Обещание

— Перестань, Стах. Я хочу. — Лапа, ты меня с ума сведёшь… Где-то немыслимо далеко под ногами заваливалась на бок планета, с одной стороны подпалённая заходящим Ла. Там шеф Калеа искал убийцу, советник посольства Бритт шёл по тропинкам земного кампуса, плавал в бассейне спрут по имени Вир Кан Лу, а в храме Виру танцевали кейяре. А здесь, под небом смотрового дека, среди смятых одеял и разбросанных подушек кейяре Кэйлани распял Стаха Икеду на мягком полу. Он не оставил ему ни единой тряпки прикрыть стыд, да и стыда не оставил. — Если ты можешь делать это со мной, значит, и я тоже могу. — Тебе не понравится, Лапа… — вздохнул Стах, сдаваясь. Губы кейяре лёгким поцелуем коснулись головки, и Стах простонал: — Господи, я создал монстра… А Кэйлани был сосредоточен, взволнован и походил на очень старательного начинающего флейтиста, ещё не знающего, как подойти к хитрому инструменту, но полного решимости его освоить. И Стаху было бы смешно, если бы не было так хорошо, волнительно и хрупко. Если бы слёзы не подступали так близко и непонятно отчего. Если бы не эти шелковистые прядки между пальцами, если бы не нежность именно этих губ. А Кэйлани поднял потемневшие глаза, неосознанно соблазнительно провёл языком по губам. Попросил: — Ты говори мне, Стах. Говори, как тебе нравится. Я же не знаю, как нужно. — Отлично всё, Лапа. Ты зубки спрячь и просто соси. Не придумывай ничего. Мне и так хорошо. А он, зараза малая, вдруг склонился и подул прямо на обнажённую плоть, прямо в дырочку уретры. Стах заскулил, выгибаясь на мягком полу, и почувствовал, как влажное и тёплое сомкнулось вокруг его плоти, сомкнулось сильно и уверенно, жадно и бережно, именно так, как надо. В последний момент он всё же отстранился, вывернулся из гибких рук и с хриплым стоном кончил на пол. — Почему? — обиделся Кэйлани, сев на пятки. — Ты же так не делаешь. Я тоже хочу, как ты. — Иди сюда, Лапа, — Стах протянул ему руки, и Кэйлани после мгновенного колебания всё же лёг рядом, уютно завозился, устраиваясь у него на плече, вздыхая шумно и тепло. — Ты пойми, я старше и опытнее в сто раз. Я ещё и не то могу. Но нельзя же всё сразу. Шаг за шагом надо, постепенно. Ведь я боюсь, пойми. Боюсь, что тебе будет неприятно. Что ты не захочешь больше. Меня не захочешь. — Добрый Виру, — вздохнул мудрейший из кейяре. — Какой же ты у меня глупый… Они ещё полежали в обнимку, а потом Стах повернул Кэйлани на спину и поймал его обнажённую ступню с тонкой косточкой щиколотки, с крутой аркой и розовыми круглыми подушечками пальцев, которые так сладко перекатываются на языке. Кейяре хихикал, повизгивал, вырываясь, а потом с тихим стоном сдавался и позволял Стаху целовать и легонько покусывать его колени, вылизывать внутреннюю поверхность бёдер и добираться до тёплого и влажного, до мягкого, чуть заметного золотистого пушка, до мелких розовых складочек вокруг крохотного, целомудренно сжатого отверстия. Никто не умел стонать так, как этот парень, так тихо, и нежно, и покорно, и откровенно. Никто так не кончал, вскидывая над головой ласковые руки, выгибаясь тонкой осинкой, задыхаясь птичьим криком. Стах немного терялся, целуя залитые слезами щёки, длинные стрелы ресниц, закушенные в сладкой муке губы. Ему было отчего-то неловко. Где-то глубоко в душе он понимал, что не заслуживает этого. Что он не тот, кого должен был полюбить этот чудесный полуребёнок, что он обманом взял что-то ему не принадлежащее. Что-то драгоценное, то, чему он не способен назначить верную цену, ведь это обещание давалось не ему. На перекрёстках вселенских дорог, в грязи и мазутной копоти пересадочных станций он нашёл драгоценный камень с чужой планеты, который некому продать и незачем хранить, раз уж продать некому. Но он понимал: обратной дороги нет. Этот мальчик снова изменил его. Как тот мехавейский корабль. Стах снова менял кожу, а это больно и страшно, но вот ведь в чём дело — бесповоротно. Странно чувствовать себя ранимым, когда так долго носил прочный панцирь. Странно чувствовать себя живым, когда так давно и окончательно умер. Погрузилась во тьму пропавшая под ногами планета. Энергично пискнул комм. Стах взлохматил пушистую гривку под ладонью. — У меня связь с Венчурой. Хочешь, пойдём познакомлю тебя с одним типом. Ваша цивилизация до такого ещё не дошла. Ещё лет четыреста развиваться, я думаю. Пойдём? — Хорошо, — ответил кейяре и сладко зевнул. — Надо одеться, наверное?.. — Лапа, ты так быстро развращаешься, что мне даже боязно, — засмеялся Стах. На консоли капитанской каюты появилось лицо знакомое, но всякий раз новое. Теперь Тцай прятался за огромными, во всю физиономию очками, бисерно-радужными и совершенно бесполезными. Хотя как-то он видел. Стаха узнал, по крайней мере. — А, вот и ты, шутка природы. Чё, мало у них мусора на орбите, теперь и тебя запустили? Смотри, захерачат прямо к солнцу вместе с другими токсичными отходами, хе-хе-хе… — Так, притормози, старичок, — перебил Стах, пока беседа не вошла в штопор. — Я не один. Хочу тебя познакомить кое с кем. Стах придвинул кейяре к себе, чтобы тот попал в объектив камеры. — Вот, кейяре Кэйлани Ола из рода Серебряного Молчания. Мой близкий друг. — Здравствуйте, уважаемый господин Тцай, — прошелестел серебряный кейяре, с лёгким поклоном прижав руки к груди. — Ебать… — выдохнул Тцай и сам себя прервал. Линзы его очков завращались психоделической спиралью. А потом он выдал долгую тираду на чистейшем эхмейском, которую переводчик интерпретировал как крайне уважительное приветствие: — Мой день наполнен счастьем этого неожиданного знакомства. Недостойный, я пребываю в блаженном недоумении: за что мне такая лучезарная удача? Никогда ещё мои глаза не взирали на подобное средоточие совершенств, небесный кейяре Кэйлани Ола. Этот день никогда не забудется. — Вы очень любезны, уважаемый господин Тцай, — смущённо зарозовел Лапа. — Это удивительно и трогательно, что церемонные приветствия наших предков ещё живы в памяти наших братьев по цивилизации. Я глубоко ценю то уважение, которое вы оказали мне подобным образом. Мне только жаль, что мое невежество не позволяет мне ответить вам тем же. — Чё, съел? — усмехнулся Стах. — Это древние заморочки. В современном обществе так говорят только ископаемые задроты типа тебя. — Пусть радость нашей первой встречи не омрачат чужие речи, — промурлыкал Тцай, проигнорировав недружественный выпад. — Друзья того, кто всех дороже, мои друзья навеки тоже… — Понял, умник? — обрадовался Стах, покрепче обнимая кейяре за плечи. — Да, Стах, повезло тебе, — ответил Тцай неожиданно серьёзно. — Ладно, дети. Тут вот какое дело. У меня для вас хреновая новость. Кстати, вы заметили, большинство новостей относится как раз к этой категории? Это представляется мне статистической аномалией. По идее, пятьдесят процентов новостей должны иметь нейтральную окраску: не хорошо и не плохо. Двадцать пять процентов должны оцениваться как хорошая новость. Отсюда вывод: люди более охотно делятся именно хреновыми новостями. — Тцай, тебя ещё Ордоньес от сети не отключила? — поинтересовался Стах. — Да, так о чём это я? Плохая новость. Ваша небесная крепость не так уж неприступна. На Эхмейе существует так называемый орбитальный контроль. Небольшая силовая структура, насчитывающая восемь звеньев истребителей, двадцать крейсеров и один линкор. Так вот, по договору с Содружеством, копию которого я вам пришлю, это подразделение имеет право свободного доступа к любому объекту на орбите Эхмейи. Отсюда и название: орбитальный контроль. Короче, если эти ребята постучат к вам в дверь, вы им откроете. А не откроете вы, это сделает автоматика станции. — Тцай, солнышко моё, а нельзя сделать так, чтобы мы не открыли? — попросил Стах. — У меня нет немедленного решения, Икеда, — сухо ответил друг. — Я буду размышлять над этой проблемой. Связь прервалась. Стах потёр лицо ладонями. — Прости, Лапа. Кажется, эта крепость не слишком надёжна. А у меня даже нет оружия. Мы, наверное, можем потихоньку свалить отсюда. А все остальные пусть думают, что мы всё ещё на станции. Даже Калеа. Блядь… — Стах, — серьёзно проговорил Кэйлани, — вот ты всё время это повторяешь: «Женщина с пониженной социальной ответственностью»… Ты же не имеешь в виду… кого-то конкретного? Смеялся Икеда долго, видимо, на нервной почве. Сгрёб в охапку попытавшегося сбежать кейяре, силой усадил себе на колени. Объяснил: — Это ругательство такое. Я не буду так больше говорить. Ну, постараюсь, по крайней мере. Но ты должен понять: это просто означает, что я расстроен. Вот когда шеф Калеа говорит: «Прищеми гениталии пневматической дверью», он же не имеет это в виду? — Он так говорит? — удивился Кэйлани. После чего пришёл к неожиданному выводу: — Мне нужно выучить твой язык. Переводчик не передаёт нюансы речи. Ты говоришь на венчурианском? — Нет, на земном стандарте. Хотя имперский тоже знаю. На Венчуре в старые времена было много языков, но остальные как-то заглохли, остался один имперский. Каждый в Содружестве говорит на двух языках: на своём и на стандарте. Кроме тех, кто живет на астероидах. Те, наверное, вообще не говорят… Но подожди, Лапа! Это всё ерунда. Нам о другом думать надо. Бежать или оставаться? — Я хотел бы остаться, Стах, — ответил Кэйлани. — Бежать нам некуда особенно. А здесь мы хотя бы сможем увидеть, если к нам пристыкуются. Ведь этого нельзя сделать так, чтобы мы не заметили? Вот тогда мы сможем спрятаться. Здесь же столько места, столько пустых кают. Поднять тревогу и спрятаться. Пока они будут нас искать, помощь подоспеет. — У меня есть идея получше. Ты, кажется, хотел посмотреть на катер? Катер оказался почти точной копией того, которым когда-то командовал Стах. Может быть, удачная модель не нуждалась в усовершенствовании, а может быть, сюда, на задворки цивилизованного мира, ссылали устаревшее железо, справедливо полагая, что пылиться в ангаре орбитальной станции вполне способны и старые модели. Практически неизменной оказалась даже приборная панель. Стах усмехнулся, увидев приклеенную к панели бумажку с ценной инструкцией: «Вкл. первый тртр: 50.4, прв. элрн: 15 град. Плафон коротит, не вкл!» Вопреки ожиданиям, катер ожил без проблем, автоматически провёл диагностику всех систем, выдав несколько пустяковых предупреждений, и послушно открыл перед Стахом стартовое меню. — Смотри, Лапа, вот я сейчас запрограммирую тебе маршрут на космопорт этого патриарха Ала… а заодно и экстренное сообщение в полицию. Готово. Теперь давай поменяемся местами! Садись в кресло пилота. Теперь приложи палец вот сюда. Видишь, он тебя спрашивает, какой маршрут выбрать? Выбираешь «Космопорт». И всё, больше ничего не делаешь. Расслабляешься и получаешь удовольствие от полёта. Понял? Нет, сейчас не нажимай, а то мы прямо туда и улетим. Всё, видишь, я даю команду «Отмена» и «Выход». Если я не скажу «Выход», не смогу открыть кабину. А вот эта кнопка открывает кабину. На меню тоже есть такая команда, но в этой модели самые важные команды дублируются механическими контролями. Так что просто запомни эту кнопку. Понял? — Я понял, Стах, — тихо ответил кейяре, — но для чего ты мне всё это рассказываешь? Я ведь без тебя никуда не полечу. — Ну, тогда пакуем вещи и сваливаем отсюда, Кэйлани, — твёрдо проговорил Икеда. — Если ты в экстремальной ситуации отказываешься мне подчиняться, то мы не экипаж и летать вместе не можем. Кэйлани помолчал, кусая губы, стирая пальцем невидимую пыль с края консоли. Наконец, сказал: — Хорошо, я выполню твою команду. Просто… — Кэйлани, — перебил Стах, — я должен точно знать, что если я скажу тебе: «Домой!», ты бегом побежишь в этот ангар, сядешь в это кресло, приложишь палец к панели и нажмёшь «Космопорт». Потом можешь меня проклинать, реветь или набить мне морду, но сначала выполнишь команду. Я могу на это рассчитывать? — Можешь, — чуть слышно прошептал кейяре, низко опустив голову. — Я не слышу тебя. Смотри на меня. Повтори. Кейяре поднял голову и взглянул Стаху в лицо. Его глаза казались чёрными, крылья тонкого носа гневно подрагивали. Но голос прозвучал очень твёрдо: — Я выполню твой приказ. А сейчас я могу идти? — Иди. Кэйлани быстро нажал кнопку — запомнил всё-таки, молодец! — и, едва дождавшись, когда откроется кабина, спрыгнул вниз, только его и видели. Стах остался доволен. Пусть мальчик обиделся, зато есть надежда, что в критической ситуации обойдётся без глупостей. Немного погодя он нашёл кейяре на камбузе, киснущим над банкой абрикосового повидла. — Не грусти, Лапа, — сказал Стах, открывая для себя горшочек куриного паштета «Нежность». — Это на крайний случай, понимаешь? Конечно, скорее всего, мы свалим вместе, но может по-всякому получиться. Кейяре никак не отозвался, и Стах повторил попытку: — Может, станцуешь ещё раз для меня? Или какой-нибудь танец попроще, чтобы размяться? — Не хочу… — пробормотал мальчишка. — Зря, у тебя прекрасно получается. Ты, наверное, хочешь стать профессиональным танцором? — Нет. Танцы — отличное увлечение, но никуда не годная профессия, — ответил кейяре, явно цитируя кого-то умного и взрослого. — А чем бы ты хотел заниматься? — Я хочу быть пилотом. — Да что вы все, с ума посходили с этими пилотами? — отчего-то расстроился Стах. — Мало других профессий? Почему именно пилотом, почему не навигатором, не оператором дронов, не учителем или врачом, в конце концов? Ответа на это не последовало. — Слушай, почему ты нормальную еду не ешь? — спросил Икеда, постепенно раздражаясь. — Вот попробуй этот паштет, по-моему, ничего… — Не хочу, — упрямо заявил кейяре. — Ну и не надо! — разозлился Стах. — Ешь себе эту дрянь липучую. Жопа толстая будет. — Пусть, — прозвучало с мрачным удовлетворением. — Никому нет дела до моей жопы. — В пилотское кресло не влезет, — заметил Икеда, сообразивший, что пора остановиться, но с разгону не сумевший это сделать. Кэйлани не торопясь встал, аккуратно поместил мусор в контейнер, протёр дезинфицирующей салфеткой стол. — Я ложусь спать. Спокойной ночи, Стах. И вышел вон с высоко поднятой головой, с бетонно прямой спиной. Стах доел паштет, открыл ради хохмы абрикосовое повидло, попробовал — и вправду гадость. Подумал, что, пожалуй, напрасно награждал кейяре какими-то особыми качествами. Они ничем не отличаются от обычных земных подростков, такие же безбашенные, пизданутые на всю голову. Проще со взрослым инопланетянином договориться, чем со своим же подростком. А уж с инопланетным — увольте, это не по его части. Ксенопсихологов готовят в особых школах чуть ли не на самой Земле, а потом носятся с ними, как с микриллиевыми пирамидками. И какого хрена он решил, что имеет на этого мальчика какое-то особое влияние? Из-за пары минетов? Или оттого, что рассказал ему историю своей жизни? Да на фиг, он уже и забыл всё. Плевать он хотел и на Стаха, и на его лузерную историю… В капитанской каюте было темно и неожиданно прохладно. Стах включил аудиосистему, и каюту заполнили заунывные звуки, прилетевшие из далёких веков земной цивилизации, когда интеллектуальная элита мучилась неведомой виной и пребывала в благородной меланхолии. Не раздеваясь, упал на кровать, позволяя древней музыке забраться под кожу. Видимо, правду говорят бывалые парни, что бортовые компьютеры научились считывать биоимпульсы головного мозга и оттого могут правильно трактовать настроение капитана. Например, подобрать ему подходящую музыку. Или удержать его от воплощения самоубийственной идеи столкнуть станцию с орбиты и направить её прямо в жаркие объятия всепрощающего Ла… или на поверхность планеты. Никому ещё не удавалось использовать космические объекты в целях терроризма, что, учитывая человеческую глупость в сочетании с решительностью, факт невероятный. А печальная музыка древней Земли волновала и утешала, говорила о чём-то, что больше космоса и выше одной души, заблудившейся под чужими звёздами. И плакало слабое и глупое сердце, заранее получившее прощение за слабость, за глупость, за любовь… Стах проснулся в темноте и тишине, проснулся, будто от толчка. С ходу запросил данные системы безопасности. Никто не приближался к станции. Вывел на экран изображения внешних камер. Станция парила в пространстве, такая же одинокая и ко всему безразличная, такая же поразительно чужеродная. Невидимая планета тонула во тьме: они летели над ночной стороной. Причины для тревоги не было, а вот тревога была. Она стягивалась тугим узлом где-то под рёбрами, заставляла сердце трепыхаться беспорядочно и отчаянно, бежала по венам то ли страхом, то ли гибельной эйфорией. Как в бою. Как в последний момент перед неминуемой смертью. «Кэйлани!» — молнией вспыхнуло в мозгу. Стах вскочил. Вспомнилась вчерашняя глупая ссора, стала понятной единственная причина для волнения: что-то случилось с его кейяре. Пространство между каютами преодолел двумя прыжками. Каюта Кэйлани оказалась пустой. Смятые простыни на кровати, брошенная на пол подушка. Тревога грозила превратиться в панику. Стах заставил себя остановиться и перевести дыхание. Напомнил себе: «Ничего не произошло. К станции никто не приближался». Под звёздами смотрового дека Стах замер, покачнувшись, будто от удара. К тревоге, вставшей на дыбы, добавилась волна возбуждения, такая сильная и внезапная, что потемнело в глазах. Пришлось схватиться за стену, чтобы не грохнуться в позорный обморок. В центре зала под грудой одеял замерла одинокая фигурка, странно маленькая и беспомощная. Стах подошёл, преодолевая дрожь в коленях, присел перед кейяре, сжавшимся в комок на полу. — Лапа… Лапочка, что с тобой, маленький? Проснись, хороший… А тревога уже подсказала: «Это не сон, это то самое, странное и страшное, инопланетное, к чему ты никак не подготовлен, чего ты не знаешь и не понимаешь…» Развернул кокон одеял, увидел влажные спутанные пряди, тонкие руки, крепко сжимающие игрушечного мишку, подрагивающие белые плечи. Прижался лицом к беззащитной шее, с воем вдохнул сладкий и свежий запах пота, и тепла, и похоти. Вспомнил недавно сказанное: «Тот, кто ответит на Зов, должен о кейяре заботиться». Ну что ж, значит, позаботится. Неужели непонятно было, что именно он и ответит на этот дурацкий Зов? Если такой придурок, как Мейнаке, сумел, то и он справится. Хотел было унести кейяре в капитанскую каюту, да передумал. Лёг рядом, прижался к напряжённой спине, принялся гладить плечи, тихонько целовать влажный затылок, нашептывать милые глупости в маленькое ушко. Через целую вечность кейяре тихо заскулил, позволил перевернуть себя на спину, освободить Маленькую Лапу из цепких объятий. Стах отвёл влажные пряди от горящего неестественным румянцем лица, ласково поцеловал искусанные губы. Возбуждение становилось уже болезненным, но не было времени заботиться о себе, ведь в его руках лежал тот, кто нуждался в заботе больше. Он поднял короткую майку, насквозь мокрую от пота, поцеловал розовые горошины сосков, плавное углубление пупка, дуги бедренных косточек. Стянул мягкие мятые штаны, выпуская розовый член, напряжённый и влажный, подавил желание взять его в рот. Для того, что им предстояло, оба они должны быть на взводе. Оба должны мучиться желанием. Кейяре сам раздвинул ноги, сгибая колени, открываясь, нетерпеливо вскидывая бёдра. Стах подхватил пару попавшихся под руку подушек, подсунул кейяре под бок, осторожно перевернул его на живот. Всего мгновение полюбовался круглой маленькой попкой, так призывно оттопыренной. Развёл розовые ягодицы и прижался губами к колечку входа, влажному и горячему. Кейяре хотел его и готов был его принять. Стах осторожно, придерживая рукой, направил член в узкое отверстие. Где-то на задворках сознания мелькнула мысль, что девственных мальчиков ему ещё не приходилось трахать, а член неожиданно легко скользнул в горячую глубину, хоть и тесную, но влажную и податливую, и новая мысль удивила, но и она прошла стороной: «Это не человек, это кейяре. Существо странное, инопланетное». То, что сейчас происходило между ними, не было простым трахом. Это была глубокая и таинственная метаморфоза, в которой ему, Стаху, отводилась важная и ответственная роль. А тело не нуждалось в указаниях, оно следовало инстинктам, древним, как сама жизнь, оно брало и отдавало, щедро дарило удовольствие и его же выпивало, впитывало каждой порой, каждым глотком вязкого воздуха, каждым сильным и жадным движением. Кейяре кончил первым, теряя сознание, оседая на подушки, но Стах поднял выше узкие бёдра и еще несколько раз вбился в горячее и тесное, чтобы с хриплым рёвом зайтись в свирепой судороге. Он кончал так долго и бурно, что сам себя забыл, а опомнившись, испугался. Кейяре белой податливой куклой болтался в его руках. Борясь с головокружением, Стах подхватил на руки бесчувственное тело его Кэйлани, его маленькой Лапы, и, натыкаясь на стены, побрёл в капитанскую каюту. Там осторожно сгрузил ношу на широкую постель. Где-то на станции была медицинская капсула, бортовой компьютер наверняка мог бы помочь, но кто знает, как организм эхмейца отзовётся на земную медицину? Куда ему с этим справиться, он снова переоценил себя. Всё, что он умеет — это трахаться, вот всю жизнь свою и протрахал, чему же здесь удивляться? Всё естественно. Приподнял голову Кэйлани, поднёс к губам стакан воды. Тонкая струйка побежала по подбородку. Дрогнули опущенные веки, кейяре сделал глоток, за ним другой. — Вот так, хороший, вот так, маленький… — зашептал Стах, осторожно поддерживая Кэйлани за плечи. Тот немного пришёл в сознание, потянулся к Стаху с тихим стоном, прижался щекой к шее. Икеда заметил, что в ушке кейяре не было переводчика, и решил, что именно сейчас они могут понять друг друга без слов. Или не понять друг друга вовсе, хоть бы и с сотней лучших переводчиков. Опустил кейяре на подушки, прилёг рядом, пригладил спутанные волосы. Прошептал в висок: — Я всё неправильно делаю, я даже любить не умею как следует. Но всё, что умею, — тебе, твоё. — Ка-меа… — тихо прошептал кейяре, и переводчик, тупая самообучающаяся скотина, перевёл: — Возлюбленный. А ведь этим словом Кэйлани называл его и раньше, безо всякого Зова, не в бреду гормональной атаки, а вполне осмысленно. В этот раз он взял его без спешки, ласково и нежно, чувственно и самозабвенно. Лицом к лицу, чтобы видеть, как в безмолвном крике раскрываются губы, как дрожат длинные ресницы, выплёскивая бессмысленное синее сияние, как между светлыми бровями прорезается мученическая складка, как прозрачная капля скатывается по виску. Как бьётся в его руках тонкое и сильное тело в судороге острого наслаждения. Чтобы прижать его к груди, сердцем к сердцу, дыханием к дыханию, и слиться в одно целое, и стать одним целым. Чтобы понять не умом, а сердцем, тёмной кровью в венах, шрамами прошлого и надеждами на будущее: теперь они вместе, они срослись корнями, и разделить их можно, лишь убив обоих. Кейяре пришёл в себя на следующий день, с трудом приподнялся на подушках, снова упал без сил, прошептал: — Ка-меа, ты здесь? — Я здесь, Лапа, не бойся, всё в порядке. Кэйлани понял его без переводчика, откинулся влажной тяжёлой головой на плечо, выпил целый стакан воды. Стах опомнился, побежал на камбуз за повидлом, а когда вернулся, нашёл своего кейяре крепко спящим. Просто спящим, безо всяких обморочных заморочек. Сходил на смотровой дек, принёс мишку, подсунул спящему кейяре под бочок, тот, не просыпаясь, обнял игрушку и прижал к румяной помятой щеке. Проснулся Кэйлани отдохнувшим и вполне пришедшим в себя, к тому же удивительно энергичным и не на шутку возбуждённым. Стах и обрадовался, и немного испугался внезапно проснувшейся чувственности Кэйлани, но всё же любовника не разочаровал, ответил на вызов достойно вроде бы. После долгой и жаркой ночи всё же поднялся с пропитанных потом простыней, принёс кейяре воды и заодно переводчик. Спросил: — Кэйлани, ты что-нибудь помнишь? Ну, ты говорил, что чувство остаётся. Что ты ко мне сейчас чувствуешь? Кейяре довольно долго молчал, задумчиво перебирая Стаховы пальцы, будто пересчитывая. Потом сказал: — Я чувствую, что иначе и быть не могло. Понимаешь? Как будто всё случилось единственно возможным образом. Стах немного завис на этом. Он ожидал чего-то вроде «замечательно», надеялся на «обалденно», а получил «адекватно». Или же «удовлетворительно». Кэйлани, будто почувствовав его настроение, тихонько погладил Икеду по щеке. — Ты ответил на мой Зов. Это был ты, понимаешь? Именно ты. А по-другому быть не могло. Поразмыслив, Стах решил, что это не «удовлетворительно», а больше похоже на «джекпот». В худшем случае — на десять из десяти. Кэйлани отвлёк его от размышлений тягучим, как патока: — Ста-а-ах… Иди сюда… Мне так, знаешь… да, вот так… ещё, пожалуйста… да, да, Стах!.. Ста… ах!.. Вместе нежились под ионным душем, жалея об отсутствии нормального, водного, вместе обедали на камбузе, причём проголодавшийся Кэйлани позволил запихнуть в себя несколько ложек «Нежности», вместе смотрели сводку новостей, эхмейских и земных. Кейяре спросил: — А когда мы поедем на Венчуру, мы же встретимся с Тцаем? Ведь он же твой друг, да? Очень интересный человек. И так чисто говорит по-эхмейски! — Видишь ли, Лапа, я уже шесть лет работаю в управе, но ни разу его не видел. Лично не встречал. И никто из сотрудников его тоже не видел, — выдал большую тайну Икеда. — Он считается у нас лучшим экспертом-криминалистом, но, скорее всего, он не человек. — Добрый Виру! — всплеснул руками Кэйлани. — А кто же? — Алгоритм, — пожал плечами Икеда. — Искусственный интеллект. Это объясняет, как ему удаётся так быстро обрабатывать огромное количество данных. И ещё становится понятным, почему каждому сотруднику Тцай представляется разной личностью. Одному — собранным и деловым сотрудником полиции, другому — похожей на маму пожилой темнокожей мантекийкой, мне — гениальным раздолбаем, который без мата слова сказать не может. Он умеет для каждого подобрать именно такой интерфейс, который обеспечивает наибольшую эффективность работы в паре. — Как жаль! — печально вздохнул Кэйлани. — Почему же жаль? У тебя появится уникальный и очень верный друг. Такой, который нужен именно тебе. Способный именно тебе дать наилучший совет. — Да. Но разве не печально, что этот идеальный друг — не человек? — Ты очень романтичный кейяре, — усмехнулся Стах, обнимая Кэйлани за плечи. — Я больше не кейяре, — ответил тот неожиданно серьёзно. — У меня был Зов, ты на него ответил. Теперь я твой супруг. Стах ответу обрадовался. А ему бы призадуматься. Ему бы заметить, как пристально его супруг разглядывает себя в зеркало, как часто задумывается над чем-то невесёлым. Ему бы поинтересоваться, отчего на милой мордашке Кэйлани не появляются минна…