Help me

***

— Ёпт твою мать, что ж за хуйню ты натворил?!        Мы с Тиллем сидели у него в квартире, восседая за кухонным столом и жуя чипсы, курили, обсуждая прошедший вечер. За окном уже чуть ли не светало, а разговоры и эмоции никак не хотели утихать в маленькой уютной квартирке на отшибе города. Мой друг никак не мог отойти от шока после моего рассказа о случившемся. Он задавал вопросы, выспрашивая у меня подробности, но никак не решался задать интересующий его больше всего вопрос. Полпачки ушло в небытие, разлагаясь под гнётом огня, распространяя по комнате едкий запах тлеющего табака и клубы густого и серого дыма. Наконец, Тилль не смог больше сдержать в себе переполняющий его детский интерес, распирающий всё его существо изнутри. --А как же Кристоф? Ты не верен ему, — мой друг виновато понурил голову, тут же понукая себя за вопрос. — Он не любит, когда его зовут по имени, — протянул я, задумавшись, — Я не знаю, должен ли я быть верен ему, если мы не вместе, — я запнулся, — Да что уж, он и не знает о моих чувствах, и больше того — он не гей… — Тоже верно, — протянул Тилль, — Если рассматривать эту ситуацию с данной стороны, то да, я согласен, ты ему ничего не должен.

***

       Мы так и не ложились спать и, едва представляя собой живых людей, закинув в себя яичницу и пару чашек крепкого кофе, отправились в университет. На улице было прохладно: первые заморозки уже тронули природу вокруг. Деревья стояли голыми, но стволы их посерели и потемнели от низких температур, на каждой из лавочек, обрамляющих ведущую к вузу аллею, плотным слоем лежал иний, а по брусчатой дороге во всю танцевала позёмка. Морозный воздух наполнял собой прокуренные за ночь лёгкие, вызывая неприятное, но до одури атмосферное жжение в горле. Сегодня нас ждали четыре пары, три из которых были действительно интересными, и одна, которую вёл герр Мюллер, выгнавший меня вчера. Я не знал, как он отреагирует, увидев меня сегодня, но выкурив ещё одну, я понял, что мне насрать на это.        Двери вуза распахнулись, обдавая замёрзшее лицо потоком тёплого воздуха, заставляя кожу щёк неприятно пощипывать. Сняв с себя пальто и шапку, я сдал их в гардероб. Дождавшись своего друга, я было предложил ему пойти в столовую, взять ещё по кофе, но он прервал меня, указав на часы на своей руке. Действительно, вряд ли он хотел опиздюлиться напару со мной, ведь времени хватало впритык, чтоб доползти до кабинета.        Мы сели, как всегда вместе. Я бросил рюкзак, в котором была лишь одна общая тетрадь и обгрызанная ручка, под стол, на который ноги я в этот раз решил не закидывать — Тилль бы меня убил. Высокомерные уёбки, сидевшие на пару рядов впереди, противно захихикали, увидев меня. Ну их нахуй, надоели, ей богу. Тилль, заметив моё негодование, положил свою тяжёлую руку на моё плечо, невольно вдавливая меня в стул. — Хей, забей на них, — он добродушно и ласково улыбнулся, — Я тебе сказать забыл: с последней пары я сегодня уйду. Мюллеру передай, пожалуйста, что к маме — он тогда пропуск не зачтёт. И запиши лекцию, пожалуйста. — Хорошо, а куда уйдёшь-то? — Правда к маме. Просто билеты дешевле на восемь евро, если до обеда брать.        Раньше мы с Тиллем жили в другом городе, в четырёх часах езды на поезде от Берлина. Учиться мы перебрались в столицу, но там он оставил пожилую добрую мать, а я всё дерьмо. Он ездил к матери раз в месяц на выходные — чаще не позволяла работа в местном музее астрономии, где больший наплыв посетителей приходится как раз на выходные. Он брал выходные смены, чтобы больше получать и меньше брать денег у старушки — матери. Получив пару повышений и премий, он уже позволял себе, отправляясь к ней, помогать финансово ей самой. Она гордилась им и восхваляла его, рассказывая о том, какой он помощник и молодец. Интересно, мои вообще помнят, что у них есть сын? — Но ты же ездил к ней неделю назад, — я непонимающе скривил брови. — У неё день рождения, — он улыбнулся, прикрывая глаза от предвкушения, — к ней в гости приедут все наши родственники, поэтому я и еду пораньше, чтоб помочь с готовкой и уборкой, ну, и, естественно, надо успеть купить подарок. Точнее, получить его. — А что хоть за подарок-то? — Я ещё два месяца назад заказал писать её портер на холсте. Помнишь ту фотографию, где она со своей кошкой в саду в розах? — я кивнул. Как же я мог не помнить? Её же делал я, когда увлекался фотографией и имел свою камеру. На ней на фоне ярко алых кустов роз, словно пламя горящих на солнце, присела немолодая женщина, держа в руках свою любимицу — серую кошку, названную Майей в честь месяца, когда она встретилась со своей любящей хозяйкой, — Ей очень нравится это фото, я не мог не воспользоваться этим, — он улыбнулся, — Ну, а по приезде надо будет купить микроволновку и букет её любимых кустовых розочек, — его глаза сияли. Каждый раз, когда он рассказывал о поездках к матери, он будто расцветал. Брутальный и грубый снаружи, он прыгал, как девочка, привозя от неё пирожки для нас и истории об их времени, проведённом вместе. Завидовал ли я ему? Больше, чем можно себе представить. Мои отношения с родителями складывались донельзя ужасным образом, но знал об этом лишь Тилль и его мама, периодически отпаивавшая меня валерьянкой и обрабатывавшая мои раны и порезы.        Все три пары прошли спокойно и без происшествий. Поставили сразу две защиты населения в чрезвычайных ситуациях подряд, а потом была теория государства и права. Мне были интересны эти лекции, поэтому они и прошли незаметно. А потом Тилль ушёл оставляя меня наедине с герром Мюллером и ненавистной мною историей. Поэтому, верно, она и тянулась так долго, невыносимо. Но даже с этим мне удалось справиться, я отсидел всю пару не получая замечаний от профессора. Конечно, наушник в ухо, а на историю хуй. Ненавижу историю. Потом спишу у кого-нибудь.        Я уже даже было ушёл из злосчастного кабинета, но в его дверях меня догнал Алекс. Он был одним из тех выскочек и популярных уёбков вуза, но отличался ото всех тем, что был их главарём и приезжим американцем. А ещё уебаном. Определённо ужаснейшим из мудаков. — Эй, Ландерс, как дела? — он подлетел, хватая меня за плечо, и противно улыбаясь. — Отъебись, — я попытался было выбраться, но с моим-то телосложением я только потешил его и его дружков — шестёрок. — А ты куда опаздываешь? Тебя ещё не уволили разве? — я молчал, тупо и раздражённо смотря на него исподлобья, — Да ладно тебе дуться, ты посмотри, какие хорошенькие серёжки, — он потянул руки, стараясь взять мою мочку в свою ладонь, но я успел ударить по ней, — Ландерс, да ты чего агрессивный-то такой? Я чё сказать-то хотел, ведь серьги — кольца носят пираты или пидоры. А твоего корабля я ещё не видел. Покажешь? — послышалось характерное для этой шайки гиеново хихиканье с подвизгиванием в унисон язвительному тону Алекса. — Ношу, что хочу, уйди нахуй. — Ты эликсир бессмертия решил прикупить?! Ты чё сказал-то понял?! — его агрессия выражалась в огрубевшем и севшем тоне голоса, в покрасневшем лице и венках, выступивших на его шее и щеках, а также на звериноподобных сузившихся глазах и ударе кулаком о моё лицо. Блять.        В моих ушах раздался раздирающий перепонки звон и гул. Я думал в эти секунды, казавшиеся годами, что мой мозг спешно покинет череп через левое ухо или через слёзную железу, но он продолжал оставаться на месте, растягивая и продолжая мгновенья нескончаемого ада. В глазах тут же потемнело, и, невольно закрывая их, я упал наземь. Словно тело моё отжали, как стиранное бельё, именно так из моих лёгких вышел воздух, с болью и с жжением покинул он моё бренное туловище, когда оно плашмя упало на пол, ударяясь при этом спиной о жёсткую поверхность плитки. Когда же звон в ушах утих, я погрузился в гулкую и всеобъемлющую пустоту, темноту и тишину — в объятия отключки. Недолго продлилось и это, ведь когда я открыл глаза, все стояли в тех же позах, что были до этого, но вот голова моя, а в особенности переносица, болели адской болью. Жутко было и то, что рефлекторно облизнув губы, я ощутил на них приятный и металлический вкус тёплой крови, моей крови, хлеставшей из потрёпанного носа. — Что вы тут устроили?! — опять этот мерзкий, до одури оглушительный визг герра Мюллера, — Ландерс, как Вы? — он протянул мне руку, помогая встать, — Что случилось? — я не отвечал. Да, возможно сейчас он и хотел мне помочь, но… Но закрой свой писклявый еблет, и без тебя пиздец хуёво!        Меня отвели в медпункт и обработали нос. Сказали, что жить буду, но в ближайшие дни лишь как именно тот «ебанутый, которому светит солнце».* Натянув на лицо любимые солнечные очки, дополнявшие мой образ и как нельзя кстати прикрывавшие уже видневшиеся под глазами синяки, я вышел на улицу, восхваляя судьбу за то, что ярко светившее солнце спасало меня от непонимающих взглядов прохожих. — Ганс, привет. — Да, Пауль, что такое? — Я сегодня не смогу выйти? Есть кто на замену? — Найдем, — мягко ответил он, и я представил его умиротворённую улыбку, — Что-то серьёзное случилось? — неожиданное волнение охватило его голос. — Да так, избили. Башка болит, да и фингалы явно не презентабельны, — отчеканил я. — Поправляйся! — пожелал мне он, — Когда выйдешь? — Наверное, в понедельник только, — мой унылый вздох, ещё отзывающийся болью в лёгких, пронзил трубку нашего администратора на том конце провода. — Жаль, а то у нас завтра банкет, хотел позвать тебя, денег-то побольше будет. — Тогда больничный стремительно отменяется, во сколько в субботу? — С пяти до часу, может, дольше. — Ну, всё, я за тональником! — на том конце провода раздался смех Ганса, после чего он положил трубку.        Немного обдумав свои планы на завтра я позвонил двум людям: Аннелин и Оливеру. Аннелин — моя однокурсница и подруга, которая заболела неделю назад и посему пропускала пары, была очень классной девчонкой, и я любил с ней периодически зависать, смотреть фильмы, играть в приставку, на гитаре. Мы часто ночевали друг у друга, за что многие уже звали нас парой. Но это было, конечно, не так. Мне всегда нравились парни. Всегда. А она извечно влюблялась в каких-то говнарей, после чего нещадно переживала. Мы также периодически собирались втроём с Тиллем, но он не очень любил эти посиделки и никак не объяснял почему.        Я позвонил ей и спросил о её самочувствии. Узнав о том, что ей легче, я спросил, не сможет ли она мне помочь. Не будучи вечно накрашенной, она всё же прекрасно владела навыком нанесения макияжа, подрабатывая визажистом. — Совсем спидорасился? — её раскатистый смех стал ответом на мою просьбу. — Дура, блин. Мне очень надо, сама поймешь, почему. Сможешь? — Куда ж я денусь. Тогда в три завтра у меня.        Вторым вызываемым мной абонентом был наш басист Оливер. Он отвечал за организацию всех репетиций, имея связи с владельцами репетиционных баз. Не половые, нет. Я спросил, не можем ли мы собраться до обеда, на что он, как по счастливой случайности, ответил, что завтра как раз и осталось лишь дообеденное и обеденное время. Он забронировал его и написал остальным. Отлично, всё как по маслу, не считая моего лица. Ладно уж, было бы, что портить.

***

       Этот вечер я решил провести в компании подруги, предварительно узнав, не против ли она. Купив несколько пачек чипсов, бутылок сидра и заказав пиццу на её адрес, я сел в автобус. Ехать около часа, да, просто так к ней не покатаешься, зато каждая наша встреча была насыщенна приятными и такими ламповыми событиями и действиями.        Я вышел с автобуса и пошёл по улице вдоль домов, отсчитывая номер искомого. Нашёл. Я поднялся на этаж, а в дверях меня уже ждала она. — Поля! Что с тобой? — голос был её наполнен неподдельным переживанием. — Да так, фигня, — отмахнулся я, пытаясь натянуть на себя улыбку. — Это Алекс, да? — я молчал, а по её щекам стали стекать горькие от обиды слёзы. Моя заботливая Аннелин, ты настоящий ангел.        Весь оставшийся вечер мы провалялись на диване, играя в приставку и поедая всё съестное. Я знал, что завтра она будет ныть, что поправилась, но сегодня она счастлива — и это главное. У нас было мало возможности гулять после универа, ведь её ещё надо было провожать, если она уезжала поздно, а сил на это было предельно мало. Наш университет стоял в стороне от центра, ближе к окраине, Аня же, как я зову её по-домашнему, в ответ на Полю, жила в самом сердце Берлина, куда ночью одной лучше не выходить. Квартиру ей оставили родители, уехавшие на постоянные заработки в Россию и приезжающие лишь на Новый год и иногда на её день рождения. Тем не менее, она не переживала на этот счёт, а жила полной студенческой жизнью, но не забрасывала учёбу, продолжая уверенно и упрямо двигаться к красному диплому.        Утром я проснулся от запаха безупречно сваренного в турке кофе. Арабика… Я словно восстал из мёртвых, учуяв прекрасный запах, и поплёлся на кухню, не открывая глаз. — Прости уж, Поля, сегодня лишь яичница с беконом, — она улыбнулась, указывая на глазунью с жареным шедевром мясного производства, гренками и овощами.        Боже, я ведь действительно не понимаю, почему она одна! Её прекрасные светлые кудрявые волосы и голубые глаза, ослепительная улыбка и, чёрт возьми, изумительное тело! Она же ангел! Она без преувеличения прекрасна. Её достаточно волевой и игривый детский характер, порой меняющийся и на серьезный, и на податливый, её образ пацанки и порой обескураживающая нас с Тиллем женственность. Она так противоречива и так великолепна!        Позавтракав, мы решили, что лучшим решением было накрасить меня сейчас. Да, мы просидели около сорока минут, пока Аня колдовала над моим лицом, скрывая ужасно посиневшие синяки. «Убила бы этого ублюдка», — шипела она с кистями в зубах. Преобразившись и собравшись, я попрощался с моей ненаглядной подругой и отправился на автобус. Ехать было совсем немного. Да, я ехал на репетицию. Да, на встречу со Шнайдером.

***

       Я приехал даже раньше, чем планировал и, обойдя три раза здание нерабочего завода, скрывавшего в своих подвалах репетиционные базы, всё же спустился к месту встречи. Там меня уже ждали Оливер и Марк. Ну, про Оливера я уже рассказывал, а вот Марк — это наш вокалист и гитарист в одном лице.        Поздоровавшись, мы отправились внутрь, ожидать Кристофа. Басист и два гитариста уже были на месте, оставался лишь ударник. — Шнайдер опаздывает. Скоро будет, — отчеканил Марк, убирая только что использованный по назначению телефон в карман джинс.        Он пришёл с приличным опозданием и неприлично прекрасным видом. Под длинным пальто скрывалось тело, спрятанное также за свитером, шарфом, являющимся обязательным атрибутом его внешнего вида, и брюками. Подходя ближе он снял с себя верхнюю одежду и шапку, обнажая свои кудри. Волнистая копна его каштановых волос, переливаясь в свете скудных ламп, неистово сияла, словно имела свою собственную подсветку. Сняв рюкзак, он расстегнул его, доставая удобные для игры шорты и большую футболку. Приковывая к себе мой озабоченный взгляд, он стянул с себя свитер, обнажая торс. Да, он не был накачан, не был жилист и дрищав, он был обычного телосложения человеком, но я всё равно не мог налюбоваться. Надев футболку, он приступил к штанам, открывая мне виды, заставляющие погрузиться в грязные мыслишки моих опошленных извилин. Оставшись в боксерах, он стыдливо оглянулся, ловя на себе мой пожирающий взгляд. Да, я бы их снял с тебя, я бы впился губами в твои губы, после чего медленно бы избавился от ненужного белья. Смущением, словно кипятком, обдала его щёки краска, неловкий румянец залил его начисто выбритое аккуратное лицо. В взгляде его читались неприкрытое непонимание и страх, но, не обратив даже внимания на то, что он обращён ко мне, я продолжил любоваться им. Голубые, словно июньское небо, глубокие, как сами Небеса, и такие же чистые, его глаза, обрамлённые негустыми ресницами, смотрели мне в сердце, грея его своим вниманием. Я был чертовски счастлив, наблюдая за его робостью и хрупкостью, что не мог оторвать глаз. Что уж, и не пытался. Но зато, заметив смущение Шнайдера и пялящегося на него, как на шлюху, меня, Оливер толкнул меня в плечо. — Что, красивый? Мне тоже нравится, — Оливер засмеялся, что подхватил и Марк, Кристоф же расслабился, прекращая столь рьяно смущаться, а вот я был вогнан в краску. Я был слишком близок к дешифровке.        Натянув свои серые спортивные шорты, Шнайдер разулся и забрал кудрявые патлы в неряшливый хвост. В таком виде он пробыл всю репетицию, разве что волосы его все растрепались, высвобождаясь и прядками спадая на вспотевшее от активной игры лицо.

***

       Репетиция прошла довольно плодотворно, разве что Кристоф зачастую, задумавшись, путался, сбивая остальных. Но все были в курсе, что он свои партии знает на ура, а расспрашивать о том, что случилось и мешало ему, в нашей группе было не принято: захочет — расскажет сам. Попрощавшись с ребятами, я спешно побрёл на работу — уже опаздывал. Наушники в ушах издавали незамысловатые акустические мелодии, расслабляя мои напряжённые нервы, выбивая из головы тяжёлые мысли. Я был правда рад встречи с ним, также был в предвкушении завтрашней репетиции, но мне действительно было очень мало его, мне нужно было больше.        На работе меня встретил уже взволнованный моей нерасторопностью Ганс, но, тут же овладев присущей ему стальной непоколебимостью, пригласил меня скорее начать работу. По внешности он был весьма привлекателен: густые чёрные волосы, голубые глаза, небольшая щетина и очки были прекрасным дополнением к высокому и жилистому телу, но меня он не цеплял. Не знаю почему так, но как человек он мне очень нравился: и прикроет, и поговорить с ним есть о чём. Как-то раз мы даже ходили вместе в клуб, но потом учёба затянула меня с головой, и наше общение за пределами работы сошло на нет. Да, да, я на отлично окончил первый год. Моё душевное равновесие было нарушено совсем недавно, но я уже успел вытрепать все нервы всем окружающим меня людям: я много раз напивался, после чего Тиллю приходилось тащить моё тело через полстраны (я и вправду один раз уехал на автобусе за четыре города от Берлина), а Аня не раз сидела со мной после похмелья, пропуская и учёбу, и свидания, и без того срывавшиеся сразу, как парни узнавали о таком друге, как я.        Рабочий день проходил достаточно насыщенно и утомительно, но карман я набил нехило. Спасибо Гансу за такую возможность. Он всегда старался по возможности ставить на подработку и банкеты меня, зная о моих финансовых бедствиях. Весь день я бегал, как ужаленный, разнося бесконечные заказы в большем зале, где проходил день рождения одного из местных среднего класса бизнесмена, после чего летел в малый зал, оставленный для повседневных посетителей, учавствуя в ублажении их желудков. Наше заведение работало до последнего посетителя, а в субботу вечером их было бесконечное множество. Ближе в двенадцати часам в банкетном зале образовался завал и полнейший шквал заказов, и я был отправлен расчётливым администратором Гансом именно туда, утопать в потоке названий блюд и напитков. Провозившись там около часа, во время затишья я отправился к «простым смертным». С измученной и изнурённой, но всё же улыбкой я вышел в этот зал, но словно обухом по голове получил. Даже по лицу от Алекса получать было не так страшно. Земля ушла из-под ног, от чего они невольно подкосились, а руки обмякли, облепляя моё тело по бокам, как две безжизненные субстанции, выпуская из ослабших пальцев буклеты меню. Шнайдер сидел в зале.