В раю нет места грешным

Секта распадалась. Рушилась, оставляя пыль, но Арсений понимал, что пыль — лишь перемены. Он брал себя в руки, что-то делал, проповедовал, укрепляя свой авторитет. Конечно он знал, что рано или поздно все это закончится. Его власть перестанет рушиться, пыль рассеется и, достигнув пика своей власти, все упадёт, словно камень, брошенный на землю: поднимая шум, но быстро заставляя себя забыть. Арсений не любил связывать себя с пылью, многовековой и одновременно мгновенной, но так уж сложилось, что вся его деятельность сводилась к пресловутой пыли. — Мы падаем чтобы расти, — говорил он себе. Он признавал падение, не видя в тумане возрождение. — Но мгла слишком плотна. *** Ты знаешь, Антон, знаешь, какой удивительный и обычный предмет у меня в руках? Простой мел, но что он хранит? Вообще-то каждая вещь что-то хранит, проблема лишь в том, как мы используем эти знания и что делаем с вещью. Ты поднимаешься? Давай, тебе бы это не помешало потому что я хочу, чтобы ты помнил. Напиши этим мелом, используя его полностью, не оставляя мыслей в своей голове. Бетонные стены тебе в помощь. Но знаешь, есть ещё и удивительный шифр, волшебно описанный в одной из книг. Он носит название «шифр Мари». К сожалению, ты должен корить меня, создателя, который запихнул тебя в этот мир, за то, что я никак не припомню название книги. И всё же, переходя к сути, этот шифр описывает твое действительное отношение. Если предложение начинается с гласной буквы, смысл его должен быть перевёрнут с ног на голову. К примеру, «Я не люблю вас, Мари» будет самым что ни на есть искренним признанием в любви. Если же предложение начинается с согласной — его смысл должен остаться таким, как и на бумаге. Это ведь и не шифр, а лишь твоё нелепое представление о всегда взаимной любви. Ты хочешь верить в то, что ненавидишь человека? Напиши лишь «Я ненавижу его», сделав маленькую для него, но такую огромную для себя пометку — ШМ. *** Антон читает. Делать, явно, больше нечего, но, натыкаясь на часть о шифре Мари, он берет в руки мел. — Я так хочу, чтобы мы просто забыли о той жизни, что мешала настоящей жизни. Я так хочу начать сначала. Через некоторое время на стене вырисовывается: «Я ещё жив. ШМ» *** <POV Антон> Нет, боль это действительно странная штука. Как будто одновременно неприятно и с каждой секундой становится легче, отпускает. Я Антон и я напоминаю себе это каждый день, оставляя на стене белую черточку. Возможно я начинаю сходить с ума, но сейчас меня это не тревожит. Общество Оруэлла и Хаксли меня вполне устраивает... Все почти идеально. Я не беру в расчёт то, что я уже несколько недель нахожусь в бункере со сломанной ногой — которая, к слову, уже почти зажила — мне невероятно трудно каждый день видеть кислые мины сектантов. Нет, серьёзно, они как будто ненавидят меня. Они что-то знают? Неясно. Так вот, к чему я. Арсений или… Отец Арсений. В общем, когда он приходил ко мне, то был абсолютно в разном расположении духа. Придёт он добрый, злой или уставший — загадка. Странно, конечно, вспоминать своего мучителя, который уже не появляется в этом сраном подвале! Ладно, я спокоен. На самом деле нет. Меня угнетает понимание того, что он как-то пытается мне помочь — не зря же это всё? — а я… Я просто вспоминаю то, что он говорил, когда пытал меня. Странно, согласен, но он так распинался о любви... Он говорил, что любовь такая вещь, которой нужно не просто дорожить. Пренебрегая ею, теряешь гораздо больше, чем просто чувство. Но возвращаясь к боли... Арсений говорил, что любовь — это боль. Я, конечно, не слышал продолжение его мыслей, но если подумать, он ведь избавляет меня от грехов болью (читай: любовью), ведь так? Если в его понимании «исповедь» выглядит так, то что будет в конце? Мне совершенно не хочется получать пулю в лоб, но и продолжать жить тоже не особо. Странно, не так ли? И вот прошло два дня. Мне уже порядочно надоедают сектанты. Мне интересно, где Арсений? Как-то я пытался задать этот вопрос и впервые я увидел, как сектант улыбнулся. — О, наверняка он общается с богом, — воодушевленно произнёс он. Это небо ведь нас ненавидит, не так ли Арсений? Я рву книги в клочья. Я ненавижу свою жизнь. Я засыпаю в абсолютном хаосе, но просыпаюсь в пустой клетке. Я боюсь смерти, но стираю кулаки в кровь, колотя бетонные стены. Я чувствую забытый вкус боли, смотря на стекающую каплю крови. Неприятное жжение никогда не сравнится с избиением, которое приносил Отец Арсений, но... Черт, я все равно возвращаюсь к нему! О чем бы не подумал... Но кровь это красиво. Она красиво скатывается, ее непередаваемый цвет насыщен от слова «совсем». Если я и превращаюсь в мазохиста, то только ради того, чтобы разглядывать синяки, обрамлённые размазанной кровью. Я знаю, что в моей голове полнейший вакуум, но первая стена уже исписана мыслями.

И под каждой я пишу пресловутое ШМ.

Мне страшно. Страшно из-за равнодушия. Оно окружало, окружает и будет окружать человечество. Люди… Они невероятно лицемерны, они любят только себя. Не знаю, давно ли я тут, но, видимо, на работе меня просто "уволили". Всем наплевать, всем, даже Арсению, ведь этот урод оставил меня гнить в подвале. Первым моим вопросом был «Почему?» … Почему так пусто? Почему он оставил меня? Второй вопрос: «Где?»… … этот урод … Дверь на засов, больше нету слов… Прочь из головы! Какая, черт возьми, истина?! Каждую фразу я объясняю шифром Мари и это, господи, ужасно! Кого я люблю, чего я хочу?… С согласного ли звука мне начинать гневное обращение к Отцу или же… Уходя разум оставляет последний просвет, позволяя зацепиться за долю логики. Спаси меня, я умоляю. Вытяни, оттащи, дай вдохнуть, оставь во мне жизнь, оставь во мне себя. Я не могу больше видеть закаты. Я ненавижу этого темноволосого придурка хотя бы за то, что он больше не приходит. *** Арсений, мерно шагая по церкви, вслушивался в шелест ив за окном. Серёжа хмуро смотрел на него. — Скажи мне, ты хотя бы убьешь его? — наконец выдал он. — Конечно… Наверно, — немного испуганно ответил Арсений и, осмотрев книгу, которую он вертел в руках, вздохнул. — Я не хочу. Не хочу убивать. — Тогда прямая дорога тебе в госпиталь, — зло ответил Серёжа. — Лечения от наркозависимости. — Серёж, — Арсений, дрожащим голосом зовёт парня. — Серёж, что мне делать? Серёжа, качая головой, думает. Конечно, он знал, что сказать Арсению, осталось лишь сформулировать. — Что бы ты сделал с Есей? — Но я уже сделал… — Если бы она была жива сейчас. Арсений закрывает глаза. — Отпустил. *** Знал бы ты, Арсений, сколько времени прошло с того момента, как вы увиделись впервые. Но время тут, к сожалению, не главное, причем оно вообще не имеет смысла. Держи ты его хоть год, два… Он все ещё останется к тебе привязан мыслями, потому что думать о чём-то ином в бункере невозможно. Вспомни Есению, недотиран. Тебе даёт вдохновение любовь, но, пытая свою звезду, ты убил идею, оставшись без души. Сможешь ли ты полюбить снова? Вероятно, вернув чувства, ты найдёшь свою душу вновь, но не смей забывать, что она уже не будет новой. Она останется такой же потрепанной, грязной, запачканной чужой кровью. Не пытайся больше любить, мой ангел, если не хочешь причинить вред ближнему. *** Арсений боялся. Странно для него, но все же. Он вертел в руках пистолет, из которого, по сути, должен был застрелить заложника, но… Его руки тряслись, словно в приступе и мужчине пришлось отложить оружие, направляя взгляд в окно. Давно он уже не был в бункере. Спускаясь туда каждый раз, он чувствовал, в какой ад попадёт после смерти и теперь этого земного ада ему категорически не хватало. Вздохнув, он встаёт и направляется к выходу. Без пистолета. Без железного прута. С абсолютно пустыми руками и полной головой мыслей. *** Антон сидит и медленно вырисовывает на стене буквы. «Отец… ненавижу», «И мне совсем не страшно», «Так хочется умереть» Он думает, склоняя голову и подписывает внизу две буквы, которые, казалось, могут спасти его от чего угодно. «ШМ» Антон, отложив мел, медленно ложится на кровать и, прикрыв глаза, слышит, как открылась дверь клетки. «Сектаны», — думает он, не открывая глаза. Конечно это были не сектанты, из которых уже сделали кукол. К Антону спустился Попов, чувствуя, что здесь, в земном аду, ему невероятно комфортно. Он оглядывает тело парня, лежащего на кровати и поднимает взгляд на стену. — Шифр Мари, да? — произносит он. Антон резко открывает глаза. Голос Арсения, казалось, давно забытый, наполнил бункер. Парень привстает и пристально смотрит на брюнета. — Или просто буквы, которыми ты хочешь защититься от навязчивых мыслей? Антон сглатывает. Ему было невероятно страшно, но и радостно одновременно. Арсений пришёл к нему, и эта новость раздавалась шумом в ушах. Брюнет делает шаг в сторону. Антон видит открытую дверь, но не спешит срываться и бежать, он хочет дослушать Попова. — То, что ты хочешь закрыть в своём сердце, выдаёт тебя в гневных выражениях, Мари, — почти шепотом сказал Арсений и аккуратно сделал шаг к Антону. И тысячи ослепительных солнц погасли, оставляя тьму. И для каждого светом был отблеск глаз. «Мне страшно, невероятно страшно», — крутилось в голове у Антона. — «Но какой же ты, черт возьми, эстетичный. По-своему эстетичный. Взглянув в его тусклые от лампочки глаза, я вижу весь мир. Все, что вывернулось наизнанку, все, что было сокрыто временем, все, что не давало мне спокойно засыпать» Арсений сделал ещё шаг. Еще и еще, пока не подошёл достаточно близко, чтобы взять худую руку парня. — Руки дрожат в ожидании близости — тихо шепнул он и несильно сжал ладонь парня. — Руки дрожат в ожидании смерти. Мужчина, закрыв глаза, отпустил Антона. Отпустил его руку, отпустил его душу. Отпустил его с теми вопросами, которые оставили после себя «зеркала» Мари. — Иди, не оглядываясь на что-то теплящееся. Чувства обман для тебя, истинная жизнь сокрыта в каменном сердце. Уходя, оставь обещание, что не вернёшься. Я не хочу видеть тебя, словно великого мученика. Я не хочу ещё когда-либо встречаться со взглядом твоих печальных глаз. Я не хочу чувствовать, что ты здесь. Я не хочу спускаться и видеть шифр Мари. Я не хочу тебя убивать. Антон, шатаясь, идёт к открытой двери. Не веря в происходящее он оглядывается на Попова. Он одаривает его печальным взглядом и отворачивается. — Я не обещаю, — как можно громче говорит Антон. — Не обещаю, что не вернусь. Не обещаю! К горлу подступил ком. Антон, часто дыша, попытался крикнуть что-то ещё, но голос будто бы пропал. Мотнув головой, он побежал к лестнице. Первый спасённый. Первый освобождённый, он бы предпочёл быть сотым убитым. Антон бежит. Он не знает, где Миша, Оксана. Он не знает куда бежит. Он не знает, как он выглядит. Он бежит через поля могильника. Ему кажется, что их аромат сводит с ума и он специально бежит лишь по полям, минуя сектантов. Им приказано стоять. Им приказано дать Антону убежать. Антон видит реку. Он бежит к ней, видя в ее зеркальном отражении спасение. — Свободен, — выдыхает он, падая на песок. — Свободен… День сменяется вечером, а Антон ещё лежит, вдыхая запах своей пропахшей рубашки и речной воды. *** <POV Антон> — Моим солнцем стала лампочка на потолке, моей пищей — вопросы на стене, — кричу я, срывая голос, не жалея его. Не жалея ничего. — За это время ты стал моим богом, клетка в бункере — целым миром и теперь ты просто выгоняешь меня из неё! Идя, стирая ноги в кровь о неудобную обувь, я уже не кричал. Не было сил. Я думал и каждая мысль была обращением к моему собственному богу. «Все, чего я прошу у тебя… Спаси меня от себя же. Будь моим Иисусом, Аллахом, любым треклятым богом, в которого ты веришь… Лишь бы мне быть спасённым тобой. Та боль, которую я почувствовал, увидев тебя вновь, она была словно живительная таблетка, плацебо, созданное специально для меня. Хочу утонуть, забыться, заснуть, пропуская по всему телу электрический ток, такой же ярко-голубой, как и твои глаза» *** Слепо веря всему, Ты, как ребёнок Улыбаешься. Быть ангелом невероятно сложно. Но ты все ещё можешь Не шататься на ветру. Убивая мечты, Всё, о чем тебя просят — Нет забудь мудрости, Что застали тебя в проблемах.