Мой любимый цветок

      Я шёл медленно. Сам не знаю почему, ведь мне не было страшно.       Наверно, в глубине души я просто надеялся, что вот-вот сзади раздастся знакомый голос, тёплые, пусть и слегка грубоватые, руки коснутся меня, и болезнь уйдёт, оставив после себя только горстку цветов в руках.       Вообразив себе такую идеальную картину, я просто не мог больше выкинуть её из головы. И мне стало настолько плохо от собственных мыслей… И снова чёртов кашель.       Уже не впервые я радуюсь, что на моем лице протез. Никто не увидит моих слез горечи и отчаяния. Я плакал беззвучно.       Ни одна операция не обходится без побочных эффектов. Таким образом, отказываясь от чувств к Ларри и мучительной смерти, я отказываюсь от чувств вообще. Я больше не смогу искренне радоваться, смеяться, плакать и даже злиться, кричать на эмоциях. Будет лишь пустота и тишина в душе.       Интересно, сколько я протяну, живя такой жизнью? А может, все же, есть другие способы, которые неизвестны врачам?       Нет. Сомневаюсь, что это мне чем-то теперь поможет. В конце концов, выбор сделан.       Я уже вижу обшарпанные стены, выкрашенные в белый, который посерел от времени. Вижу пару врачей, стоящих в стороне и раскуривающих сигареты. Вижу людей, которым тоже плохо. Всем. И по самым разным причинам.       Вот, например, отделение покидает какая-то женщина. По лицу её текут слезы. Быть может, сегодня ей был поставлен неизлечимый диагноз? Может быть показано длительное и болезненное лечение? Сложная операция, которая не даёт шансов на успех? А может, кому-то из её близких грозит опасность?       Я никогда этого не узнаю. Мир слишком большой, чтобы обращать внимание на историю одного человека. Разные люди, разные судьбы. И у каждого свои проблемы, свои переживания. Увы, но нам не суждено этого понять, ведь многие не видят дальше собственного носа. Они озабочены лишь тем, что происходит в их жизнях. И никто не имеет права их винить в этом. Просто хоть иногда стоит задаваться вопросом, а не нужна ли кому-нибудь рядом помощь? Быть может, что-то происходит прямо рядом с вами! За вашей спиной могут гибнуть люди, которым вы ещё могли бы помочь… Стоит задуматься.       Ведь так же погибаю и я. В школе никто даже ничего не заметил, лишь только самая близкая подруга обратила внимание. Но я сам не захотел впутывать её, прогнав тогда. Впрочем, я не жалею. Хуже, чем умирать самому, может быть только смотреть на того, кто медленно умирает.       В больнице все так же пахнет спиртом и кровью, раздаются приглушённые голоса. Холодный свет ламп раздражает глаза, заставляя вновь появиться в моей голове трусливое желание сбежать и найти другой способ, но я подавляю это в себе. Просто хочу жить…       У кабинета нас всего трое. Я, мальчик со сломанной рукой, и женщина у которой замотаны запястья в окровавленные лоскутки ткани. Я последний в этой очереди к здоровой жизни.       От скуки рассматриваю собственные документы. Вот врачебная выписка из роддома, я тогда был только 51 см в длину. Вот первый год наблюдений. Все было хорошо. А вот спустя три пустые страницы заключения по поводу моего, теперь уже изуродованного, лица. С фотографиями. Сейчас это выглядит менее жутко, ну или я просто привык. Выписки из психиатрии, заключения ещё нескольких врачей, обязательные осмотры, разные надписи, которые я не могу разобрать. Страницы пестрят различными печатями и подписями из разных больниц. Все это было так давно, казалось бы… Последним документом в медицинской карте была справка о моей вменяемости и рецепт на снотворное. Для завершения столь чудной картины не хватало только направления на сегодняшнюю операцию, которое должно лежать в кармане джинс.       Я сунул руку, чтобы достать, наверняка, помятую и потрепанную бумажку, но ничего не нашёл. Стоп, что?! — Да где же…- тихо возмущался я, оьыскивая все карманы, которые есть, но в них тоже было пусто. Я сначала запаниковал, а потом подумал, что не так часто в практике этого врача встречаются люди, кашляющие цветами. Он запомнил меня, однозначно.       В скором времени, зашла та самая женщина, и я остался в гордом, а может и не очень, одиночестве. Я просто смотрел в стену, пытаясь запомнить, каково это… Чувствовать… На случай, если я вдруг и правда больше не смогу этого сделать.       Взгляд медленно переходил от одной трещины в стене до другой, проводя незамысловатые дорожки и задаваясь вопросом, через сколько это здание рассыпается в пыль… Вряд ли я доживу до этого момента.       Наконец, дверь открывается. Женщина уходит. Вхожу я.       Врачу хватает лишь одного взгляда на меня, чтобы узнать. — Это вы, мистер Фишер, — сказал он со вздохом, — Ну, как вы? — Плохо. Я готов к операции, — хрипло произношу я. Эти слова дались мне тяжелее, чем я думал. — Признаться, я надеялся вас больше не увидеть здесь. Вы точно испробовали все? Любовь — дело тонкое… — рассуждал доктор. Я не слушал его. Любое упоминание даже любви отзывалось какой-то болью внутри. — Я сделал все, что смог, — не мешал Ларри наслаждаться жизнью без меня, например, — Я хочу избавиться от этого.       Мужчина рассказывал о подробностях проведения самой операции, о возможных побочных эффектах, помимо потери чувств. Обо всем, что касалось дела. У меня тряслись руки. Словно сама болезнь говорила в моей голове, призывая отказаться. Но я стойко выдержал войну с собой и поставил свои подписи в нужных документах. Пути назад уже нет.       Мне сказали прийти ровно через час на регистратуру. А пока можно сходить за вещами, чтобы с «комфортом» устроиться в палате.       Я шёл, низко опустив голову, совершенно не замечая ничего вокруг, пока у выхода с территории больницы не показалась знакомая длинноволосая фигура, которая стремительно двигалась ко мне. — Ларри? — поднял я затуманенный взгляд, пытаясь разглядеть издалека, кто же это. А был ли это в самом деле Джонсон? Не знаю, но даже если и был, то он появился, вероятно, уже слишком поздно. Меня пронзило болью и последнее, что я помню, так это как мир потемнел. Больше я не властен над собственным телом.