Обещание

— А вот я простил его! — горячился Кэйлани, до боли сжимая руку Стаха. — Понимаешь, он уже держал бластер у виска! Он бы застрелился. Ты бы этого хотел? — Лапа, я его защищал перед полицией, если ты не помнишь! Я всем сказал, что он нас спас. Вир Кан Лу теперь всё равно, а вот Мейнаке лишняя плюшка не помешает. Кстати, что по вашим законам теперь будет? То есть из полиции его уволили и, как я понял, из рода тоже выгнали, но что дальше? — Конклав Единого Алтаря вынесет приговор. Наверное, его сошлют в Дом Участия. Его младшая жена, кажется, её зовут Вийноре, уже сказала, что последует за ним, — пояснил Кэйлани. И с чисто женским умением строить логические связи, непостижимые уму, заявил: — А когда мы поедем? На Венчуру… Они снова сидели на узкой мальчишечьей постели в доме рода, сидели, целомудренно держась за руки. Стах готовился к этому разговору заранее, но всё же пытался оттянуть неприятное до последнего. Вот это последнее и настало. — Кэйлани, прежде всего, ты должен мне верить, — начал Икеда серьёзно и спокойно, точно по плану. — Скажи мне, ты мне веришь? — Да, Стах, — тотчас же ответил молодой супруг и со свойственной всем супругам проницательностью добавил: — Что-то мне не нравится этот вопрос. — Я вынужден его задать, Кэйлани, — сам того не желая, Стах вернулся к прежнему. — Я теперь и не знаю, можем ли мы доверять друг другу. Ведь там, на станции, ты мне пообещал, и что же? Не послушался ни фига. Ты понимаешь, что мы оба могли погибнуть? — Почему мы об этом всё ещё говорим? Снова и снова говорим! — возмущённый Кэйлани вскочил на ноги. — Разве ты не понимаешь: я не мог улететь и оставить тебя! Вот ты бы так поступил, скажи мне, пожалуйста? Ты бы улетел, если бы знал, что я остаюсь на станции и мне грозит опасность? Смог бы? — Не сравнивай, пожалуйста! — в десятый раз повторил Стах. — Я – коп, офицер полиции, я мужчина, в конце концов! — А я кто? На этот вопрос у Стаха ответа не было. — Ладно, забудем. Сядь, не бегай. Послушай. Дело вот в чём. Я не могу тебя взять с собой. Сейчас не могу. Во-первых, меня вызывают на Землю. Я там никогда не бывал, туда вообще очень редко приглашают. Там сейчас живёт всего пара миллионов человек, это, говорят, сплошной цветущий сад. Там проживают члены Парламента, их семьи, семьи богатейших граждан Содружества, элита всякая и их обслуга. Меня вызывают, чтобы я сделал доклад о ходе этого расследования перед специальной комиссией Парламента. Ясное дело, они будут думать, как заманить Эхмейю в Содружество. Но я не об этом. Тебя на Землю не пустят. Не пустят ни на Венчуру, ни на другую планету Содружества, опять же потому что Эхмейя не в Содружестве. Тебе придётся провести несколько месяцев в одном из лагерей переселенцев. Это ужасное место. Кейяре хорошего рода там такая же редкость, как микриллиевая пирамидка в куче навоза. Там в основном дикари с астероидов, люди, которые бежали от правосудия на своих планетах, те, кто нелегально пробрались в Содружество и были оттуда выброшены. Там жуткая преступность, проституция, а копы там ещё хуже бандитов. И речи быть не может, чтобы ты жил в такой клоаке один. Я расследовал дело о похищении детей в лагере на орбите Венчуры. Выяснилось, что детей крали на еду. — Что? — тихо ахнул Кэйлани. — Детей не старше пяти лет воровали, разделывали и ели. Я не шучу, Кэйлани, я в страшном сне тебя в таком лагере не представлю. Когда я вернусь, мы поедем туда вдвоём. То есть, понимаешь, от этого лагеря всё равно не денешься никуда. Но если мы будем там вдвоём, я сумею тебя защитить. С местными копами состыкуюсь, кого припугну, кому пару кредитов суну, кому, наоборот — в торец. Договоримся... — Я не кейяре, — вдруг заметил юноша очень тихо. — Я твой супруг. — Раз мы супруги, значит, должны научиться ждать. Ты же видишь, я здесь на Эхмейе уже несколько месяцев. Если бы у меня был супруг, то всё это время он должен был меня ждать! Или она. — Хорошо, и что же? — голос Кэйлани дрогнул. — Я буду ждать, но… Икеда обнял Кэйлани за плечи, заговорил, тепло касаясь губами виска: — Я улажу дела на Земле, заскочу на Венчуру, там тоже всё улажу и сразу вернусь к тебе. Сразу! Это всё вместе займёт два, самое большее три месяца. А тем временем Пятачок, ну то есть Бритт, советник посольства, приготовит все документы, всё, что нужно для твоего отъезда: твоё прошение о гражданстве Содружества, нашу лицензию на брак — всё. И кстати, должны мы наш брак как-то оформить по-здешнему? Ну, там, в храм сходить или в мэрию? — Нет, не нужно. У нас ведь это по-другому делается. Для моего рода я всё ещё кейяре. Иначе бы мне пришлось… слишком многое объяснять, — ответил Кэйлани, чуть замявшись. — Как хочешь, я тебя не заставляю. Но просто мне бы не хотелось, чтобы я через три месяца вернулся и нашёл тебя в роду Золотых Облаков чьей-нибудь женой. Или мужем. — Нет, что ты, этого не случится, — тихо фыркнул Кэйлани. — А три месяца — это твоего времени или моего? Нам на уроках говорили, что время на звездолётах по-другому идёт, но я этого не понял. — Этого, Лапа, понять невозможно. Можно просто принять за данность. Вот смотри, я тебе сейчас объясню. Стах взял руку Кэйлани и принялся загибать его тонкие пальцы. — Когда человек улетает на другую планету или в другую звёздную систему, он в космопорту садится на челнок и летит в порт на орбите. Это потому что звездолёт не может сесть на планету. Он слишком большой, и антиграв для него практически невозможен. Чтобы оторвать такой вес от планеты, двигатель должен быть больше, чем сам корабль, но тогда уже вес двигателя становится проблемой. Короче, по той же причине стартовые двигатели звездолёта, те, на которых он взлетает с орбитального порта, обычно или плазменные, или нейтронные. Они дают небольшой импульс и разгоняют лайнер до маршевой скорости. Маршевые двигатели теперь почти на всех кораблях микриллиевые. Они выводят лайнер за пределы планетарной системы и разгоняют его до скорости, близкой к скорости света. Вот здесь-то и теряется наибольшее количество времени, именно на марше, на высоких скоростях. В гиперпространстве скорость приближается к бесконечности, поэтому там за доли секунды можно пройти любое расстояние. Хотя времени там нет, да и пространства в нашем понимании вроде бы тоже нет. Там действуют другие законы, я их не знаю, и, мне кажется, никто особенно не знает. Мы пользуемся гиперпространственными перелётами не потому, что поняли их физику, а потому что научились принимать её как данное. И теперь лучшие физики Содружества пытаются подвести теоретическую базу под то, что уже давно имеет практическое применение. Так о чём это я… Ах да, о времени. Когда лайнер выйдет из гипера уже где-то на подступах к Солнечной системе, он снова пойдёт на маршевых двигателях. И разница между бортовым и планетарным временем снова будет существенная. Для меня полёт на Землю продлится часов двенадцать, из которых я большинство просплю. Там я пробуду от силы пару дней. Полёт на Венчуру тоже будет исчисляться часами, и там я намерен справиться за день. Оттуда до Эхмейи восемнадцать часов, это я точно помню. Итого для меня пройдёт самое большее неделя. Для тебя — два-три месяца. Подождёшь? — Подожду, Стах, — грустно вздохнул Кэйлани. — Но ведь ты же точно за мной вернёшься? Икеда сильно, до хруста, сжал своего мальчика в объятиях. Прошептал на ухо: — Точно вернусь. Мне без тебя теперь никак. — Ладно, — Кэйлани деловито высвободился из объятий. Подошёл к высокому бюро, отодвинул какую-то дверцу и извлёк из ящика довольно большую и, видимо, тяжёлую коробку, похожую на те, в которых древние предки хранили столовое серебро. Поставил коробку на стол и велел: — Открой. Это тебе. Стах откинул тяжёлую крышку, похоже — деревянную. И обомлел. На чёрном бархате в специально устроенных углублениях мерцали фиолетовым огнём двенадцать микриллиевых пирамидок. Каждой из них хватило бы на полёт от Эхмейи до Земли. За все двенадцать можно было купить звездолёт. А может, и не один, если не новый и не самый роскошный… — Ты знаешь, по нашим обычаям кейяре приходит в новый род голым и босым, — тихо сказал Кэйлани. — Мой дед, он был предыдущим патриархом Пляшущих Молний, считал, что это ерунда. Что чем больше кейяре принесёт в новый род, тем лучше его примут. Он оставил мне этот набор в наследство, чтобы я принёс его в свой новый род. Ты — мой новый род, Стах. Это принадлежит тебе. Икеда решительно захлопнул крышку, чтобы погасить манящее сияние. — Отдашь его мне, когда я вернусь за тобой, Лапа. Пойми, это целое состояние. Я не могу взять его и уехать. — Какая разница, если ты всё равно вернёшься? — пожал плечами Кэйлани. Он выглядел очень расстроенным. — Когда же ты улетаешь? — Завтра. Проедешься со мной в космопорт? Кэйлани посмотрел на Стаха очень серьёзно и по-взрослому. Ответил: — Нет. Простимся сейчас. Они ещё долго стояли, обнявшись, а потом Кэйлани мягко выскользнул из его рук и, глядя прямо в глаза, сказал: — Иди. И он ушёл. В космопорт Стаха отвёз Пятачок. Икеда предпочёл бы беспилотный глайдер посольства, но Бритт настоял на своём. В знак признания заслуг, а также в знак доверия Стах рассказал ему всю правду о событиях на орбитальной станции. Народ же Эхмейи получил, в общем-то, правдивую, но немного купированную версию: убийца-эхмейец пробрался на станцию, затеял стрельбу и был убит. В ходе перестрелки также погиб гирарданский полицейский. Его венчурианский коллега отделался лёгким ранением. Кейяре не пострадал. Всё вроде бы верно. И всё так лживо. Даже имени шефа Калеа не упоминалось, хотя именно он возглавлял расследование, и он же с победным отрядом прибыл на станцию, чтобы разгребать там дерьмо. На прощание и тоже в знак признательности Калеа сбросил Икеде на комм что-то вроде дневников Бэйна. Стах не собирался их читать. Но неожиданно откровения больного рассудка увлекли его. Стах чувствовал, как увеличивалось расстояние между ним и Кэйлани, будто натягивалась какая-то острая нить, того и гляди — разорвётся, и оттого болезненные вымыслы убийцы каким-то образом резонировали с его собственной тоской. Слова человека, сведённого с ума горем, совершившего страшные преступления и погибшего жуткой смертью, не то чтобы объясняли весь этот ужас, они стали его продолжением, его частью. Стах раскрыл комм. «Ты снова уходишь от меня. Я был терпеливым и осторожным, будто охотник на пугливых иллу. Я приглядывался к тебе издалека и ждал своего часа. Ты была одинокой и испуганной, маленькой кейяре в чужом роде, среди чужих людей. Я старался порадовать тебя подарками: ярким букетом утренних цветов, новым альбомом модного художника, корзинкой спелых ягод. И я дождался своего часа. Я не был единственным, кто услышал твой Зов. Эта толстая сука Вейра, добрый Виру, ведь она когда-то обратила и меня, а туда же. Но я успел первым. Я помню твой испуганный взгляд, когда я запер дверь полутёмной спальни и обернулся к тебе. Иногда мне кажется, что именно тогда ты сделала первый шаг прочь, первый шаг от меня. Я не бросил тебя лицом в подушки, не разорвал одежды, не впился зубами в беззащитную тонкую шею, хотя Мей знает чего это стоило мне! Я раздевал тебя медленно и осторожно, покрывая поцелуями каждую пядь открывшейся взору кожи: тонкие ключицы, маленькие розовые соски, плоский подрагивающий живот. Я взял тебя лицом к лицу, глядя тебе прямо в глаза. А ты сделала ещё один шаг прочь, когда я наполнил тебя своим семенем. Когда с именем великого Мей на губах я соединился с тобой и сделал тебя своей. Но ты никогда не была моей, не так ли? Ты обратилась в удивительную женщину, юную и прекрасную, с тонким станом и маленькой грудью. Как я любил целовать твою грудь, ощущая её нежную упругость, удивительную гладкость сосков, запах твоей кожи. Как я любил ложиться между твоими округлившимися коленями и наполнять тебя собой, своим жаром, и жаждой, и жизнью. И каждый раз, принимая меня, сливаясь со мной, ты делала ещё один шаг прочь. Я этого не видел. Я был так счастлив! Что заставило тебя предать меня? В чем я ошибся? Но знай, я не отступлю. Я снова узнаю твой кроткий взгляд, робкую улыбку, грацию скованных стеснительностью движений. Сопротивление девственного тела, судорогу боли, страх в широко распахнутых глазах. И снова ты уходишь от меня, не дав мне ничего, кроме пустой телесной оболочки. И тогда я уничтожаю эту оболочку, обнажаю её уродство, её грязь и грубость, отвратительную никчёмность сломанной куклы! Но сначала глаза, да, сначала глаза, их ложь и притворство, страх и неподвижность разбитого зеркала… Моя жизнь, моя судьба. Моё нарушенное обещание». — Ты слушаешь меня, Икеда? Если вы зарегистрируете ваш брак в посольстве, то в лагерь Кэйлани приедет уже супругом гражданина Содружества. Это существенно ускорит процесс, так сказал Клаус Чен, советник по вопросам эмиграции, он вполне компетентен… — Спасибо, Бритт. Останови вот здесь. Эх, приеду на Землю, сразу куплю пачку сигарет и бутылку виски! — Пришли мне фото, Стах. С Земли, — вдруг попросил Бритт, стесняясь. Стах хлопнул его по плечу. — Обязательно! Ты уж не забудь, навещай моего молодого мужа! Давай, спасибо за всё! Снова челнок, большой, на сотню пассажиров. Где-то кричит ребёнок, рядом бормочет молитвы толстый эхмейец. Видимо, боится летать. Всё-таки правильно он сделал, что не взял микриллиевое богатство Кэйлани. У него всё равно остался один маленький сувенир, одна смешная вещица на память: нитка бус, мелкие ракушки, выкрашенные в серебристый цвет. Он помнит, как блестели они в светлых волосах его Лапы. Только бы он дождался. Три месяца – срок немалый. Стах снова достал комм, открыл нужную страницу. «Я узнаю тебя из тысячи. По тому, как медленно склоняется твоя голова, будто под звуки неслышимой музыки. По тому, как больно сжимается в груди глупое сердце. У тебя много имён. Сейчас ты зовёшься Кэйлани Ола. Я знаю, в этот раз всё получится. Я увезу тебя и сделаю своей. Я обращу тебя в прекрасную женщину. Ты будешь любить меня. Ты будешь мне покорна. Я подарю тебе миры и планеты, а взамен возьму всю тебя: твои желания и страхи, мечты и надежды, сладкие сны и дурные предчувствия. Кэйлани Ола. Моя жена». Звездолёт — точная копия того, что принёс его сюда, на Эхмейю, тысячу лет и целую жизнь назад. Даже бортпроводница как будто та же. Впрочем, все они похожи. Алгоритмы отбирают женский типаж, наиболее благоприятный для психики пассажиров, как женщин, так и мужчин. В результате все они на одно лицо. Неужели по пути сюда он действительно трахнул одну из них? Но это было до Кэйлани. До отлёта ещё достаточно времени, но он разделся и лёг в капсулу. Чужие слова возникли в сознании, будто вырезанные ножом на коже: «Когда этот кейяре по имени Луана, который только прикидывался тобой, увидел, что я застрелил его глупого дружка, он попытался удрать. Подпрыгнул и уцепился за край люка. Мне пришлось стянуть его вниз. Он упал и ударился, но всё ещё продолжал трепыхаться. Это совсем не ты! Мне стало горько, так горько. Как я мог так ошибиться? Я стянул с его волос верёвку и накинул ему на шею. И вот тогда его глаза стали правильными. Твоими. Тогда я понял, что хочу его. Тебя». Сообщение об отлёте, повторённое на нескольких языках, сонный газ, наполняющий капсулу, знакомый маслянистый привкус на языке. Слова мёртвого безумца: «Теперь ты не уйдёшь от меня. Ты думаешь, что хочешь звёзд, межпланетных кораблей, пушистых зверей с Земли. Ты ошибаешься. Всё, чего ты хочешь, это быть моей женой. Я докажу тебе это. Когда ты покоришься мне, я подарю тебе мир. Кэйлани Ола, моя жена». Стах засыпал с улыбкой на губах. Каким всё-таки идиотом был этот Бэйн, недоделанный командор. Кэйлани — покорная жена? Да более строптивого, своевольного существа не сыщешь во всём мире. И этот псих думал, что сможет подчинить себе его Лапу? Его серебряного мальчика… Вот если бы когда-нибудь привезти его на Землю. Стах думал об этом постоянно с той самой минуты, когда нарядный новенький челнок подхватил его на земной орбите в космопорту, похожем на яркий букет в хрустальной вазе. Стах глядел в огромное окно-иллюминатор на приближающуюся зелёно-голубую планету с пёрышками лёгких облаков и вспоминал своего молодого мужа. Земля напоминала Эхмейю, но космопорт находился на близкой орбите, и оттого планету можно было рассмотреть получше. Кэйлани бы понравилось. В наземном порту его встречали. Молчаливо-предупредительный охранник взял его потрёпанную сумку, ухоженная немолодая женщина — чей-то экзекьютив ассистент — подала ему папку с расписанием визита. Стах пролистал глянцевые страницы документа, своей подчёркнутой старомодностью безошибочно указывающего на его эксклюзивность. Стаха такие вещи напрягали. Не соответствовал он высокой чести. Где он, а где настоящая бумага? Вот Кэйлани бы понравилось. Ему понравилась бы гостиница в берёзовом лесу, ярко-золотом и по-осеннему прозрачном, круглые столики на широком крыльце с белыми колоннами, и жёсткие белоснежные скатерти, и фарфоровые чашки с цветочным рисунком, и ароматный чай в чашках. Стах вышел погулять в берёзовый лес. Он видел такое дерево и раньше, в ботаническом саду в Ньюпорте, а вот Кэйлани не видел. И других деревьев, с листьями, похожими на красные ладошки, он тоже никогда не видел. Он вообще нормальной осени не знает. Можно продать одну микриллиевую пирамидку и привезти мальчика на Землю. Чем не свадебное путешествие? Под вечер погода испортилась, зарядил мелкий прохладный дождик. Пришлось вернуться в гостиницу. А там у крыльца встретилось ему настоящее чудо — лошадь! Он, конечно, видел картины с лошадьми, видел старинные изображения в сети, но чтобы вот так, подойти к крыльцу гостиницы и увидеть огромного тёмно-коричневого зверя, состыкованного с большой крытой повозкой на колёсах, это только на Земле возможно. Стах подошёл, немного робея, провёл ладонью по изогнутой шее, тёплой и влажной. Конь повернул к нему морду и ткнулся в ладонь бархатистым носом. От коня пахло. Пахло зверем, травой, теплом и потом, чем-то настоящим, не синтезированным, не стерильным. Нет, что бы там ни было, а он привезёт сюда Лапу! Это тебе не пушистый зверь с Земли, это самая настоящая живая лошадь. Назавтра его забрали из гостиницы рано утром и увезли на экскурсию в Музей освоения космоса. Там Стах заскучал. Древние скафандры чем-то напоминали устаревшее медицинское оборудование со всякими трубками и датчиками. Стах глядел на них со странной тревогой, которую испытываешь при виде чего-то неестественного и нездорового. Гид, молодая энергичная женщина, заманила его в полутёмный зал, в центре которого стояла посадочная капсула времён первой экспедиции на Марс. В капсуле его ждал человек. — Я Мэтт Хернандес, старший советник Департамента безопасности Содружества. Садитесь, старший инспектор Икеда. Нам необходимо многое обсудить. Стах забрался в маленькую камеру, рассчитанную на двоих. — Вы знаете, что в древности в отряд космонавтов набирали людей ниже среднего роста? Вы с трудом прошли бы отбор. Но прошли бы. Отчего-то Стах проникся неприязнью к неожиданному собеседнику. Может быть, потому что тот прятался в тени, будто паук, и разглядеть его не удавалось. — Что вы хотите от меня услышать? — Всё. Ваш личный взгляд на Эхмейю. Взгляд полицейского, не политика, не экономиста и не ксенопсихолога. — Так я вроде бы для этого сюда и приехал, — нехотя проговорил Стах. — Выступать перед комиссией Парламента. — Комиссия будет задавать вам вопросы, на которые вам придётся отвечать. Если они не догадаются задать вам правильного вопроса, они никогда не услышат вашего мнения. А я вопросов не задаю, Икеда. Кроме одного. Когда вы слышите слово «Эхмейя», что вам приходит на ум? Первым на ум пришёл Лапа. Но этого пауку-советнику знать не полагалось. — Кейяре, – ответил Стах. — Прежде всего кейяре. Вся Эхмейя — это один глуповатый кейяре, полный надежд, наивный, отдавший свободу в обмен на стабильность и безопасность. Он верит в того, кто о нём позаботится, защитит и научит, как ему правильно жить. Он может пешком пройти через ночной город, не опасаясь нападения... Стах говорил о кейяре и лавке Мишки, о храмах и домах рода, о бедности, чистой и полной достоинства, о небе без полицейских дронов. Рассказ даже для него самого вышел неожиданным. Неудивительно, что вывод советника тоже был необычным. — По-вашему, выходит, что вступление в Содружество принесёт Эхмейе несчастье? Что это разрушит их общественную мораль и клановый уклад жизни? — Мы принесём им наркотики, алкоголь и уверенность в том, что главное для человека — не верность роду, а его собственные переживания. Мы научим их воровать, убивать и подкупать политиков. Они и без нас этому научатся, я бы сказал: уже учатся. Но на это уйдёт время, а вместе с этой наукой они постигнут и другую: как ловить воров и убийц и проверять политиков на вшивость. Мы же принесём им болезни, от которых у них нет иммунитета. Это я вам говорю как коп. И если комиссия Парламента догадается задать мне правильные вопросы, я отвечу на них именно так. – Они не догадаются, – заявил паук с противной уверенностью. Этот Мэтт Хернандес, видимо, был неплохим специалистом и недаром занимал свой пост старшего советника по чему-то важному. По поводу комиссии Парламента он не ошибся. В просторном зале, кажущемся декорацией к старинному фильму, за длинным столом собралось немало разных людей: мужчин и женщин, пожилых и моложавых, приятных и не очень. Их всех объединяло одно заметное качество: уверенность человека, занимающего в жизни своё место. И это Стаха сразу насторожило. Перед каждым на столе лежала папка. Стах открыл свою. В ней обнаружился список вопросов. Первый из них гласил: «По шкале от одного до десяти оцените профессиональность эхмейских сил защиты порядка. Один — профессиональная непригодность, десять — высший уровень профессионализма». Тогда-то Стах и понял: Мэтт Хернандес был прав. Заседание длилось часа четыре с небольшими перерывами на сортир и кофе. Кофе был, видимо, натуральным. Он непривычно горчил и, пожалуй, Стаху не понравился. Но рано или поздно Стаха всё-таки отпустили, при этом комиссия Парламента продолжала заседать. Секретарь, молодой и очень красивый, хоть и какой-то прилизанный парень, неожиданно предложил: — У нас здесь есть зимний сад. Не хотите посмотреть? Стах захотел. Когда ещё доведётся увидеть, как растёт еда, не синтезированная из одноклеточных обитателей океанов Мантеки? Сад, расположенный под стеклянным куполом, снова напомнил Эхмейю. Там было душно и влажно, тихо и замкнуто-спокойно. По верёвке между деревянными колышками вилась виноградная лоза, из ягод которой делали драгоценное вино. Рядом примостились колючие кусты с пышными, сильно пахнущими цветами: один с жёлтыми, другой с красными. Чуть дальше вдоль дорожки виднелись небольшие кусты с крупными ягодами, красными и пупырчатыми. — Это клубника, — пояснил красивый секретарь. — Хотите? И, не дожидаясь ответа, взял и сорвал самую крупную ягоду! Стах сжевал предложенное угощение. Подумал, что если сейчас появятся боевые дроны, чтобы расстрелять их за вредительство, он, пожалуй, успеет толкнуть парня за кадку с какими-то зелёными и тоже пупырчатыми продолговатыми плодами явно ядовитого вида. Ягода была сочной, кисло-сладкой, отдалённо напоминающей по вкусу концентрат киселя «Клубничка». А память сразу нарисовала Лапу, уплетающего абрикосовое повидло. — Скажите, а абрикосов у вас нет? — спросил Стах. — Есть, конечно! – обрадовался его гид. — Пойдёмте, я покажу! На небольшом дереве висели маленькие оранжевые шарики, покрытые чуть заметным пушком. Их было много, не меньше десятка. — А можно мне один? — наглея, попросил Стах. — Я заплачу. Я не себе, мужу. Мы с ним сидели на орбитальной станции, так он ничего не ел, кроме абрикосового повидла. Ему было бы интересно попробовать настоящий. Да что там интересно, он бы просто рехнулся от счастья! — Я сорву для вас два! — решительно заявил секретарь. — Платить не надо. Мы же не торгуем фруктами. И давайте я их вам сам вынесу. Меня не будут обыскивать, а вот вас — не уверен!