В раю нет места грешным

— Лёша! — раздался испуганный крик Оксаны. Он летел ввысь, отталкиваясь от почерневших стволов сосен. — Лёша... Оксана, обессиленно упав на колени, тихо вздохнула, понимая, что это конец. *** <За 12 часов до этого> — Отец, куда их? — спросил сектант у Попова, когда тот вышел из бункера. Это был первый день пребывания "опер. группы" здесь. Помимо Антона в церкви лежало три оглушённых человека, а во дворе стоял их вертолёт. И если вертолёт Попов уже присвоил себе, то с ребятами ему нужно было заморочиться. — Отнеси в лес, — наконец выдал он. — Только по одному. Далеко друг от друга. Сектант, кивнув, подхватил миниатюрную Оксану и удалился. Небо в тот день было необыкновенного цвета. Оранжевый, словно полыхающий закат закрывало одеяло облаков. Оранжевый под чёрным, в итоге создавалось ощущение жёлтого воздуха, нагнетающей атмосферы. Небо было низкое, жутко давило на землю, будто вот-вот обрушится. Такое нечасто можно было видеть в этих краях. Обычно небо было самое что ни на есть высокое, чёрное и темно-синее. Глубокое. Но после любого ужасного заката настаёт пастельное утро. Озаряя своим мягким светом землю, оно пытается помочь в очищении. Но на самом деле даже не обращает на себя внимание.

А после страшного заката, обрамлённого чёрными ветвями деревьев, настутит лазурное утро.

А бывает небо заволакивает чёрными тучами. Страшными, давящими. Но даже сквозь них пробивается солнце, ясно очерчиваясь свои лучи. А бывает небо, словно большое пуховое одеяло, накрывающее людей от всех бед. Которое обволакивает теплом, домашним уютом. Но на деле оно приносит холод и северный ветер, ровно также, как и милые с виду люди.

Мы всегда есть отражение того, о чем думаем и куда смотрим. И мы каждый день поднимаем глаза к небу.

Нагнетающая атмосфера заставляла сектантов сходить с ума. В прямом смысле. Под действием метамфетамина они не воспринимали странный закат как обычное явление. Они внезапно поверили, что грядёт Судный день. Что он настал прямо сейчас. Ветер играл ветвями ив над могилой. Он развевал по воздуху их чёрные тонкие ветки, словно ленты, что все надевают на кисть правой руки в день похорон. Арсений явно помнил все похороны убитых. Его кисть обрамляла чёрная лента, и лишь когда тело погружали в землю, он, кинув на мученика последний взгляд, кидал на него снятую с руки ленту. Он помнил Есению. Помнил и вспоминал, как ему казалось, слишком часто. Когда он посмотрел на ее белое лицо в последний раз, он подумал, что лучше уж ему лечь рядом с ней. «А ты улыбайся и радуйся солнцу, солнце», — гласила маленькая выгравированная надпись над именем девушки. А она не знала, что забирает. Она просто знала, что уходит, отпускает. Попов с ненавистью думал, что она унесла в могилу его бренную душу. Но никто из них не знал, что саму душу Арсений похоронил с девушкой, кинув ей на лицо чёрную ленту с запястья. Чёрную, как его совесть. Светлую, как его любовь. Попов ненавидел девушку. Выживальщики сделали ее святой. А на фоне стояли полуразрушенные дома выживальщиков и ещё незасеянные поля. Чёрные на фоне неба, пустые куски земли всегда наводили смешанные чувства. Будто и вот она, жизнь зарождается здесь, продолжается благодаря земле. А будто и вот-вот там будешь ты. Странное ощущение, подумал Арсений, взглянув в окно, словно Рагнарёг* в скандинавской мифологии. Ему обычно всегда было все равно на похороны. Он, конечно, задумывался о том, что человека, возможно, ищут и каждую ночь рыдают перед иконой. Просят Господа помочь, но здесь богом был он. И он решал, кому выжить. *** Оксана осматривает своё тело. Тысячи маленьких царапин покрывали её руки. Неприятное жжение совсем не чувствовалось. «Странно», — подумала девушка. — «Я всё ещё жива, значит где-то ходит Лёша…» Она поднимается. Сухие ветки хрустят под ногами. Оксана осматривается. Бурелом окружал её со всех строн, но он же не может быть таким большим? Она вздыхает и, перелезая через деревья, двигается куда-то вперёд. Словно по трупам людей, только по мертвым деревьям. Жуткое зрелище. Оксана медленно ступает по сухим, хрустящим веткам. Ее сердце бьется невероятно часто, но она продолжает спокойно дышать и идти вперёд. Ноги болели, руки и тело были в царапинах, что придавали больший дискомфорт. Но девушка героически шла вперед. Шла, зная, что она ищет. Кого она ищет. В огромном лесу, далеко в Сибири, она идёт, разбитая и уставшая. Идёт, но не придаёт значения своим душевным терзаниям, потому что найти любимого для неё было невероятно важно сейчас. Ей казалось, что ветки расступаются перед ней, но на деле она сама их ломала. Ей казалось, что лес ее ведёт, но она сама каждые десять шагов делала отступ влево, чтобы не ходить кругами. Так и с людьми. Они возносят Господа за его деяния, но в упор не видят великих вокруг себя. Не видят, что сила не в абсолютно слепой вере, а в работе. Сила в упорном труде и полном отчаянии. Таком отчаянии, когда внезапно открывается второе дыхание. Второе, третье, да, черт, хоть пятое! Тогда происходит то, что люди любят называть чудом и помощью божьей. Они ставят знак равно между верой и трудом. Несчастные, сколько в их жизни ещё будет разочарований... И все они, считающие себя личностями, являются лишь индивидами, пустыми и просто проживающими жизнь. Они бренно несут своё существо по реке времени, и, доходя до края, просто бросаются вниз. Инстинктивно. Как глупые животные. Являясь ими. Доказывая свою точку зрения и рьяно споря между собой, они пытаются доказать, что они разумны. Но на деле просто наводят шум.

Как глупые животные.

Пройдя порядка километра, Оксана замечает что-то синее на ветке дерева. Она подходит ближе. Кепка. — Лёшина кепка, — шепчет она. На негнущихся ногах она идёт дальше. Дальше вперёд. Ближе к чему-то, похожему на тело человека, лежащего на земле. — Лёша, — вырывается отчаянный крик. Превозмогая боль, физическую и душевную, она подбегает к телу. Теперь-то она точно была уверена в том, что это было тело. Она падает на колени. Её солнце лежало перед ней. — Не дождался меня… Девушка поднимает лицо мужчины и поворачивает к себе. Кровь, практически перемешанная с кожей, землёй и мясом. То, что всегда скрывают цензурой, то, на что детям запрещают смотреть. То, что было внутри вывернулось наизнанку и это было всё, что она могла разглядеть. Её руки начали трястись. Она не увидела лицо любимого, когда нуждалась в этом. Последний раз взглянуть в черты его лица ей не удалось. Она заплакала. Так, как плачут люди, потерявшие все. Не навзрыд, не крича. Она просто проливала слезы на землю. Когда люди долго плачут, у них начинает болеть голова. Хватит, говорит тебе организм, успокойся. И если уж он мёртв, то так тому и быть. Но люди заливаются в новой истерике, убивая и себя следом. Оксана легко, почти не касаясь, проводит рукой по телу мужчины. Её губы тряслись, но слёз уже не было. Всё было выплакано. — Я люблю тебя, — прошептала она. Слова в последний путь. Словно прощальное «отпускаю», брошенное в могилу. Но никогда человек не отпустит другого прямо у гроба. Да, он будет убиваться. Да, долго. Но никогда прощальный взгляд или брошенная чёрная лента с запястья не обозначат последнее прощание, последнюю встречу. Последнее, в своём истинном значении, прощание произойдёт, когда душа умершего умрет и в душе живого. Когда она полностью выйдет, испарится, станет новой звездой на небосводе. Когда она выйдет с паром изо рта на морозе, тогда человек освободит себя. Освободит другого. Оксана проводит рукой по земле. Рыхлая и влажная от ее слез, теперь вся планета напоминала ей могилу. Девушка, шатаясь, встала. Счастливой жизни ей, явно, не видать, так нужно хотя бы похоронить Лёшу. То, что от него осталось. Девушка убирает вокруг стволы поваленных деревьев. Не сразу и не в одночасье. Уборка этих самых стволов заняла у неё несколько дней. Она обосновала рядом что-то похожее на шалаш. Ночевала там. Ночевала рядом с трупом. Когда она наконец разгребла местность, то более-менее большой палкой начала рыть землю и вытаскивать из ямы почву. Плакать она позволяла себе только ночью и только во сне, чтобы самой не было противно от надоедливых слез. А Лёша всё лежал и это угнетало Оксану. Когда она просто рыла землю, ей было не так плохо. Не так плохо, как после очередного взгляда на тело. И все же она выкопала яму, с трудом перенесла тело туда. Когда она взглянула на уже гниющего мужчину, одинокая слезинка потекла по ее щеке, оставляя мокрую дорожку и собирая остатки земли. — Прощание, Лёша, кто знал, что оно будет таким? Люблю тебя, — последнюю фразу она прошептала и начала закапывать яму, стараясь не смотреть на любимого. Цветов как таковых рядом не было, но украсить могилу нужно было. Традиции. Рядом Оксана нашла маленькую лужайку, усеянную маленькими цветочками кислицы. Она собирала эти миниатюрные цветочки, размером с ноготок. Небольшой букетик она разложила на немного сырой земле и села рядом. — Я вернусь в Москву, Лёш, — начала она говорить, глядя в небо. — Я расскажу, что… Что они с тобой сделали. Я… солнце, я выдержу. Я обещаю тебе. Истерика подступила к горлу. Девушка начала рыдать. Именно рыдать, надрываясь над могилой. Она прокручивала в голове слова любви и шептала о том, что справится. И нет ничего страшнее, чем быть не готовым к смерти. За кустами послышался треск. Но Оксана уже лежала на могиле, обнимая ее. Она не слышала ничего, кроме своего дыхания. Она пыталась услышать Лёшу в толще земли. — Оксана…? — мужской голос из-за спины. — Лёша? — девушка подняла голову и сверлила взглядом землю. — Ты не реален. Лёша, ты умер. Я тебя отпускаю, иди в рай! Не жди меня, солнце, не жди… Оксана кусает губы. Вот до чего доводит голодание и шок, подумала она. Начинают мерещиться голоса. — Оксана… Я не умер, нет, — возражал голос. — Не говори так… Мама мне рассказывала, что такое бывает. У меня просто шок. Просто шок. Ты не реален. Оксана закрыла глаза и снова легла на могилу. — Ты же знаешь, я буду тебя любить. Прошу тебя, иди в мир иной. Оксана почувствовала прикосновение к плечу и усмехнулась. «Сильные галлюцинации, очень сильные» — Оксана… Она молча помотала головой. Не реален. Мертв. Установка в голове не давала адекватно мыслить. Внезапно что-то резко притянуло девушку, заставило ее встать. Она, часто моргая, смотрела вперёд. Лёша. Девушка безумно улыбнулась. — А я волновалась, что лица твоего не увидела, — сказала она мечтательно. — Но теперь-то все замечательно. Иди. — Оксана, очнись! Я жив, я — Лёша, — мужчина начал трясти девушку. — Мне это кажется, кажется, — как мантру начала повторять она. И она почувствовала, как его губы касаются ее лица. Воспоминания. И она почувствовала, как он обнимает ее и крепко, по-собственнически прижимает к себе. Представления. И она услышала, как он говорит ей, что он жив, что любит ее. Фантазии. — Оксана, очнись же, умоляю… — уже шёпотом сказал он. — Я знаю где мы. Оксана открыла глаза. Галлюцинации не пропадали и она задумалась. Вытянула руку — живой человек. Живой Лёша. Проморгалась, протерла глаза, все равно Лёша. Она начала плакать. — Лёша, — она кинулась в его объятия. — Я схожу с ума, да? — Если и так, то обезумевать мы будем вместе. — А я, — девушка начинает смеяться. — Похоронила тебя, Лёш. С кепкой твоей. Лёша хмурится. — Я был здесь. Я забыл ее. Солнце, я не умру, пока ты жива. Оксана вздыхает. В ее мыслях проскочил луч просвета и безумием теперь она называла слепую веру в то, что труп без лица был именно Лёшей. — Пойдём, тут дом выживальщиков недалёко. *** Земля была сырая везде, такой уж странный климат леса. Но особенно сырой, даже мокрой, она была у болота. Сырой, холодной и максимально неприятной. Зато с клюквой. Миша очнулся, не понимая, где он и что произошло. Голова болела, как и затёкшая шея. Он обвёл взглядом местность и понял, что его положили — если все-таки положили, а не кинули — головой на поваленное дерево, а телом прямиком в небольшую лужицу. — Отлично, — прошипел Ди, кое-как отряхиваясь. — Если я не дойду до цивилизации, то помру от воспаления легких. Он поднялся. «Мы в Сибири», — начал рассуждать он. — «Значит идти на восток или запад бессмысленно. Мы в Якутии, значит целесообразней будет попытаться двигаться на север» Миша подошёл к дереву. — Ну давай, сосна, выводи меня по мху, — пробормотал мужчина и осмотрел ствол дерева. Найти север, оказалось, не так сложно. Михаила скорее пугало болото, по которому ему пришлось идти. По дороге, которую он сам выбрал. Идя по мокрой земле, местами засасывающей, Миша не поднимал глаза к небу. Ситуация заставила его смотреть лишь вниз. А говорят ведь, что взгляд в небо — взгляд в свои цели, будущее. Миша шёл по болоту, что, стоит заметить, было весьма непросто. Он не понимал, сколько прошло времени, но когда начало холодать и темнеть, он понял, что прошло порядка двух-трёх часов. Хотя если учесть то, что ему совершенно не нужно было иметь представление о времени именно здесь, можно опустить все рассуждения о пройденных часах. Миша, корчась от голода и боли, пронизывающей все тело, перелезал через густую воду и поваленные бобрами деревья. На пути встречалась клюква, единственное, что хоть как-то спасало Ди от "голодной смерти в сибирских лесах". И все же замечу, что в сибирских лесах можно умереть от чего угодно, только не от голода. В лесу вообще возможно умереть от голода? Поэтому абсурдные Мишины мысли и впрямь можно отнести к полнейшему бреду. И так, жуя клюкву и перебираясь через болото, Миша вышел на более-менее ровную и сухую землю. Дальше он шёл, огибая деревья и собирая ежевику. Также он старался не ходить там, где видел следы диких животных и что-то, похожее на их норы. Он уходил оттуда как можно дальше и как можно быстрее. Когда он осознал в какой ситуации находится, его охватила паника. С заметным опозданием, но все же это случилось. Миша, часто дыша, осмотрелся по сторонам. Везде лес. Его начали мучать мысли о животных, которые могут разорвать его. Вместе с этим Ди начали мерещиться звуки. Хруста веток, приближающегося зверя… Когда, стоя на одном месте, вдалеке он услышал громкий звук, сравнимый с ломающимся стволом дерева, его нервная система дала сбой. Он побежал. Побежал куда-то вперёд, жутко боясь. Ему казалось, что именно так смерть и приходит. Издалека, шумно и давая тебе вдоволь помучаться, пока она размеренными шагами приближается. Миша не заметил, как лес начал редеть. Лишь когда он выбежал к потемневшему от сырости деревянному дому, паника отступила. Отдышавшись, он осмотрел дом. Не огороженный забором, он казался заброшенным. Ди подошёл к двери и постучал. Окна не были выбиты, значит, возможно, здесь кто-то жил. — Хто?! — послышалось из-за двери. Миша невероятно обрадовался и, ломающимся от волнения и усталости голосом, произнёс: — Откройте, пожалуйста… Мне нужна помощь. Дверь, скрипя, открылась. На Ди глядел невероятно седой мужчина, которого тот в голове окрестил дедом. Этот самый дед, сурово глядя на него, наверняка пытался понять, что Мише нужно. — Меня зовут Михаил, — поспешил представиться он. — Мы с опер. группой прибыли, чтобы задержать Отца Арсения, но… Не удалось в общем… — А-а-а, очередные КГБ-шники, да? — чуть улыбаясь произнёс дед. — Очередные… — Ох, сколько таких было… И всех он убил. Всех, всех эта семейка Поповых положила, ох всех! Миша судорожно вздохнул. Перспектива быть положенным не так уж и радовала. — Проходи, — дед отошёл. — А то шо ты, как неродной-то! Миша прошёл в дом. Изнутри он казался более уютным, чем снаружи. Лампа на столе освещала комнату приятным желтым светом, белые занавески на окне навевали воспоминания о детстве, проведённом в деревне. В углу стояла кровать. — Вы выживальщик? — спросил Ди, оглядываясь. — А то, — радостно ответил дед. — Живее всех живых, как говорится. Миша кивнул. — Ко мне-то знаешь, сколько таких приползало? И нытья я их выслушал хоть жопой жуй. А все равно они потом уходили куда-то. Последний, помню, скоммуниздил у меня отцовский нож да и свалил. Да записочку-то на столе оставил. Убью, говорит, Попова. Вот такой самонадеянный был, м-да. — И всех, кто у вас был, убивали? — Да как же! Сами уходили. Такие жуки они. Убьём мы Отца, говорят. Эх, жаль мне их, ох, как жаль! Как родные же… Только тупые, как бабы беременные, ей богу. Миша поджал губы и присел на стул рядом со столом. — Да пришли тут такие же, — будто бы вспомнил дед. — Сначала паренёк, потом бабу привёл. А она зашуганная, как кот, насравший в тапки. Странные такие, сейчас ушли, говорят, мы вам дров нанесём! Как дети малые, так радовались, когда я им сказал, что баня тут имеется… — А они не представлялись? — нахмурился Миша. — А как же! Конечно. Только я вот забыл… Парень-то толи Сашка, толи Пашка… Не помню, хоть убей. — Ясно… А вас как зовут? — Я то? Максим Анатольич, — гордо произнёс он. «Дед Максим», — подумал Миша. — Максим Анатольевич, — начал Миша, чуть помолчав. — Можно просто Анатольич, — перебил его дед. — Или Максим. — Хорошо, так вот, могу ли я расположиться у вас? Да с людьми этими познакомиться. — Конечно! Лишние руки мне не помешают, авось и сколотите тут рядом ещё чего, огород например, ну, теплицу, — мечтательно произнёс он. Миша присмотрелся к деду. Его седина ложилась на волосы словно иней. Брови его были густые и почти закрывали и так маленькие глаза. Покрасневший нос выделялся на белом, от холода и холодного климата, лице, и иногда казалось, что говорит не дед, а его нос. Губы Максима Анатольевича были тонкие и почти въедались в лицо так, что их было не различить. У деда была привычка — постоянно облизывать губы, будто их ужасно сушил климат. Когда его красный язык высовывался, человек, смотрящий на деда, мог с уверенностью сказать: «Его рот точно здесь». Настолько тонкие и белые губы у него были. Миша подошёл к маленькому круглому зеркалу, висящему прямо у окна. Он взглянул на себя. Некогда радостный и здоровый Михаил превратился… в какого-то болезненного Мишку. Круги под глазами были очень заметны, ведь теперь у него была такая же белая кожа, как и у деда Максима. Миша провёл рукой по волосам. Его рыжие кудри ужасно спутались и так загрязнились, что едва можно было сказать: «Его волосы рыжие». Он вздохнул. Много им с Оксаной и Лешей предстоит пережить, если, конечно, те "двое" — его знакомые… или уже товарищи по несчастью? Миша осмотрелся. Шагах в десяти от себя он увидел ведро и мерно капающую в него воду. Он поднял глаза к потолку. Небольшие капли просачивались через плохо штукатуренный потолок, оставляя на нем некрасивый жёлтый след. — Может вам крышу починить? — задумчиво то ли произнёс, то ли спросил Ди. — Ох, было бы очень кстати, — отозвался дед. Миша кивнул и присел. Через пару минут он услышал шаги, приближающиеся к двери. Он встал и напрягся. Дверь открылась. — Максим Анатольевич! — радостно произнёс женский голос. — Мы дров принесли. — Оксана? — спросил Ди, подходя к двери. — Миша! Ты живой, господи, как хорошо. — Где Лёша? — улыбаясь спросил он. — На улице. Дрова укладывает. Ох, — она оглядела Мишу. — Помотала тебя жизнь… — Нас всех, — почти шепотом сказал он. Миша посмотрел на руки Оксаны. Мелкие царапины, мозоли, синяки украшали их. — Ты как так? — спросил он, указывая на руки Сурковой. — Не знаю, — печально ответила девушка. — Очнулась в лесу, а уже так. Может меня откуда-то скинули или тащили по земле… Не знаю. Ди отошёл, давая девушке пойти в дом. Они молчали около минуты, не зная о чем говорить. Дед, кажется, заснул, мирно посапывая в углу. В дом вошёл Лёша. — Миха! — радостно произнёс он. Дед, вздрогнув, открыл глаза и улыбнулся. Никто не видел, как его губы расплылись в кривой улыбке, но было заметно, как морщинками и ямочками покрылись его щеки. — Лёха! — также радостно произнёс Ди. Он подошёл к парню и крепко пожал ему руку, после — чуть обнимая, хлопая по плечу. — Где Антон? — взволнованно спросил Лёша. Миша покачал головой, поджимая губы. Он взглянул на него с такой скорбью, будто бы вся земная грусть скопилась в тоске по другу. — Не знаю. Лёша кивнул. Оксана то ли вздохнула, то ли вздрогнула. И пусть они толком не знакомы, общее горе сделало их родственниками. Семьей. Дед глядел в окно через грязные разводы. Начал накрапывать дождь. Погода была скверной, угнетала сильнее. Оксана сняла с плеч потрёпанный походный рюкзак, который успела одолжить у деда. Она выложила на стол нож, консервы и небольшой моток пластыря. — Мы тут нашли, — сказала она, указывая на содержимое. — Рядом совсем. — Да, — Максим Анатольевич покачал головой. — Тут и не такое найти можно. Миша ещё раз оглядел комнату и перевел взгляд на окно. Будто их врасплох застал конец света. Когда весь мир жил своей жизнью, люди здесь выживали, убивали друг друга, воровали и никому дела до этого не было. Он посмотрел на пыльную банку тушенки и сел на стул рядом с Сурковой. Тоска нефтяным пятном затянула всех в раздумия.