Царство тысячи мостов

3120 г. до рождения Сиары. Феликийский Головат, столица Риннис.       Победу праздновали вот уже третий день — вино реками лилось по сверкающим кубкам, на улицах играла радостная музыка, а растерянные и счастливые улыбки, казалось, намертво приросли к человеческим лицам.       В конце концов, никто, включая саму Голову, которая вела их в бой под кровавыми знаменами, не верил, что одержать реванш в принципе возможно: все только и говорили, что о вынужденной капитуляции, убитых детях и мужчинах, реках невольниц да ужасном конце прославленной золотой державы.       Однако все эти унылые суки были не правы. Если в твоей армии служит сама Беллатор, то она принесет тебе победу, даже если будет сражаться одна против полчища великанов.       — Какую же ссанину они мне налили, — пробубнила знаменитая центурия, отхлебывая нечто крайне кислое из своей (или чужой?) деревянной кружки. Перед глазами у нее плыло, все тело подрагивало от разлившегося по нему болезненного тепла. — Никогда не пила ничего хуже!       — Прошу прощения, — тихо проговорил прехорошенький юноша, появляясь перед Беллатор будто из ниоткуда и взволнованно оглядывая ее с головы до ног. — Мне кажется, что ты, добрая женщина...       — Ой, вот не надо мне тут лишних разговоров. — Ее язык еле шевелился, а рука ослабила хватку, позволив кружке выскользнуть из пальцев и упасть на пол, туда, где уже валялись горы мертвецки пьяных тел. — Когда мне было нечего пить, я хлебала собственную слюну, и даже она была повкуснее твоего пойла.       Беллатор приподняла кустистую бровь и лениво улыбнулась.       — Ебаная слюна была вкуснее этой твоей хуеты в кружечке.       Кто-то неподалеку громко рассмеялся, но центурия не нашла в себе сил, чтобы повернуть голову.       — Принеси мне что-нибудь другое, мальчик. Шевели ножками.       Юноша умчался, не сказав ни слова, осторожно перепрыгивая через раскиданные тут и там женские тела. Центурия уныло оглядела их сонным взором: воистину, в тот день дешевая забегаловка выглядела как маленькое поле боя. Боя за трезвость.       "Сдается мне, что эту битву мы будем проигрывать всегда".       Сил ждать, когда парнишка вернется, у нее больше не оставалось. Беллатор закрыла глаза, расставила усталые ноги, откинулась на деревянную спинку своего кособокого стула и слабо нахмурилась, чувствуя, как тихая веселость уступает место лихорадочной боли в глазных яблоках и голове.       "И впрямь, — подумала она, прежде чем окунуться в сон, — победа удалась на славу".

***

      Когда она вышла наружу, тяжело опираясь о стену содранной в кровь ладонью, была уже глубокая ночь. Горло страшно болело, голова словно раскалывалась на части; центурия недовольно ущипнула себя за руку, чтобы снова не погрузиться в сон прямо на дороге, и протерла глаза кулаком.       Где-то за углом, прячась в тенях подворотни, двое отчаянно сношались, бросая длинные тени своих тел на дорогу. Кое-где горели факелы, и их сияние, разгоняя тьму, заставляло глаза Беллатор снова и снова слезиться.       Проходя мимо страстной парочки, она бросила на них косой взгляд — и выхватила из призрачного сумрака знакомый сломанный нос, нависающий над узкой полоской крепко сжатых губ. Вообще-то, она видела много сломанных носов на своем веку, однако этот не спутала бы ни с каким другим. Осторожно ступая по земле и держась руками за шершавую стену, центурия направилась к ним.       — Какие люди! — воскликнула она так громко, что женщина вздрогнула и столкнула с себя юношу, на ходу выуживая нож из-за пояса спущенных штанов. Эта сука никогда не расставалась с оружием. — Ну-ну, не надо меня кромсать!       Беллатор ухватилась за ткань своего сагума и вытянула руку вперед, заставляя его неловко перекрутиться на плечах.       — Во, видишь? Плащик ношу.       — Беллатор! — женщина быстро натянула штаны и, приблизившись к центурии, заключила ее в крепкие сестринские объятия. — Как обычно, живая! И, как обычно, воняешь так, словно на тебя вылили все спиртное в городе.       — Не сказала бы, что это далеко от правды.       — Зная тебя, могу поверить.       — А ты снова трезвая! Вот это я называю ебаной силой духа.       — Счастье — не только в пьянстве, Беллатор.       — Ну да. — Центурия усмехнулась и высвободилась из объятий подруги, пошатываясь. — Есть еще мужчины.       Та бросила на нее полный укоризны взгляд и вернулась к тюку, на котором сидела. Юноша, отброшенный ею наземь с минуту назад, по-прежнему находился в таком состоянии; Беллатор бросила на него короткий взгляд и отвернулась: парнишка был неказистый, тощенький, с выпирающими косточками и неизящным фаллосом, отнюдь не похожим на тот "изобилующий жизнью рог", который восхваляла в своих стихах Роланда Златоголосая. Говоря простым языком Беллатор, течь там было не от чего.       — Хм, а хороших парней уже разобрали по домам? Или шестой когорте запретили давать нормальных жрецов ночи, потому что вы проебались в самый ответственный момент и убежали куда-то в лес?       — Все было не так. Кажется, всем известно, что эти твари использовали магию. Нас загипнотизировали, и мы рванули из общего строя, потому что врагиня желала ослабить легион.       — Юлия, не будь такой серьезной. — Усталыми глазами Беллатор наблюдала за тем, как ее подруга снова подзывает к себе юношу, и тот опускается на колени, вылизывая ей между ног. — Все уже поняли, что на ширтанок работает ведьма. Что это за баба и как ее победить, мы так и не узнали, однако все равно уделали их армию под орешек. Пусть лижут пизду.       Прикрыв глаза, Юлия запустила руку в длинные черные волосы юноши; облокотившись спиной о стену, Беллатор уныло наблюдала за тем, как несчастный отрабатывает свои медяки, как шевелится в полумраке его болезненное скуластое лицо, как сжимают ноги Юлии его тощие белые пальцы.       "Блять, мне его даже жаль. Должно быть, это ужасно — всю свою жизнь только и делать, что вставлять да работать языком. Конечно, все женщины считают, что для мужчины это — высшее удовольствие, подаренное богинями, однако... никто же не вспоминает об этих зельях, дарящих возбуждение и отнимающих здоровье, правда? Никому нет дела, что однажды какой-то безымянный мальчик сдохнет от передозировки".       Голова болела, перед глазами стояла пелена. Центурия вдруг подумала, как сильно жалеет о том, что одинока: дома ее не ждет ни прекрасный супруг с мягкими волосами, что пахнут маслами и вьются, подобно лозам, ни веселая дочурка с деревянным мечом, вечно сбивающая все на своем пути...       Семья. Для Беллатор это слово ничего не значило. Следовательно, и спешить ей было не к кому.       — Хочешь попробовать? — спросила Юлия хрипловатым голосом, оттягивая голову юноши за волосы и улыбаясь от полученной разрядки. — Он неплох.       Жрец любви бросил на нее болезненно горящий взгляд и попытался улыбнуться. В уголках его губ собралась слюна.       Беллатор вспомнила, как глядел на нее Сиарим — давным-давно, в те времена, когда у нее все еще было сердце — и покачала головой, сглотнув.       — Пошло оно все нахуй. Единственное, что вводит меня сейчас в крайнее возбуждение — это мысль о том, что через пару дней я проснусь и пойму, что голова больше не болит.       Юлия ухмыльнулась.       — Простые радости разгульных женщин.       Воспользовавшись моментом, юноша, в услугах которого более не нуждались, быстро скользнул в сумрак улицы и исчез в нем, словно никогда и не существовал. Был — и испарился, как тень, поглощенная кровожадной ночью.       Беллатор тоскливо поглядела ему вслед.       "Думаю, ни одна слеза не прольется над мальчишечьим хладным трупом, если однажды его обнаружат в сточной канаве. Вот тебе, что говорится, и справедливость".       — О чем задумалась? — Юлия снова была при параде; с серьезным и непроницаемым лицом она проверяла наличие ножей и кошелька, оберегов и священных браслетов, словно от этого зависела вся ее жизнь. — Выглядишь унылой.       — Как и все пьяницы. — Беллатор потерла виски и ущипнула себя за переносицу. — Башка болит страшно.       — Могу уж себе представить. — Повисла длинная пауза. — Слушай, Белл... я все хотела тебя спросить: та история, о которой все говорили — правда?       Беллатор нахмурилась, пытаясь припомнить, о чем талдычили друг другу вояки в последнее время.       — Какая именно? Нет, насколько мне известно, Кадра и Симолия не спали друг с другом.       — Я не об этом, — Юлия улыбнулась. — Я о том, что Клария внезапно оказалась Кларием. До нас, конечно, долетали только лагерные слушки, и те были весьма искажены; байки ходили даже о том, что ты лично выяснила пол Кларии и убила его после долгого и страстного сношения.       Беллатор усмехнулась.       — Все оказалось проще. Сама знаешь, насколько грязная это штука — война: во время, когда сами богини велят женщине рушить и убивать, кровь струится не только по телам врагов, но и внутри. — Она хлопнула ладонью по ляжке и пьяно покачнулась, не удержав равновесие. Перед глазами по-прежнему плыло. — У Кларии не было кровавых лун, ее штаны всегда были чистыми, и мы подумали было, что она больна или бесплодна. А потом я увидела, как она моется ночью. Одна. В реке.       — Да, говорили, что она избегала мыться с другими.       — У нас никто почти и не мылась. — Беллатор усмехнулась. — Впрочем, кому я говорю об этом! Сама знаешь, что чистота тела — хуйня в сравнении с жизнью. Быть голой и беспомощной хоть пару минут — значит подвергать себя смертельной опасности. В войне с колдуньей она может наступить в любой момент. Правда, чистоплотность для мужчин частенько стоит превыше здравого смысла...       — И как обстояли дела с телом у Кларии?       — Ну... — Беллатор поморщилась. — Когда мужчины начинают отращивать мускулы, их грудь становится похожа на женскую. Она... отрастает.       Юлия гоготнула.       — Да уж, обычно это выглядит странно. Мужчина с грудью — та еще умора.       — Я застала ее — его — за мытьем. Он упрашивал меня ничего и никому не говорить. Я согласилась, а следующим утром Клария — Кларий — был убит во время стычки с какими-то дикими оборванками, которые напали на наш лагерь с вилами, желая добыть хоть корку хлеба.       — Что-то не слышала о них.       — Мы их и на пару шагов внутрь не пустили, мигом размазали в мясо да кости. Убитых было всего двое: те ребята, что первыми бросились оттеснять бродяжек, пали жертвами этой тупой драчки. Как ты сама могла догадаться, это были так называемая Клария и юная Нира, что совсем недавно взяла в руки оружие.       — Ага. Я видела, как их сжигали. Правда, Кларии не подарили прощальную молитву.       — Естественно, когда их омывали, пол Кларии открылся, — ответила Беллатор. — Может, уже не будем об этом? Я заебалась думать о войне, говорить о войне и жить войной. Давай-ка лучше пойдем в какой-нибудь бордель и найдем себе мальчиков получше, чем тот, который только что в тебя вставлял.       Юлия сморщилась.       — Ну нет, я больше не хочу.       — Тогда пойду одна. — Беллатор отсалютовала ей и неспеша направилась вперед по улице, пожираемая холодными тенями. — Бывай!       Она шла туда, где слышались песни и смех, где радостные пьяные вопли и отчаянные крики сливались воедино; она шла — и не подозревала, что пара черных проницательных глаз, подобная двум проклятым безднам, наблюдает за нею издалека.

***

      Никто не знал, кем была эта женщина и откуда взялась — однажды она просто появилась у дверей ширтанского замка, укутанная в шали и одеяла, сидящая в огромном кресле и лишенная возможности ходить самостоятельно. Ее кожа была красной, словно кровь, череп — лыс, а глаза черны, подобно ночи. Женщина была слепа и постоянно двигала руками в воздухе, будто сплетала невидимые паутины из гуляющих ветерков.       Она просила называть ее Преподобной — невиданная дерзость для незнакомки, появившейся из ниоткуда — однако королева приняла ее с уважением и восторгом, веля остальным сделать то же самое.       Теперь эта слепая калека была главой церкви и первой королевской советницей. В одном, пожалуй, не могло быть никакого сомнения: безымянная женщина владела непостижимой магией, которая росла и приумножалась день ото дня.       — Преподобная!       Королева ворвалась в сумрачную залу без стука, и храмовница медленно склонила голову набок, будто удивившись.       — Ваше Превосходство.       — Война с Головатом обернется нам полным крахом. Они не только вытеснили нас со своих территорий, но даже умудрились отхватить южные крепости Авиаронта!       Краснокожая женщина повела плечами и воззрилась за спину королевы. Угол, в котором она сидела, вдруг стал еще темнее, чем был раньше.       — Я не обещала победу. Я обещала, что шестая когорта будет беззащитна из-за морока, а каждая вторая женщина в легионе — испугана до полусмерти. Разве этого было недостаточно, чтобы воспользоваться численным и даже эмоциональным преимуществом?       — Преподобная, я...       Лысая женщина закрыла глаза и принялась перебирать пальцами воланы на своей груди. Ее изможденное лицо на мгновение показалось королеве давно мертвым.       — Вы хотите больше и считаете, что вправе требовать от меня чего угодно. Но, в сущности, так ли это? — ее черные глаза распахнулись, и в них королева увидела столпы алого пламени. — Вы все — и ширтанки, и феликийки — скоро умрете. Не через триста, так через пятьсот или шестьсот лет один народ сменится другим, затем — вторым и третьим. Кровь будет смешиваться, и однажды настанет день, когда сражаться будут уже не за обладание жалкими клочками земли, а за власть над целыми планетами...       Королева отпрянула, и деревянные обереги, свисающие с ее обруча на лоб, тихо застукались друг о друга. В тишине раздался тихий и хриплый звук: это смеялась Преподобная.       — Вы не доживете до этого дня, милочка. А я доживу. Иногда мне даже горестно думать об этом. — Она скрестила подрагивающие руки на груди, и призрачный огонь в ее глазах исчез, сменившись привычной чернотой. — Казалось бы, десять раз по десять лет — это сущая ерунда, однако вы, несчастные, зовете это веком... Вы мечтаете прожить самую малость, называя эти цифры большими, и умираете, покрываясь морщинами в юные годы... Знаете, Ваше Превосходство, я даже завидую. В конце концов, вся вечность исчисляется в мгновениях — мгновениях радости и боли, рождений и смертей — которые проходят мимо меня, не касаясь души и не задевая калечное тело.       — Преподобная, я лишь хотела сказать...       — Не утруждайте себя. Я вижу, что Вы хотели. И уже работаю над этим. Ослабление войска всегда идет лишь изнутри... — Преподобная сжала руки в кулаки, и ровный голос ее слабо дрогнул. — Легендарная воительница, что еще слишком молода для подвигов, способна однажды покончить со всей твоей державой. Беллатор Безымянная, женщина без знатной фамилии и богатой матери, ставшая центурией за доблесть и стойкость в боях, прямо сейчас направляется в бордель, чтобы развлечься.       Королева вздернула тонкую бровь и скрестила руки на груди.       — Но что же нам до того, что эта грязная баба из какого-то там подразделения феликийских войск идет трахаться с парнями?       — Я пообещала одному славному маленькому цветку, что, если он убьет ее во время сношения, то я договорюсь с богинями, и те даруют ему перерождение в теле богатого юноши. Тот согласился, и мы с ним заключили восхительно выгодную сделку.       — Я... не понимаю. При всем уважении, но откуда Вы взяли его, Преподобная?       — Как это — откуда? — женщина изобразила удивление на своем вытянутом нечеловеческом лице. — Из борделя, конечно же. Мое сознание безгранично, и я могу вещать в любой голове, словно внутренний голос. Такова уж воля богинь, наградивших меня своими дарами.       — Думаете, жрец любви убьет эту воительницу?       — Разумеется. Верующий и наивный мальчик, выросший в мире, где таких, как он, пичкают таблетками и заставляют сношаться с уродливыми и больными старухами, уж точно прислушается к волшебному голосу в своей голове, что обещает ему иное перерождение.       — И Вы исполните, что обещали?       — Замолвлю словечко перед богинями, и, если те согласятся, то он определенно переродится богачом.       — Думаете, у мальчика хватит сил?       — На что? Беллатор сейчас пьяна, а он награжден крупицей моей внутренней магии. Его руки во много раз сильнее, чем были прежде. Меньше минуты борьбы и его прелестных пальчиков, сомкнувшихся на горле, лишат Феликийский Головат своей будущей легенды. Молюсь, чтобы богини не наказали меня за столь грязное пособничество Вам.       — Я устрою роскошное жертвоприношение, Преподобная. Не тревожьтесь. — Королева склонила голову и тихо направилась к выходу, но в дверях остановилась, растерянная. — Постойте... если Вы можете одарить магической силой даже на расстоянии и вручить мощь в слабейшие из рук, то почему... почему Вы сами не можете ходить или, скажем, видеть?       Раздался тихий скрип, затем — протяжное шипение. Глаза королевы распахнулись от ужаса, и несчастная, сползая вниз по двери, зажала рот рукой, чтобы не завопить от жуткого зрелища, представшего пред нею.       — Кто же Вам сказал, милочка, — прошептала тем временем Преподобная, улыбаясь, — что я этого не могу?

***

XVII г. после рождения Сиары (впоследствии). Царство тысячи мостов, столица Эдарайн.       Она узнала этот разум: мягкий, нежный, податливый, полнящийся мечтами о власти и болезненным одиночеством. В нем мелькали мысли о нарядах и любви, о танцах и свободе — совсем как тогда, тысячи лет назад, когда он был простым мальчишкой из борделя, что мечтал переродиться богачом.       Жаль, что богатства не сделали его счастливым. Теперь он боролся за место в лучах внимания новой наследницы — точно так же, как и всякий наложник, желающий однажды стать любимым супругом или даже удостоиться титула Царя.       "Ты стараешься изо всех сил, мой мальчик, — сказала Преподобная, и Шанмаль испуганно вздрогнул, услышав ее голос у себя в голове. — Я могу помочь тебе добиться сиятельной Сиридиат и окончательно уничтожить Хартака. Делай все, что я тебе говорю, и Мать Вселенной ни на миг не покинет тебя".