуем, на полпути встречая Славины губы. Терпкий, крепкий вкус рома, разбавленного сладостью газировки, врывается в рот Карелина и он ошарашено стонет, не ожидавший, как ново и незнакомо будет ощущаться остаточное алкогольное послевкусие, спустя два года без спиртного. — Хочешь один глоток? — спрашивает Мирон, показывая глазами на бокал. — Нет, — отрицательно кивает Слава, — мне после столь долгого воздержания от алкоголя и так вполне достаточно. — Ладно, хорошо. А чего ты хочешь Слава? Глобально? — совершенно серьезно спрашивает Мирон. — Чего бы ты хотел от предстоящего года, от жизни, от творчества, от меня? Я не приготовил тебе никакого подарка, но намерен выполнить даже самые смелые желания моего любимого мальчика. — Я думал, твой любимый мальчик — наш сын, — ехидно тянет Карелин. — Конечно да, он мой родной ребёнок, и я его очень сильно люблю, как и его папу, человека, который не побоялся привести нашего сына в этот мир. Я знаю, ты не особо воспринимаешь весь этот зоопарк и планетарные уменьшительно-ласкательные, и разрешаешь только Сонечку, но я бы звал тебя как угодно, если бы это было тебе в кайф. Поэтому да, ты мой любимый красивый мальчик, Заюша моя, и мне, кроме тебя, никто не нужен, Слав. — Херр Фёдоров, ты с одного бокала коктейля накидался что-ли? — всматриваясь в лицо Мирона хихикает Карелин. — Что это сейчас происходит-то? — Не-а, — пожав плечами произносит Мирон. — Ты же знаешь, мне и бутылка чистого не особо много. Просто я захотел сказать о своих чувствах, и сказал. Мой новый психотерапевт говорит, что умение выразить чувства, — первый шаг к принятию себя. Это правильно и я потихонечку познаю искусство отмены самоцензуры. Тем более, мы вдвоём и я хочу говорить всё, что мне придёт в голову. А чего хочешь ты, Слав? Есть у тебя желание, какое-то, может, особенно сокровенное или, наоборот, внезапный порыв? — Отрасти волосы, — откинувшись Мирону на плечо, и облизав губы, без раздумий произносит Слава. — Хочу зарываться пальцами в твои волосы, когда целую тебя при встрече, утыкаться носом в лохматую макушку во сне, оттягивать за челку, если ты снова удумаешь кусаться. Выполнишь или мне написать письмо Дедушке Морозу? — Волосы значит, — удивленно кивает Мирон. — Я думал, ты попросишь переехать из лофта… А вот оно что. Назрело? Давно хочешь? Славка хмыкает, хитро прищурив глаза, подтягивается повыше, шепчет Мирону на ухо: — Когда тебя не было, я плохо спал. Сын болел, да и в целом, я без тебя хуже сплю, это же давно не новость. День мешается с ночью, сам себя не понимаю порой. Одним вечером, после того, как мы уложили Павлика, Светлана Юрьевна буквально заставила меня пойти отдыхать, грозилась позвонить тебе, и я поддался на ее хитрый бытовой шантаж. Сходил в душ, лёг, время не позднее вроде, но как-то непонятно на душе, муторно. Я полез в интернет, копался на ютьюбе и увидел нарезку из вашего баттла с Джоннибоем. Смотрел без звука, мне зачем, я и так наизусть все твои панчи помню. И знаешь что, я залип. Настолько, что глядя на тебя, начал проглаживать себя внизу, представляя, как ты лижешь меня, только темноволосая макушка движется вверх-вниз. Очень завёлся, кончил в два счета и отрубился, проспал до самого утра. Впервые дрочил не на воспоминания о нашем сексе, а на твой медийный образ. — Охуеть Слава, — чуть отодвинувшими и жадно разглядывая Карелина, хрипло произносит Мирон. — С твоими фантазиями не соскучишься! — В этом частично и заключается смысл совместной жизни, — беспечно пожав плечами, отзывается Слава. — Поддерживать друг друга, развлекать, не давать заскучать. Так что, Оксимирон готов к смене имиджа? — Ты точно больше ничего не хочешь, Слав? — на полном серьезе уточняет Мирон. — Свою машину, может? Студию, лейбл? Я могу организовать очень много всего. Есть нечто, без чего ты не чувствуешь себя полностью удовлетвореным жизнью? — Я счастливый человек, Мирош. У меня есть любимый и любящий партнёр, с которым мы постоянно работаем над нашими отношениями, прекрасный здоровый малыш, кот, крыша над головой и возможность не беспокоится о куске хлеба, писать музыку в своё удовольствие. Хоть она и не самая качественная по мнению некоторых, но я очень люблю свои треки! — расслаблено произносит Слава. — Волосы отрасти и бывай дома почаще. Мне, для полного удовлетворения своей жизнью, на данном этапе, не хватает только постоянного присутствия в ней Мирона Фёдорова. — А я хотел сюрприз тебе сделать, — мягко поглаживая Карелина по животу, произносит Окси. — Я буду какое-то время сводить альбом на Шри-Ланке, там многие осели на дауншифт ещё до пандемии. Поедешь со мной поедешь, когда границы откроют? Ты ведь любишь солнышко и тепло. — Вдвоём? — спрашивает Слава, встрепенувшись. — Нет, конечно, — спеша уложить его обратно, качает головой Мирон. — Мы оба с тобой с ума сойдём, от беспокойства. Всех возьмём, и Павлика, и няню и маму. Если Ольга прилетит, можно даже Букера позвать, как думаешь? Они вроде неплохо ладят и ей полезно развеяться после этого её бывшего? Как думаешь? — Букера? Вот это щедро! Не боишься, что он Лёлечку очарует и будет у вашего папеньки вторая сцена Марлезонского балета? — Да нет, ты чего? - совершено спокойно произносит Мирон. - Федька ваш забавный, конечно, но Ольге сейчас нужен именно друг. Не особенно может и харизматичный, зато умненький и забавный. Букер подойдёт! Да и вы с ним сдружилось особенно сильно, после того, как он с Витей расстался…       Слава многозначительно помалкивает. Он и до того не посвящал вечно занятого Мирона, что Федя к ним особо зачастил не после расставания с Гевиксманом, а гораздо раньше. Если говорить конкретно, после первого знакомства с Олей, ещё осенью девятнадцатого. Конечно они и со Славой достаточно плотно общались: Букер, живший буквально в соседнем доме, охотно присоединялся к прогулкам с Павликом, заполняя собой нехватку живого общения для Карелина. Они обсуждали новости, свои планы и будущие альбомы, договаривались о совместках и потом писали фиты, вместе ездили на студию. Порой, под настроение, Славка просто звал друга, уже больше года, как и он сам, бывшего в завязке, пообедать вместе и выпить по чашке любимого обоими чаю.       Федя приходил охотно. Его тяготило расстояние и непонятки в собственных отношениях, где Витя вроде и хотел чего-то большего, нежели ни к чему не обязывающий роман, но никаких предложений или попыток обсудить жизнь на два города не делал. Букер иногда скупо оговаривался, что чувствует себя брошенной женой, при этом кривился, будто слопал лимон. Вот только это всё уже было после личного знакомства Федьки и Олечки. Получается, доподлинно не известно, так ли сильно повлиял на отношения Вити и Федьки локдаун, заперший их вдвоём в Московской квартире СД? Или свой вклад внесла очаровательная Ольга Фёдорова, с которой впервые Федька увиделся в квартире у Славы, после выписки, и мягкий шлейф её природного обаяния? — Если без шуток, отдохнуть было бы не здорово и мне, да и тебе самому. Я вот никогда не видел океан, да и вообще, кроме Англии, когда с тобой летали, и Тая сразу после баттла, никогда и нигде особо не был, — тактично съехав с темы отношений своего друга Букера и Мироновой младшей сестры отвечает Слава. — Хочу. Давай и правда поедем все вместе. — Славка, — поддавшись внезапному порыву нежности шепчет Мирон, подминая Карелина под себя, — Славка… - Не, ну а что? Я содержанка или где, - игриво бубнит Карелин, подкатываясь под бок Мирону. Тот устраивается сверху, начинает хаотично целовать лицо и шею Славы, едва различимо шепчет нежные глупости. — Волосы, Мирон Яныч, — глупо хихикая, и кайфуя от влажных поцелуев и горячих пальцев, вовсю наглаживающих его в разных местах, бормочет Слава. — А ещё, знаешь, что? — М-м-м? — тянет Мирон, не отрываясь от своего интересного занятия. — Оторвись на секунду, Мирон, посмотри на меня, — вдруг просит Карелин совершено серьёзным тоном. — Это важно. — Ты пугаешь меня такими резкими переходами, Слав, — честно говорит Фёдоров, приподнявшись на вытянутых руках над распластанным под ним любовником, — что такое? — Пообещай мне, только давай вот честно, что в следующем году выпустишь этот свой ебучий микстейп! Мирон замирает, хмурится, пытается понять, не ослышался ли? — Серьезно, Слав? Сейчас ты о микстейпе моем думаешь?! Прям вот пока я тебя между ног наглаживаю и едва ли не пол-мира предлагаю? — продолжает возмущаться Мирон. — Нет, ну а что такое? Ты сам мне рассказывал, что по древней английской традиции, обещания данные в канун наступления нового года нарушать нельзя! — сохраняя нейтральное выражение лица вещает Карелин. — И хомячкам твоим радость и я буду постоянно держать в голове эти восхитительные эпитеты, про хуй, который твёрдый, как холодный чизбургер и крепкий как хозяйственник. Заебись же, Мир? — Кажется, какой-то рэперок совсем от безнаказанности берегов не видит! По-хорошему прошу тебя, замолчи свой рот, Славик! — хищно произносит Фёдоров, потихонечку втягиваясь в затеянную Славкой игру. — А то что ты мне сделаешь? Своей Зае, Сонечке, маленькой сладкой девочке? — нагло улыбнувшись, спрашивает Карелин, плотно зажатый в захвате рук Мирона и придавленный им же сверху. — Я отвезу тебя в квартиру на Московский, свяжу, закреплю на кровати ремнями, и трахну в жопу без смазки. Не разрешу тебе кончать и будут драть часами, — медленно произносит Мирон. — Ты будешь стонать и пытаться умолять, чтобы я разрешил тебе спустить, но, увы, во рту у тебя будет кляп и я ничегошеньки не пойму. Ни одной твоей просьбы, Зая! Вот тебе мое новогоднее обещание. — Звучит заманчиво, — кивает совсем не напуганный перспективой Слава. — А микстейп? — И микстейп. Будет играть все то время, пока твоя многострадальная жопа будет отвечать за острый, шипастый и очень распущенный язык, — обещает Мирон. Слава делает вид, что задумался, пока Мирон с напускной суровостью нависает сверху. — Нет, подожди, мы так не договаривались! Никакого саундтрека! Мирон!!! Я не выдержу такой степени заполненности, — сложив бровки домиком шепчет Слава, срываясь на тихий смех.       Мирон, устав зажимать плечи Славки локтями, опускается рядом, тоже похихикивая. Идея немного подраконить друг друга по фану ему всегда заходила, да и Славка обычно никогда не был против. Вон как за его камбек в рэп-игру борется, буквально, жопу не пожалел! Последнюю фразу Мирон произносит вслух и они оба начинают тихо ржать, вжимаясь носами и губами друг в друга. — Хочешь перекусить? —отсмеявшись и обозрев через плечо Мирона журнальный столик, спрашивает Слава. — Там есть маленькие бутерброды с бужениной и канапешки, как ты любишь: креветочка, оливка, твёрдый сыр? — Обязательно, но попозже, — отвечает Мирон. Он, удобно устроившись на боку, легкими невесомыми движениями поглаживает славкину грудь. Проходится кончиками пальцев по затвердевшим соскам и ощущает как сводит скулы от желания поочерёдно взять их в рот. — У меня сейчас совсем другие планы. Иди ко мне…

—

… — Микстейп и волосы, да? Мирош, пообещай, — сонно бубнит Слава. — Бля буду, Заюш. И волосы и микстейп, и отращу и начитаю, раз тебе этого не хватает. Все, что захочешь. А теперь спи, — зевая во весь рот, шепчет Мирон. — Угу. — Вот и хорошо…