Обещание

Полицейский глайдер, беспилотная хищная рыбина с тесным салоном и мощным двигателем, доставил их в космопорт патриарха, имени которого Стах так и не смог запомнить. Что-то на «А». Впрочем, у эхмейцев что ни имя, то на «А», если не на «К». Кейяре Кэйлани за всё время пути не произнёс ни слова. На короткое Стахово: «Как ты?» — ответил коротким пожатием плеч. Разве что позеленевшее фарфоровое личико да белые, крепко стиснутые губы выдавали волнение. В космопорту, где, как правило, царит чистый дурдом, глайдер в обход всех возможных контролей подкатил прямо под брюхо челнока, коротко и сухо мигнувшего бортовыми огнями. Стах спрыгнул на бетон взлётной полосы, протянул руку кейяре, но тот помощью не воспользовался, легко соскочив с подножки глайдера. В руке он нёс небольшую сумку. Стах с теплотой подумал, что половину этой сумки занимает Маленькая Лапа. Похоже, его кейяре любил путешествовать налегке. Челнок принял их тёплыми неяркими огнями, удобными креслами и чуть слышной земной музыкой в невидимых колонках. Стах запер их нехитрый багаж и проследил за тем, чтобы кейяре пристегнулся к креслу. Заговорщицки подмигнула приборная доска, выбросив на дисплей горстку ненужных сведений: температуру за бортом, время полёта, координаты космопорта. Кейяре нарушил тишину: — Ты будешь управлять челноком? — Нет, Кэйлани, — ответил Стах. — Челнок управляется автоматически. Он запрограммирован на стыковку со станцией. Но ты не бойся, Лапа, если что, я перехвачу управление. Я такие водил сто раз. Это не сложнее глайдера. — Я не боюсь, — тихо ответил кейяре. — А почему же такой кислый вид? Жалеешь, что согласился? Ещё не поздно вернуться домой. — Нет, я не хочу возвращаться, — оживился кейяре. — Просто здесь нет окон. Я думал, увижу, как мы взлетим. — А мы уже взлетели, — засмеялся Икеда. — Вот видишь, а ты и не заметил. — Как же так, — изумился Кэйлани, — а перегрузки, а ужасы всякие? — Это древняя история, Лапа. Теперь каждый челнок снабжён двигателем антигравитации. Он не вырывается из тисков притяжения планеты, как это делали корабли наших прадедушек, он постепенно компенсирует её гравитацию. Мы уже вышли из стратосферы. Вот видишь этот кружок на экране? Это наша станция. И не жалей, что нет окон. На станции в каждой каюте есть иллюминатор. Будешь каждый день наблюдать, как Ла встаёт над Эхмейей. Это очень красиво. Стах немного приврал. Иллюминаторы в каютах станции были не более чем экранами, которые с высоким разрешением транслировали записи с внешних камер станции. Но если бы кто-то взрезал стену, то увидел бы абсолютно идентичную картину, разве что худшего качества. — Вот, посмотри, — продолжал Икеда, — видишь, бортовой компьютер синхронизировался с компьютером станции. Теперь нас ведёт он, тот, что на станции. Вот время до цели: два часа тридцать две минуты. Отклонение от курса — двадцать две тысячных градуса, это вполне приемлемо. Когда подойдём ближе, станция нас подкорректирует. Но я тебе ещё раз говорю: я и вручную смогу состыковаться, если что пойдёт не так. — Ты это делал? — спросил Кэйлани. — Стыковку со станцией под ручным управлением? — Лапа, я восемь лет командовал крейсером, — усмехнулся Стах, немного довольный поводом повыпендриваться. — Я делал это сто раз. И ещё не то. — Ты такой, Стах, — тихо выдохнул кейяре. — Мне так повезло… От такого заявления Икеда немного растерялся. Что тут скажешь? А лететь ещё два часа, и тесно сходятся стены, а за стенами чёрная пустота, мёртвая и жадная, и она высосет из тебя жизнь за мгновения. А значит, нужно заполнить эту пустоту чем-нибудь простым и понятным, немного смешным, немного глупым. — А знаешь, как я попал в космодесант? Чисто по глупости. У нас в интернате работали психологи. Они должны были определить, какая профессия лучше всего подходит каждому воспитаннику… — В интернате? — перебил Кэйлани. — Почему ты рос в интернате? А как же твои родители? Они что же, отдали тебя в интернат? Икеда помолчал немного, пытаясь сообразить, как лучше объяснить особенности жизни на Венчуре, да и в Содружестве в целом. Вот вам история человеческой цивилизации в изложении всемирно известного философа Стаха Икеды, мизантропа и интроверта. Начал издалека: — Ты знаешь, в древние времена наши женщины взяли на себя ответственность за ведение домашнего хозяйства. Их главной обязанностью считалось рождение детей. Детская смертность тогда косила младенцев под корень, и потому женщины рожали чуть ли не раз в год. А если бы они этого не делали, род человеческий пришёл бы к концу. Ведь из десяти новорождённых до взрослых лет доживал один. Мужчины же в это время работали, зарабатывали на жизнь. Но времена менялись, всё больше детей удавалось спасти, люди научились бороться с болезнями. Короче, ты понял. Мы вступили в новое время. И оказалось вдруг, что женщины ничуть не хуже нас могут строить звездолёты, рассчитывать траектории ракет, держаться за штурвалы истребителей. А ещё оказалось, что в некоторых сферах они нам, мужикам, дадут сто миль форы. Они более сильные эмпаты, а значит, лучшие психологи, учителя, терапевты, воспитатели, сиделки. Мужики, конечно, и тут обосрались. Они решили, что женщина, которая готовит, убирает, рожает и воспитывает детей, может ещё пойти найти себе работу и приносить свой заработок в семью. Самое смешное, что эта нелепая идея продержалась несколько поколений. Но рано или поздно женщины задались резонным вопросом: «Какого хера? Почему я должна выполнять домашнюю работу, грубую, грязную и неблагодарную, и при этом пахать наравне с мужем? Почему я должна рожать, уродуя своё тело, насилуя свою душу, соединяя себя навек с другим существом, чтобы разделить с ним его боль, но не его радость? Чтобы дать ему свою заботу, любовь, утренние надежды и ночные слёзы, а потом отпустить его на волю, чтобы никогда больше не назвать своим?» Как всегда, мир людей спохватился слишком поздно. Всё больше женщин выбирали свободу. Им хотелось заниматься скалолазанием, прыгать с парашютом, медитировать на вершинах гор, куда не каждый флайер заберётся, а за штурвалом этого флайера тоже сидела женщина, и ей просто было прикольно: долетит её агрегат до вершины или нет? Но все эти крутые вещи не включали в себя такую хохму, как рождение детей. Конечно, наступил настоящий кризис. Человечество как раз вышло в космос, колонизировало первые планеты: Венчуру, Новую Руссу, Мантеку. А население Земли тем временем стремительно старело и вымирало. Мы, люди, вымирали. Спасла нас лень и своего рода ретроградный конформизм. Какой-то гений придумал концепцию пансионов «Мадонна». Любая женщина в возрасте от восемнадцати до двадцати пяти могла поступить в такой пансион. Там ей предоставлялось полное содержание: здоровая сбалансированная пища, приемлемые жилищные условия, программа фитнеса, медицинские услуги. Обязанность была лишь одна: выносить и родить дитя. После этого можешь идти на все четыре стороны. Или можешь остаться. Те, кто родил больше двух детей, получали кредиты на образование. Можно было выбрать профессию по душе и освоить её, можно было работать на удалёнке. Когда женщине исполнялось тридцать пять, ей выплачивали приличное пособие и давали пинок под зад: иди и живи как хочешь. Многие из них к тому времени рожали по десять детей и выходили из пансиона здоровыми и образованными людьми. Хотя были и такие, кто не приспосабливался к жизни вне стен пансиона. В любом случае программа была просто бомбой. Женщин, желающих пойти в пансионы, было больше, чем того требовалось для воспроизводства населения. Появилась возможность выбирать самых сильных, здоровых, умных, эмоционально устойчивых. Может, и красивых, хотя по мне этого не скажешь, хех… Я родился в таком пансионе, как и большинство венчурианцев. Воспитывался в приюте, где нами занимались профессионалы. Они не могли дать нам эмпатию матери, но зато знали, как научить нас драться, принимать решения, не вешать нос, ставить перед собой цели и их достигать. И ещё они обладали способностью определить, кто из нас получится: врач, учитель, шахтёр, навигатор или политик. Впрочем, воспитатели прислушивались к рекомендациям персональных ассистентов, компьютерных программ. Такой ассистент был у каждого воспитанника прямо с первого дня. Они будили нас утром, напоминали об уроках и проектах всяких, трепались с нами, даже спорили, а на самом деле анализировали наше поведение, успехи в обучении — вообще всё: любимую еду, спорт, какие участки мозга активизировались, когда я дрочил… Кхэм, об этом забудь, не думай. Просто в один прекрасный день мой ассистент, его, кстати, звали Керри, заявил, что профессии, которые принесут мне наибольшее удовлетворение, — солдат, пилот, полицейский. Из чего я сделал вывод, что я адреналиновый аддикт и вообще агрессивный мудак… — Это неправда, Стах, — вдруг прервал монолог Кэйлани. — Ты очень красивый. Ты, наверное, даже сам не знаешь, какой ты. Икеда потерял нить разговора. В его сознании возникла морозная пустота заброшенного грузового шлюза, в которую на цыпочках прокралась странная чужая мысль: Кэйлани считает его красивым. Это не имело ничего общего с объективной реальностью, значит, приходилось признать: кейяре действительно видит его таким. Привлекательным внешне. Спорить с этим было глупо, согласиться — нечестно. От этой нелёгкой дилеммы его отвлёк сигнал бортового компьютера: челнок вышел на орбиту и начал сближение со станцией. Стах оживил панель наблюдения, на которой немедленно появилось изображение станции. Она походила на огромное изящное колесо, тремя тонкими спицами связанное с более громоздкой осью, вздыбившейся иглами антенн. Солнечные батареи по всей поверхности колеса поблёскивали зеркальной синевой хорошо отполированной стали. Ахнул кейяре, рванулся с кресла, и только ремни удержали его на месте. — Это на самом деле?.. — залепетал мальчик. — Я имею в виду, это же не просто картинка, это на самом деле здесь и сейчас? — Да, это изображение с внешней камеры, — пряча улыбку, пояснил Стах. Уж больно забавным казался восторг кейяре. — Сильно увеличенное, конечно. Нам ещё с четверть часа до стыковки. Вот видишь такую полоску на кольце? Это стыковочный отсек. Он для нас откроется, примет наш стыковочный порт, загерметизирует, наполнится воздухом. Давление в отсеке сравняется с давлением внутренних помещений станции, и только после этого нам будет позволено открыть порт. Станция эта стандартная и рассчитана на проживание двадцати членов экипажа и до полусотни гостей. Мы на ней будем вдвоём, поэтому жить будем не во внешнем кольце, а во внутреннем: в середине, видишь? Там рубка, капитанская каюта и каюта первого помощника. Я возьму себе капитанскую, потому что туда выходит связь и прямой контакт с бортовым компьютером. Но и твоя тоже неплоха, побольше твоей комнаты в доме рода, с собственной уборной и душем, ионным, конечно. — Это так здорово, Стах, я просто не верю, я как будто сплю… Я готов там жить хоть в шкафу, хоть в сортире. А может такое быть, что нас туда не пустят? — Нет, Лапа, — усмехнулся Стах, — такого быть не может. Если бы нас не пускали, станция не начала бы протокол стыковки. Вот посмотри: справа от стыковочного шлюза видишь тёмное пятнышко? Это тень от нашего челнока. Смотри, она будет увеличиваться. Ещё ты можешь заметить, как станция корректирует наш курс, чувствуешь, будто кресло немного выскальзывает из-под попы? Это мы начали торможение. — Да, да, я чувствую! — ахнул поражённый кейяре. А вот Стах ничего не чувствовал, он просто видел на приборной панели, как постепенно падает показание датчика относительной скорости. Тень на панели станции разрасталась и, наконец, накрыла собой стыковочный шлюз. Теперь дисплей показывал лишь небольшую часть внешнего кольца, где тёмные провалы обозначились вокруг выпуклой хромово-блестящей крышки шлюза, которая вдруг подалась вперёд и повернулась на сто восемьдесят градусов, открывая чёрную пасть глубокой пещеры. Челнок выдвинул вперёд короткий рукав и в ожидании замер. Относительная скорость упала до нуля. А мгновение спустя станция мягко потянула их на себя, и экран погас, наполняясь бездонной чернотой стыковочного шлюза. Потом их чуть заметно тряхнуло. Кейяре тихо ахнул и вцепился в подлокотники. Как же, не боится он, маленький врунишка. — Это захваты шлюза сомкнулись с нашим портом, — пояснил Икеда. — Они должны образовать герметичное соединение. Вот видишь: здесь, на панели? Зелёный — значит всё путём. А вот датчик давления. Видишь, как оно растёт? Это станция закачивает воздух в шлюз. Экран заполнил текст сообщения на девяти языках. Приятный женский голос произнёс на всеобщем с мягким земным выговором: — Добро пожаловать на «Визу-22», станцию Содружества! Пожалуйста, проследуйте к выходу, обозначенному светящейся дорожкой. Убедитесь, что ваши личные вещи также транспортированы на станцию. «Виза-22» оборудована всем необходимым для жизни, однако мы не несём ответственности за вещи, которые не попали на борт. Приятного пребывания на орбите! Кэйлани торопливо отстегнулся, подскочил к багажной полке и нерешительно потянул за ручку. Стах взял обе сумки и подмигнул кейяре: — Ну что, добро пожаловать на территорию Содружества. Здесь ты у меня в гостях, Лапа. Просто иди за мной и ничего не бойся. Светящаяся дорожка начиналась от двери глайдера и вела вглубь длинного, ярко освещённого коридора. — Вот видишь, — Стах погладил ладонью чуть заметный выступ в стене, — здесь заканчивается стыковочный шлюз и начинается одна из этих спиц, которые ведут во внутреннее кольцо. Как только мы выйдем, шлюз закроется. Челнок будет здесь ещё около часа. Это даст ему оптимальный курс для возвращения в космопорт. — И после этого мы не сможем вернуться? — задал резонный вопрос кейяре. — Сможем запросто, — уверил его Стах. — На станции пять флайеров, фактически челноков, и один крейсер, способный выйти в гиперпространство. — Вот это да… — тихо выдохнул мальчик. — А можно будет посмотреть крейсер? Он похож на тот, которым ты командовал? А до Венчуры на нем можно долететь? Икеда только засмеялся. Восторг Кэйлани казался чем-то, чего никто из них не заслужил: ни станция, ни крейсер, ни тем более сам Стах. Длинный коридор закончился, влившись в коридор полукруглый, плавно изгибающий мягко светящиеся бежевые стены. Стаху пришлось поднапрячь память. Прежде чем они попали в каюту первого помощника, им довелось заглянуть в рубку, в ответ на их появление осветившуюся и замигавшую экранами и панелями управления, потом забрести в кают-компанию, способную принять полсотни людей, и миновать апартаменты капитана. На пороге каюты первого помощника Кэйлани замер, с волнением оглядывая квадратную гостиную с двумя креслами и столиком и альков с довольно широкой кроватью, которую можно было отделить раздвижной ширмой. — Ну что стоишь, проходи, устраивайся, — Стах обнял кейяре за плечи и чуть подтолкнул его, заставив перешагнуть порог. — Вот, смотри, здесь шкаф, можешь положить вещи, вот здесь уборная и душевая. Ну как, нравится? Кэйлани молча кивнул, раскрыл сумку, достал оттуда мишку и в обнимку с игрушкой робко присел на кровать. — А почему за окном так темно? — спросил он очень тонким голосом. — Мы сейчас над ночной стороной Эхмейи, — пояснил Стах. — Планета закрывает от нас солнце, Ла по-вашему. Если бы мы шли по более низкой орбите, можно было бы рассмотреть огни городов. Ну ладно, устраивайся, я зайду через полчаса. Поглядим с тобой, чем нас будут кормить. А потом пойдём на смотровой дек ждать рассвета. Договорились? Кейяре молча кивнул. Капитанская каюта встретила Икеду приглушённым светом, плеснувшим на бежевое ковровое покрытие золотистые лужицы, замелькавшими на панели сообщениями систем станции и всемирно известным сиротливым холодом помещения, в котором долгое время не было живой души. Он забросил сумку в угол, пробормотал: «Заткнись, консерва!» — в ответ на строгое приветствие бортового компьютера станции, отчего-то возомнившей себя звездолётом, вывел на дисплей изображение наружных камер. Привезший их челнок всё ещё торчал из стыковочного шлюза, нелепый, как короткий и толстый член. Проверил настройки системы оповещения, данные о готовности аварийных флайеров, повысил уровень секьюрити с «повышенный» до «экстремальный». Теперь и муха не пролетит мимо станции, чтобы он об этом не узнал. Кэйлани всё так же сидел на кровати, прижимая к груди мишку, будто и не сдвинулся с места. Такой тихий и потерянный, что прямо сердце сжалось. — Ну чего ты, Лапа! — Стах присел перед кейяре на корточки, заглянул в унылую мордашку. — Не кисни. Пойдём посмотрим, что там у нас на камбузе. На кухне, значит. Может, и что съедобное найдём, чем космос не шутит? Нехитрая шутка имела успех: кейяре едва заметно улыбнулся. — Ты говорил, станция может прокормить семьдесят человек… — Так то человеки какие-то, а у меня здесь самый милый кейяре всей Эхмейи, который почти что попал в род Золотых Облаков! Улавливаешь разницу? Пойдём! На камбузе, похожем на операционную, Стах усадил кейяре за стол и открыл сразу с полдюжины упаковок. Некоторые из них начали нагреваться, распространяя разнообразные запахи, другие вырастали в объёме, впитывая влагу из воздуха. Кэйлани попробовал «Телятину с горошком» и отодвинул тарелку, чуть заметно скривив носик, от пахучего угощения «Хек золотистый с картофельным пюре» благоразумно отказался сразу, зато «Овощное рагу "Небула"» смёл почти всё. Но особенно ему понравилась липкая оранжевая размазня под названием «Повидло абрикосовое». — Это вкусно! — радостно сообщил он, размахивая ложкой с прилипшей к ней соплёй. — Что такое абрикос? — Без понятия, Лапа! — отозвался Стах, справившийся с телятиной и теперь доедавший золотистого хека, который и вправду был так себе. — Фрукт какой-нибудь земной. Рассказ о том, из чего в Содружестве делается почти вся еда, он благоразумно решил отложить на потом. Пискнул ручной комм на его запястье. Стах заторопился: — Побежали, через десять минут рассвет! Кэйлани вскочил, но потом обернулся к устроенному ими пищевому беспорядку: — А как же… — Пойдём, потом вернёмся и уберём! Сейчас некогда! Они вышли в полукруглый коридор, Стах взял кейяре за руку и потянул за собой, переходя на бег. В совершенно тёмный полукруглый зал ворвались, будто упали в колодец. Пол, покрытый толстым слоем пенопаркета, пружинил под ногами. — Давай садись, — скомандовал Стах почему-то шёпотом. — Прямо на пол садись, он мягкий. Кэйлани послушно опустился на пол, Икеда сел рядом, подставил плечо, почувствовал, как ласково прижался к нему кейяре, и тихонько обнял юношу за плечи, невидимого, чуть слышно дышащего в темноте. — Смотри прямо перед собой. Сейчас начнётся. И точно. Крохотная сияющая точка возникла в черноте, мгновенно разлилась острым полумесяцем, ярко-голубым изнутри. В расширяющейся, всё более яркой дуге проступила тонкая пелена атмосферы, занялась перламутровым сиянием. Точка стремительно росла, на глазах превращаясь в огненно-белый диск Ла, поднимавшийся над Эхмейей. Свет, родившийся на краю планеты, потёк по поверхности, раскрашивая синие океаны, зелёную сушу и белые облака. Кэйлани тихо вскрикнул и прижал к лицу ладони. Икеда ласково погладил его плечо, спросил: — Красиво, правда? Кейяре резко обернулся к нему и оказался вдруг очень близко, лицом к лицу. Его глаза блестели от слёз. — Это так… Много! — выдохнул-всхлипнул юноша и вдруг коснулся его губ тёплым поцелуем. Икеда осторожно, как ребёнка, погладил кейяре по голове и ответил своим поцелуем, неловким, куда-то в висок. Кэйлани снова вздохнул и спрятал лицо у Стаха на плече. Всё это было слишком для него: слишком много, слишком невероятно, слишком сильно. Но самое смешное, что и для Икеды это всё тоже было — слишком.