Обещание

На смотровой площадке они свили себе гнездо: ограбили несколько пустых гостевых кают и натащили под ситалловое небо целую гору одеял и подушек. Они любили лежать на мягком полу и глядеть на то, как встаёт над Эхмейей Ла, как плывут над планетой белые облака, как зелёные острова рассыпаются по синему бархату морей. Притихший и мечтательный Кэйлани лежал на плече Стаха, а в глазах его отражались звёзды, и Стах томился странной романтической робостью, давно забытой, а может быть, никогда прежде не испытанной. Их медленные разговоры проливались откровенностью, как тихими слезами, не горькими, а лёгкими, лечебными. Так говорят со случайными попутчиками в ночном флайере, с которыми расстанешься поутру на станции, чтобы никогда больше не увидеться. Так говорят с самыми близкими людьми, от которых невозможно защититься, да и не нужно. — А почему ты ушёл из космодесанта? — спросил однажды Кэйлани, будто ничего проще этого вопроса не было на свете. Можно было ответить: надоело, мало платили, в полиции предложили больше кредитов, да и работа полегче… Но почему-то захотелось открыть правду. Рассказать то, о чём в Содружестве должен был знать каждый, а знали очень немногие, да и то знали в основном несвязную херню, как попало слепленную высшим военным командованием. Стах погладил тонкие пальцы, лежавшие на его груди, будто этим прикосновением набираясь храбрости для болезненного рассказа. — Я прослужил в космодесанте восемь лет. Это довольно долго. В восемнадцать — курсант, в двадцать два — командир корабля. В двадцать шесть у меня уже было больше двух тысяч боевых вылетов. — Почему боевых? — перебил кейяре, крепко переплетая со Стахом пальцы. — Разве была война? — И да и нет, Лапа, — ответил Икеда. — Были мелкие стычки с мехавейцами: то они подобьют пару флайеров, то мы сожжем их крейсер. Обстрелы периферийных планет, заложники, захват пассажирского лайнера. Правительства мерились ху… у кого больше кулаки, пилоты хвастались завтрашними победами. Все говорили о полномасштабном нашествии, но оно так никогда и не случилось. А случилось вот что. Мой крейсер оказался на орбите планеты Авалон, только-только вошедшей в Содружество. Страшное захолустье, вдали от всего, никаких особых богатств, жители — гуманоиды земного типа, едва вышедшие на орбиту. В Содружество ведь принимают только космические цивилизации. Вот я там и болтался по совсем неинтересному маршруту, по самым окраинам мира. И вдруг случается невозможное. Прямо перед нами, на расстоянии недопустимо близком от планеты выходит из гиперпространства мехавейский корабль-матка. Не крейсер, не лайнер, не флагман. Такой корабль, который несёт в себе целый флот, целую армию. Истребители, крейсеры, лайнеры. И десять тысяч живых существ. Скажу тебе честно, Лапа, если бы я был поумнее, обосрался бы. А так просто воображения не хватило. Стоял у обзорной панели, как пень тупой, охренел просто. Корабли у мехавейцев сферические, а тот показался мне величиной с планету, он просто закрыл собой весь обзор, его сравнить не с чем было. А я стоял, как во сне, и с места сдвинуться не мог. И только слышу, мой пилот говорит: «Командир, они выпускают истребители. Сейчас разъебут нас нах. Съебываться надо!» А как, куда? Так близко от планеты выйти в гиперпространство невозможно, а их лазеры по-всякому быстрее любого крейсера. Смотрю: точно, вокруг этого огромного шара, будто облака, вьются сотни истребителей. Сотни! Тогда я снял энергию с двигателя, со щитов, с систем жизнеобеспечения, с дополнительных орудий, всё сбросил на башенное. Один выстрел у меня был, а я и не целился особенно. Куда целиться, когда перед тобой идеально ровная сфера? Но я это всё позже подумал, тысячу раз это представлял, много лет подряд, да и сейчас иногда: только закрываю глаза — и вот он передо мной, огромный, охуенно красивый, как во сне… Короче, пизданул я по нему, считай, не глядя. Ударил всем, что было. Как позже выяснилось, попал я им в реакторный блок. У них стартовые двигатели нейтронные. Они настолько были уверены в себе, что даже щитов не подняли. Кто мы для них: мошка против дракона! Но тогда я этого не понял ни фига. Я сначала подумал, что это они нас сбили. На нас будто ураган налетел, нас так закрутило, что я даже не знаю, как мы успели заскочить в спасательную капсулу. Но всё-таки успели. Короче, приземлились как-то на Авалоне этом ебучем, в пустыне. А вокруг конец света, зарево во всё небо, кажется, всё горит: и земля, и воздух. Мы из капсулы не выходили, пока воздух не закончился. Потом выползли, конечно. И оказалось, что ничего не горело. Кроме неба. Мы как будто находились внутри огромного огненного шара, а воздух стал вязким, как вода, столько там было мельчайших, невидимых частиц пыли и пепла… Стах замолчал, снова переживая шок неминуемой смерти и внезапного воскрешения в древнем аду богобоязненных предков. Кэйлани прервал молчание: — А что было потом? Ведь получилось, что ты спас целую планету? Остановил войну? Или нет? Я не помню, чтобы была война, нам бы в храме сказали на уроках. — Войны не было, Лапа, — отозвался Стах. Тёплые пальцы сильно сжимали его руку, будто в поддержку. Вот если бы тогда кто-нибудь оказался рядом и точно так же просто взял его за руку. Но такого человека не нашлось ни тогда, ни после.  — А дальше было вот что. Нас всех четверых арестовали. Но экипаж мой вскоре выпустили, ведь командовал кораблём я и выстрел произвёл тоже я, так что мне и отвечать. А дело было вот в чём: если признать, что мехавейский корабль был агрессором, если они планировали захват Авалона, значит, Содружество должно объявить войну Мехавее. Содружество победит, но сколько будет сожжено кораблей, сколько людей погибнет? Другое дело, если один охуевший капитан дозорного крейсера просто ошибся. Допустим, он увидел чужой корабль и предъявил вполне законное требование остановиться и подтвердить свою аккредитацию. Но, к несчастью, система связи, обычно такая надежная, дала сбой, и корабль запроса не получил, а следовательно, требования дозорного не выполнил. Тот неверно оценил ситуацию и прицельным огнём уничтожил мирный корабль, из-за случайных неполадок системы навигации попавший в зону Содружества. Капитан действовал по уставу, и винить его не в чем, хотя, будь на его месте более опытный командир, невинных жертв удалось бы избежать. Мне так и сказали: «Или война, в которой погибнут миллионы, или ты проглотишь свою хвалёную гордость и тихо-мирно уйдёшь в отставку». А мне тогда пофиг было. Единственное, о чём я мог думать, это то, что я убил десять тысяч живых существ. Десять тысяч, Лапа. Наши военные эксперты выяснили, что именно столько мехавейцев нёс этот корабль… Кэйлани приподнялся на локте, вгляделся в лицо Стаха. Икеда даже подумал: «Что же он видит сейчас перед собой?» — Стах, но они же были врагами! Они пришли убивать! Они, наверное, ужасные, эти мехавейцы… — Они поразительно красивая раса. Настоящие ангелы, ростом с человеческих детей лет десяти и с такими огромными белыми крыльями. Они не умеют летать, но могут очень красиво парить. Могут спрыгнуть метров с десяти и так приземлиться с поворотом… — Да, я помню, было такое видео, — очень сухо подтвердил Кэйлани. — Нам говорили, что они много веков практиковали и продолжают практиковать евгенику. Культивировали себя, как породистых опу. Любых, кто не соответствовал эталону, кастрировали в младенчестве. Я знаю о них. Они могут быть красивыми, но они не люди. У нас их называют кео-малу. Белые тени. — Ха, это ты так говоришь, Кэйлани, — с горечью ответил Стах. — И года не прошло, как все три планеты Мехавеи вступили в Содружество. Весь мир облетело изображение: Председатель Парламента Содружества, высокий мужчина с военной выправкой, и хрупкая девочка с золотыми волосами и белоснежными крыльями… — Я видел этот снимок! — сдавленно проговорил кейяре. Сказал, будто выплюнул: — Это такая приторная, дешёвая ложь! — Многим понравилось. Большинству даже. Зачем воевать, если можно без единого выстрела присоединить к Содружеству целую империю. Кэйлани вскочил, уставился на него сверху вниз, будто копьем к полу пригвоздил: — Но один выстрел всё-таки был! И его сделал ты! Сел и Стах, потёр ладонями лицо. И зачем он всё это рассказал мальчику? Да, надо было сказать, что в десанте мало платили… — Да ладно, Лапа, я ни о чём не жалею. Я и второй раз так же поступил бы. Куда бы я делся? Да мне в полиции больше нравится. И то, что в меня не тычут пальцами на улице, меня тоже вполне устраивает. А Кэйлани вдруг оказался рядом, сбросил его ладони прочь, обхватил лицо и крепко прижался к губам. Стах почувствовал на щеках влагу: чьи это слёзы, зачем? Ведь всё уже давно прошло, и всё реже снится ему сияющий шар в водопаде разноцветных искр, и он почти забыл, как вдыхал пепел десяти тысяч жизней… С тихим стеклянным звоном падали бетонные стены, весенними ручьями бежала стужа вековых ледников, и, может быть, где-то там, невозможно далеко, ещё жила его мама, но и у неё не могло быть таких нежных губ, таких сильных рук, и даже она не смогла бы так доверчиво открыть ему сердце, как это сделал его мальчик, его спасённый, его спаситель. Они лежали под светом чужих звёзд, и под ними голубым китом в чёрном океане проплывала светлая планета, а Стах, будто в тёплом озере, купался в странном чувстве, что вот именно сейчас всё наладилось и ему больше никогда не понадобятся ни стены, ни льды, ни другая такая же фигня. Опомнился он лишь тогда, когда его рука, уже ничуть не подчиняясь рассудку, скользнула по бедру кейяре от колена к паху и мягко сжала его член, неожиданно крупный и возбуждённый. Как ни странно, это отрезвило. Он перестал наваливаться на мальчика всей тяжестью и ещё несколько раз поцеловал его в приоткрытые губы, в блестящие от звёздных слёз глаза, в гибкую шею. Поцеловал не жарко, а ласково, успокаивающе. Сказал вещь, которую и сам от себя не ожидал, хотя и была она самой настоящей правдой: — Сбить одним выстрелом корабль-матку — это невозможная удача. Но самое удивительное, что произошло со мной в жизни, — это ты, Лапа. Кейяре после этого застеснялся и сбежал, но один вопросик у Стаха остался. Он вернулся к нему в тренажёрном зале, когда они с Кэйлани оседлали соседние беговые дорожки. Икеда подсмотрел, что кейяре выбрал большую скорость, а заодно и больший наклон, и тотчас же подкорректировал параметры своего тренажёра. С выносливостью у него всегда был порядок, не уступит же он этому изнеженному мальчику? — Кэйлани, слушай. Я такое хотел спросить. Но ты, если не хочешь, не отвечай. Вот как кейяре знает, что у него Зов? Наверняка вас к этому готовят как-то? Это же не просто, что тебе хочется секса, правда? Таких зовов у любого нормального подростка по пять в день бывает. Кейяре смущённо фыркнул, порозовел от шеи до кончиков ушек, но всё же ответил: — Нет, это не просто желание. Это подобие транса. Отключается часть мозга, отвечающая за когнитивные способности, остаются только рефлексы, как у животного. Довольно противно, мне кажется, и даже страшновато. Тот, кто ответит на Зов, должен о кейяре заботиться. И хотя кейяре ничего не запомнит, существует такая теория, что чувства остаются: благодарность, обида, разочарование, удивление. И они в значительной степени определяют дальнейшие отношения между супругами. Он стянул волосы в короткий хвостик, который очень забавно подпрыгивал на макушке. Стах то и дело отвлекался на этот хвостик. — А какая связь между Белым Обрядом и Зовом? Правда, что без обряда не будет Зова? У нас об этом по-разному говорят. — Неправда. Обряд повышает гормональный фон, но тот и сам со временем повышается. Особенно если рядом кто-то желанный. С кем тебе хотелось бы… ну, секса. Мне Луана говорил, что ему всё время хотелось, когда Конани был рядом. И, вообще, у некоторых северных народов нет обряда, но они вполне себе живут, обращают кейяре и рожают детей. Стах начал потихоньку выбиваться из сил, а мальчишке хоть бы что, скачет себе, как пони. Вот что значит шестнадцать лет. — А что случится, если у кейяре будет секс без Зова? Ну, до Зова? — Тогда никакого обращения не будет. Кейяре останется кейяре. Но есть возможность, что он ещё испытает Зов, а значит, и обращение. Хотя бывает и такое, что Зов не приходит. Таким людям в нашем обществе нет места. Их зовут по-аку, «камень» по-нашему. Они заканчивают в Садах Забвения. В лучшем случае — в Доме Участия. — Про Сады эти ваши я слышал, то ещё место, — кивнул Икеда, — а вот что это за Дом Участия? — Это фактически целый город. Там живут инвалиды, тяжело больные, психически неполноценные люди. А по-аку им помогают, ухаживают за ними. Ведь они тоже по-своему инвалиды. Стах только тогда припомнил, что не видел на улицах Эхмейи ни инвалидов, ни бездомных попрошаек, ни откровенных дегенератов, которыми полны улицы любого города на Венчуре. Да, у тропического рая была неприглядная изнанка, спрятанная от чужаков. Но одно он уяснил чётко: никакого секса с кейяре. Так ведь можно искалечить мальчика на всю жизнь. Собери свою волю в кулак и — погнал. Мейнаке на станцию не выпишешь, а если он вдруг объявится, то дальше шлюза не пройдёт. Такие дела, как говорит шеф Калеа. Футболка на Стахе промокла насквозь, колени предательски дрожали, перед глазами мелькали тёмные мушки. Дрожащей рукой он остановил дорожку, с облегчением сполз на твёрдый пол. Проговорил: — У меня сеанс связи с Землёй. Ты побегай пока. Кэйлани взмахнул ладошкой: — Конечно, Стах! Увидимся за ужином! Он даже не вспотел, зараза малая. За ужином Стах всё же припомнил недавний почти что позор. — Ты, Лапа, молодец, выносливый. Так бежал на дорожке, мне даже завидно стало. Не ожидал от тебя такого. Кейяре только пожал плечами. — Я же танцор, Стах. Не хочу хвастаться, но в храме Эликейпка я был одним из лучших. А вот в храме Виру были и получше, если честно. Заниматься приходилось много. По четыре часа репетировали. Под конец едва держались на ногах. — Да, я видел, как ты танцевал! — вдруг вспомнил Стах. — На Новый год в храме. Это был полный улёт, я не знаю, как так можно. Ты просто чудо, Кэйлани. Я таких вообще не встречал никогда. Кейяре перевёл дыхание, позабыв об абрикосовом повидле. Глядя куда-то в сторону, проговорил: — Я хотел бы станцевать для тебя, ка-меа. Только для тебя одного. Самое романтичное место для приватного танца — смотровой дек — кейяре отверг из-за мягкого пола. Тогда Икеда предложил кают-компанию. Когда они передвигали столы, чтобы освободить центр просторного зала, Стах отчего-то волновался. Будто вот прямо сейчас ему предстоит сесть за пульт управления нового истребителя и неминуемо обосраться, ведь он всем уже сказал, что водил такой сто раз. Да, он был с сотней мужчин и женщин, но вот с таким — ни разу. И если уж честно, не знал даже, что он существует на свете, этот новейший, самый крутой истребитель… Всем знакомо это чувство, когда поздно бежать и негде прятаться, а потому остаётся только сделать морду клином и с дурацкой ухмылочкой усесться на пластиковый стул, заботливо подставленный тебе под задницу. — Жди здесь, Стах, хорошо? Я приглушу свет. Одну минуту. Он действительно выключил свет, оставив лишь одно неяркое пятно на сером полу, окружённое неверным мерцанием неоновых светлячков. Стах вроде бы смотрел, но как-то пропустил момент, когда в этот луч света ступила высокая и тонкая фигура, наготу которой нарушала лишь полупрозрачная повязка на бёдрах, белая на белом. Зазвучала негромкая музыка, плавным жестом вспорхнули руки-крылья, чтобы замереть там, в высоте, продолжением светлого луча. Танцор сделал первый шаг, неуверенный и как будто неловкий. Тонкая рука прочертила полукруг, остановившись в жесте робкого приглашения. Гибкой лозой изогнулась узкая талия, натянулась на бедренных косточках белая кожа, будто мелкая волна прошла по телу танцора, превращая его в игру света и тени, в лунную дорожку на морской волне, в звёздный свет в любимых глазах. Ещё один шаг, узкая ступня едва касается пола, и нет уже ни скучной кают-компании, ни колеса из пластика и ситалла, летящего над планетой, да и самой планеты тоже нет, есть лишь далёкие звёзды и человеческая душа, светлая и чистая, мечтающая оторваться от земли и взлететь в тёмное небо. Вопреки всему, что держит её прикованной к серым камням, всему, что мешает ей слиться с волнами музыки и света, быть свободной, быть честной, быть самой собой… Это не походило ни на один танец. Красота движений, удивительная грация совершенного тела, высшего уровня мастерство — всё это не было целью. Глина в руках скульптора, струны под пальцами музыканта, крылья птицы — всё это было лишь средством, чтобы рассказать историю, пронзительную правду о том, кто умеет лишь мечтать. О том, кто рождён крылатым, но не способным взлететь. О том, кто сознаёт своё место в жизни, но не в силах ни изменить его, ни смириться. О том, кто умеет умирать на земле, но не может и не хочет выживать без неба в ладонях… Белый ангел со сломанным крылом упал к ногам Стаха, но тот, закрыв лицо ладонями, глотал глупые слёзы. Очнулся лишь тогда, когда гибкие руки обвили его колени. На ощупь нашёл шелковистые прядки, погладил осторожно. А потом произошёл взрыв. Полетел прочь дешёвый пластиковый стул. Стах легко подхватил на руки тонкое белое тело, сильные руки кейяре обвили шею, и зазвучал едва слышный то ли стон, то ли вздох, то ли робкое признание. В капитанской каюте он бросил кейяре на постель, разорвал ненужную тряпку на бёдрах, прижался губами к влажной коже, впитывая, глотая, вдыхая тонкую венку на шее, гладкую податливость розовых сосков, дрожь плоского и жёсткого живота, тень маленькой впадинки пупка. Вкус, жар, упругость напряжённого члена, истекающего желанием, и чистым, и бесстыжим. Едва Стах обхватил его губами, едва прижал языком и потянул с нетерпеливой жадностью, Кэйлани тонко вскрикнул, вскинул узкие бёдра и вцепился в волосы Икеды, прижимая его к себе, выплёскиваясь, содрогаясь в сладких судорогах. А Стах, с трудом переводя дыхание, бессильно скользя губами по влажному животу своего кейяре, вдруг понял, что больше не испытывает желания. А вроде бы и не кончил, но такая сладкая истома наполнила тело, превращая его в розовую сопливую тряпицу, будто после ста оргазмов. А может быть, всё, чего он хотел, — это доставить удовольствие своему мальчику. Сам он может кончить и после, просто вспоминая тонкое белое тело, изгибающееся на его простынях, вспоминая нежные стоны, и тихие крики, и свежий вкус на губах. — Если ты не ответишь на мой Зов, я умру… Стах поднял голову, но взглядом с Кэйлани не встретился. Тот глядел в потолок. — У меня нет другой дороги, и мечты другой нет. Ты — мои звёзды и мой дом. Я — твой, или же меня и вовсе нет. Стах подтянулся на постели, поравнялся с Кэйлани, осторожно повернул к себе его мордашку, мокрую от слёз и удивительно родную. Сказал, как мог. Без стихов: — Плевать я хотел на Зов и всякую фигню. Хотя нет, не так. Я могу ждать, я же не мальчишка сопливый. Подожду. Но я тебя никуда не отпущу. Украду, если нужно, увезу на Венчуру. Поедешь? Не было звёзд в капитанской каюте, кроме тех, что горели в глазах Кэйлани. Кроме тех, что пели в его тихом голосе: — Поеду, ка-меа. С тобой поеду.