Мой любимый цветок

— Я болен ханахаки, — закончил я, тяжело вздохнув. Я не мог предугадать реакцию Эш, но она лишь недоуменно вскинула бровь и переспросила: — Хана… Чем? — Ханахаки, — повторил я, — Болезнь, из-за которой сквозь меня прорастают цветы, — для убедительности я закатал рукава на толстовке, показывая девушке кровоточащие раны и голубые цветочки, расположившиеся в них. Выглядело довольно красиво, но болело ужасно. Брюнетка молчала, я тоже. Так продолжалось ещё некоторое время, за которое я успел представить самое худшее развитие событий, но вместо ожидаемых насмешек в свой адрес девушка только робко спросила: — И из-за чего это у тебя? — Из-за неразделенной любви, — ответил я. Звучало все это, как полнейший бред, и я это понимал, но все равно говорил правду. — В кого же ты тогда влюблен? — спросила Эш, смутившись, однако, внимания на это я не обратил. — В Ларри, — сказал я тихо, вздохнув. Пусть мы и были только вдвоём, признаться громко в том, что чувствую, я не могу. Кэмпбелл как-то погрустнела. Я хотел спросить, что же такого сказал, что случилось, но после имени Джонсона в горле вновь закололо и последнее, что я смог сказать, прежде чем меня вновь пронзило невыносимой болью, так это: — Чёрт, уходи… — однако, брюнетка не двигалась с места, наблюдая за тем, как я пытаюсь аккуратно приподнять протез и как вместе с кровью на пол падают голубые цветочки. Я задыхался, слезы выступили на глазах, пытался держаться из последних сил, но ничего не выходило. Мне было стыдно за такое моё состояние перед подругой. Становилось хуже, боль была сильнее, и я ещё раз прохрипел севшим голосом: — Эшли, пожалуйста… Уходи… — она словно очнулась, пообещала обязательно зайти потом и ушла.       Оставшись наедине с собой, я смог нормально откашляться, сняв протез. Приступ стих, я медленно прошёл в ванную, бросил лишь мимолетный взгляд в зеркало и ужаснулся.       Сквозь шрамы на моём лице тоже начали прорастать эти чёртовы голубые цветы!       Они уже вовсю цвели на самых крупных ранах, понемногу закрывая собой моё настоящее лицо, если его можно так назвать.       Мои голубые волосы были практически в один тон с этими цветами, потому я не сразу заметил, что мелкие голубые соцветия уже и в волосах. Я, в прямом смысле, цвел. Цвел и умирал от боли из-за этого цветения.       Каждый шаг давался через силу и, кажется, моё убитое состояние утром не было связано с недосыпом. Это все болезнь. Болезнь, которой меня наказали собственные чувства. Болезнь, которая забирает все силы. Болезнь, которая медленно убивает меня изнутри.       Лёжа в кровати и выпив уже вторую таблетку обезболивающего, я лишь молился, чтобы Эш ничего не рассказала Ларри. Дотерплю до операции, и дальше будет всё так, как прежде. Я верил в это…       И только на этой вере мне предстояло продержаться следующие сутки.       Я спал урывками по три часа, а иногда по часу. Тревожно просыпался, оглядывая затуманенным взглядом комнату, выпивал опять таблетку и продолжал мучиться.       Болезнь прогрессировала. Цветов становилось все больше, а любые мысли о Ларри сопровождались болями во всем теле.       Пару раз случались приступы кашля, а за ним и удушья. Всё, что было надето на меня — испачкано кровью, как и те вещи, что находились рядом. И везде лишь цветы…       Я не помню уже, как именно, но я дотерпел до следующего дня, игнорируя сообщения и звонки друзей. Два раза, я точно слышал, ко мне кто-то стучался, но я так и не смог найти в себе сил, чтобы встать. Я копил их для предстоящего похода в больницу.       Так, ранним утром, прихватив все необходимые документы и приведя себя в относительно нормальный вид, я отправился на операцию. Мне было уже не страшно. Лишь бы все это поскорее закончилось… Я уже не раздумывал над правильностью своего решения. Любить оказалось слишком больно, и я уже не мог этого вынести.       Пришло время распрощаться с ужасными и прекрасными голубыми цветами, постоянной болью и чувствами к Ларри Джонсону. Уже совсем скоро я не буду его любить. И все будет хорошо…