Help me

***

       Моё сердце пропустило несколько ударов, а в глазах потемнело настолько, что я не был уверен в том, что оно когда-нибудь ещё продолжит биться. Тряхнув головой, убеждаясь в том, что мне не привиделось, я глубоко вдохнул и на трясущихся ногах поплёлся к нему. Видно было, что он уже и без меня был достаточно «обслужен». Его пьяное вдрызг туловище водрузилось на нашем мягком диванчике, но голова лежала, опираясь на руки, стоящие на стеклянном столе. Где ж он так нажрался, блять? — Эй, Шнайдер, привет, — поздоровался я, подсаживаясь к нему, предварительно оглядев зал и убедившись, что моя помощь нынче не нужна. — Ты кто, блять? — еле различимое нечленораздельное мычание раздалось из его рта, прикрытого ладонью, на которой он лежал. — Шнай, это я, Пауль, — я доброжелательно положил руку на его плечо. — Ага, блять, а я папа римский. Пауль ёбнутый и красивый, а ты приличный, но страшный, как моя жизнь, — в ответ на его реплику, я, не сдержавшись, рассмеялся, невольно делая нас центром внимания, приковывая к нашему столику любопытные взгляды зевак. — Чего изволите? — я встал и наигранно наклонился, будто собираясь принять заказ. — Меня уже обслуживает другой уёбок, — голова Шнайдера упала на стол с глухим и тяжелым звуком. Я невольно поморщился, представляя себе его боль. Хотя, сейчас ему явно на неё похуй. — Ребят, для седьмого столика какой заказ? — спросил я, заходя на кухню. — Молочный коктейль и рататуй, — отчеканил выездной официант, на бейдже которого значилось имя Генри. — Можно я отнесу этот заказ? Этот посетитель — мой мертвецки пьяный друг.        Согласившись, Генри отдал мне заказ, причитая о чаевых, на что я, не сдержав свою злобу и раздражённость, выпалил, что оставлю ему их, чтоб он подавился. Не сдерживая также и дрожь в коленях, ведь то бесполезное дело, взяв поднос, направился к злосчастному столику. Боже, страшно, будто я в пятом классе пытаюсь однокласснице записку подбросить. Фу, а ведь раньше же я пытался так делать. Нет, не пытаться признаться в любви девчонкам, а убедить себя в том, что мне нравятся именно они, а не тот чувак из седьмого класса. Эти мысли меня расслабили, и я подошёл к Шнайдеру. — Ваш заказ, — отчеканил я, приклоняясь и составляя блюдо и напиток с большого круглого подноса на стол. — Пауль, ты что ли? — он удивлённо окинул меня взглядом, почти трезво. Да, я почти что поверил, но предательская икота выдала его с потрохами. — Да, Шнай, это я, — я невольно хихикнул, вспоминая то, как эта биомасса не узнала меня вначале. А что? Зато красивым считает. — Садись со мной, мне так грустно, просто смерть, — резко голос его сменился на смертельно унылый, и он уронил голову на моё плечо, стоило мне сесть рядом. — Что такое? — я еле выдавил из себя этот вопрос, ведь его голова на моём плече заставила меня забыть о том, что мне действительно необходимо дышать. — Моя девушка… Моя Амелия… Она ушла к какому-то там официанту Джозефу. Ненавижу её! Ненавижу официантов! — он стал заливаться в истерике, а я же никак не успел отреагировать, благо, что он понял, кто же по профессии я, и быстро прервал свой истеричный порыв, — Вот скажи мне, Пауль, тебя когда-нибудь бросали? — Эмм… — я действительно призадумался, ведь отношений как таковых никогда и не имел, — Нет, меня ни разу не бросали, ибо я и не встречался ни с кем, — я решил быть предельно честным с ним, пока у меня была возможность не бояться его неискренности и его надёжной памяти, — Но я считаю, что лучше испытывать боль, ведь ей предшествовали прекрасные и высокие чувства. — Ебанутый ты. Лучше ничего не чувствовать, чем чувствовать такое. И, испытывая высокие, как ты говоришь, чувства, твоя девушка не уйдёт к другому. Шкуры, конечно есть везде, но почему такая досталась мне? Я ведь всё для неё! — о, нет. Я не был первоклассным психологом и не знал, как успокоить такого вида истерику. Она была столь банальна, что мне стало даже на какую-то долю секунды скучно, представляя её изъезженное брошенными людьми нудное продолжение. А после мне стало стыдно перед моим Кристофом, чьи слёзы делали мне больно каждой пролитой каплей, стекавшей по гладкой щеке, к которой хотелось прикоснуться тыльной стороной своей ладони, чтобы убрать их, или растереть своими пальцами по его коже, ударяя в моё ослабленное любовью к нему сердце. — А я знаю зато, что же такое безответная любовь, — я сам удивился себе, что смог выпалить такое ему. Я знал, что это лишь попытка отвлечь его на свои проблемы. Простой психологический ход, в большинстве случаев действенный. Не считая тех пиздострадальных эгоистичных ублюдков, плевавших на твои проблемы, продолжавших гнуть своё, утопая в соплях саможаления. — И как это? — он, вправду, к моему счастью, заинтересовавшись, посмотрел с моего плеча мне в глаза своими блестящими голубыми океанами, залитыми сейчас пеленой солёной кровью души — горькими слезами. — Я люблю одного человека уже больше месяца, а общаемся мы давно, около двух лет. Он очень нравится мне, но моя боль в том, что я не могу и шага сделать в его сторону, не могу ни коснуться его, ни поговорить толком. Эта боль пожирает меня изнутри, опустошая и без того не сильно вдохновенную душу. Я буду вечным зрителем его проблем и переживаний, да что уж там, и всей его личной жизни, не имея и капли шанса на участие в ней, — я глубоко вздохнул, сдерживая непонятные мне порывы моей собственной душонки, но был рад, ведь у меня получилось отвлечь бедолагу от его собственных загонов. — Что за хуйня? Почему ты так уверен, что тебя отвергнет этот человек? Ты вот скажи мне, ты хоть пытался? — его тон сменился на яро-решительный. Пьяный психолог в действии. Блять, помогите. — Есть такие понятия, как безнадёжность и бессмысленность. Я просто знаю, что в этом нет ни капли смысла. Я не смогу радовать этого человека. Я друзей-то достал за этот месяц. И бухал, как чёрт, и курить начал, и таблеток однажды наглотался, — пелена воспоминаний охватила меня, картинки замелькали перед глазами, а сердце с новой порцией боли, заныло, заставляя меня сжать рукой рубашку на своей груди. — Дурной ты, конечно. Курить — это ужасно. Подумай, ты же зависим от сушёного сорняка. Ужасное и бездумное занятие. А по поводу безнадёжности: ты не узнаешь наверняка, пока сам не спросишь. А будешь ли ты чьей-то радостью — это уже не тебе решать, — он всё также продолжал пьяно икать, но его мысли действительно успокоили меня и вселили в меня надежду. Правда, до того момента, пока я не вспомнил, что именно этому классному мозгоправу-то я и должен сказать, опираясь на его философию, о своих чувствах. Чёрт, ужасная гниль внутри моей души отозвалась жжением в горле и пощипыванием на глазах. Ну, блять, ну, нет же! — Я уверен, что это бессмысленно, — через силу ответил я. — А ты попробуй, — сказал Шнайдер, словно бросая мне вызов.        Всё внутри меня съёжилось, словно органы готовы были самостоятельно превратиться в пюре. Шум и стук сердца звучали в моих ушах, а дар речи и вовсе пропал на пару мгновений. Я робко, но стремительно вытянул своё лицо к его лицу, сближая их, мирно поглядывая на него из-под приоткрытых едва ресниц. Я почувствовал своё же тяжёлое и горячее дыхание, отразившееся на его губах на своём же собственном лице. Мне было одновременно очень страшно и волнительно, душераздирающе, но также и очень расслабленно и спокойно, что и мне бы показалось очень странным, не происходи это диссоциативное действо со мной. Сейчас я был близок к нему настолько, что мне оставалось около пяти сантиметров до абсолютного счастья близости со своим любимым кудряшом, но скользкая быстрая мысль посетила мой больной мозг: это лишь на мгновение. Стоило ли испытывать этот кратковременный экстаз, тут же теряя его на всю жизнь? Стоило ли мне пробовать запретный плод, чтобы возжелать его в разы больше? Мелькавшие в эти доли секунды в моей голове мысли отвлекли меня от его губ. Я тут же оглянулся и увидел заходящего в малый зал Ганса. — Ешь рататуй, потом поболтаем ещё, — я резко встал, тут же роняя его пьяное тело на подушки пуфика, и, схватив поднос и едва заметно одёрнув рубашку, ринулся прочь в сторону большого зала, желая вынырнуть из омута едких мыслей, окунавших меня в свою пучину, топя и не давая и секунды на вздох. Они сменились сожалениями о том, что возможно я упустил единственную возможность в своей жизни. Но смог бы я жить дальше, подразнив себя? А смогу ли я жить спокойно теперь?        Кто подумал, что я мирно убежал помогать в большом зале, тот явно не знает ни меня, ни моей музы — удачи. Я было и вправду взял заказ у одного из посетителей банкета, но непривычно нервный Ганс, словно вихрь, влетел в помещение, в одно движение хватая меня за воротник рубашки, поднял меня над землёй. — Ты сказал Генри, что это твой друг? — казалось, что пламя выжгло его глаза, а мой пыл он решил остудить слюной, которой он брызгал на меня выговаривая каждое слово с особой яростью, будто он уже придумсл изощрённую казнь для моего бренного тельца. — Ну… Да… — мямлил я, оторопев. — Он обблевал весь стол вокруг себя! Сейчас Генри вывел его на улицу! Забери этого чёрта и закодируй нахер! И бегом отсюда с ним, смену без тебя закончим, рассчитаю тебя завтра — сейчас надо убрать зал, чтобы все не разбежались, если они уже этого не сделали, — в конце монолога его привычный контроль над собой и над всей ситуацией вернулся к моему администратору, и он, тяжело выдохнув, кивнул мне головой.        Я вбежал в малый зал, сталкиваясь с Генри. Тот грязно выругался, а я было уже миновал его. — Эй, стой! Твой дружок? Вот и отдавай мне мои чаевые за него, — самодовольная ухмылка сверкнула на его омерзительно схожим с крысиной мордой лице. Меня так и распирало от желания плюнуть ему в его наглую рожу, возможно и проехаться по ней кулаком. Но я не мог. Мне было некогда ссориться с каким-то жадным и оттого жалким уебаном: на улице в холоде и в нетрезвом состоянии меня ожидал Кристоф. Возможно, он и не ждал. Но я-то шёл. Поэтому, открыв напоясную сумку, я достал оттуда несколько купюр и швырнул их ему в ноги и спешно покинул его компанию, оставляя его собирать деньги с пола. «Ублюдок!» — крикнул мне он. Но сейчас мне было абсолютно на то всё равно и, не оборачиваясь, я показал ему фак и вышел на улицу.

***

       Прямо возле входа в кафе, на газоне, покрытом полуночным инеем и потерявшем свой презентабельный внешний вид от осеннего духа, сидел, скукожившись от холода, мой Кристоф, неистово вжимаясь в свой перепачканный шарф. Я ужасно испугался тогда и перенервничал и, подойдя ближе, я сорвал ткань с его шеи, выбрасывая её в рядом стоящую мусорку. Шнай же сопровождал мои действия своим недовольством, выражаемым в грубых формах. — Нахуя ты это сделал?! Мне холодно, падла! — он яростно кричал, в пьяном бреду не узнавая меня и неистово размахивая своими конечностями во все стороны, в надежде задеть обидчика. — Шнайдер, Шнай, это Пауль. Где ты живёшь? Назови свой адрес, — я почти и не надеялся на его связную речь, думал, как оттащить его в свою обитель, но он на удивление чётко и внятно продиктовал свой адрес, тут же, правда, возвращаясь к пьяным бредням, упоминая что-то типа Вёстхен. Техника новая или музфирма?        Не медля ни минуты, я вызвал такси, доставившее нас в спальный район города и взявшее дополнительную плату за особо ароматного пассажира. Я занёс практически бездыханное тело на седьмой этаж и, порыскав в его сумке через плечо, нашёл там ключи, раза с десятого подобрал нужный, и мы зашли. В ноги мне тут же, мешая и без того затруднённой благодаря весу Кристофа ходьбе, врезалась радостная собака. Страсть какая! Дефективная искусственно выведенная пародия на собаку радостно виляла попой, не имея хвоста. Рыже-белая лопоухая тварь, свесив язык на бок, прыгала на своего хозяина, радуясь его приходу и не замечая, видимо, его состояния. Оттолкнув её ногой, я попытался найти ванную и в общей сложности осмотрелся. Маленькая однокомнатная уютная квартирка вмещала в себе лишь спальню, кухню с телевизором и туалет. В последний я и потащил Шная. Усадив его на унитаз, я стянул с него одежду, тут же помещая её в корзину с грязным бельём. Крис бормотал имя своей подружки, призывая её снять с него всё и уединиться. Видимо, он ещё не осознал, что она больше не его девушка. В любом случае, я его раздевать до конца не собирался. И до гола тоже, хах. Как бы сильно мне этого не хотелось, я не мог этого сделать. Поэтому, намочив полотенце, я стал протирать оголённое до нижнего белья тело ударника. Моментально явившийся стояк мешал мне даже шевелиться, ведь каждое неаккуратное движение вызывало тяжесть внизу живота и дрожь в и без того слабеньких ручонках. Шнайдер же стонал от каждого моего прикосновения, от чего я не мог не заметить напряжение в его размашистых и свободный трусах. Отдаваясь эхом в моих ушах, словно карамель, тянулся в них звук, вызывающий во мне желание, наплевав на все предрассудки, раздеть догола неистово желаемое мной существо.        Он всё продолжал стонать и тянуть меня за руки, целовать их и пытаться обнять, а я, держась из последних сил, продолжал омывать его тело от испраженений его собственного желудка, в ногах же всё это время суетилась приставучая собака — сосиска, на которую я практически не обращал внимания, увлечённый прикосновениями, пусть и через сложенную вдвое материю, к нему. Закончив с этим делом, я, утирая лившийся с моего лба пот рукавом, вскинул руку ударника на своё плечо, увлекая в спальню. Как жаль, что просто для того, чтобы уложить его спать. Но и то было для меня невероятной радостью. Я прикрыл его тело одеялом, усаживаясь на угол кровати у него в ногах. — Вёстхен, — он начал бормотать это слово, захлёбываясь в собственных словах. Его начало трясти, он вспотел, но продолжал бурчать, то задыхаясь, то срываясь на сиплый крик. Собака, лежавшая у кровати, резко встала и запрыгнула на неё, жалобно поскуливая. Я понял, что это её имя и невольно хихикнул.*        Следующий час был похож на десятый круг ада: Шнайдера нещадно «полоскало», из-за чего мне пришлось отыскать таз в его квартирке, пот с него тёк целыми реками, отчего я протирал его лоб холодным влажным полотенцем, собирая солёные капли и остужая его жар. На прикроватной тумбочке стоял стакан воды, лежали активированный уголь и аспирин — всё, что я смог найти в экстренной ситуации в незнакомом мне доме. Его тело пробивали судороги, отчего он надрывно стонал, но не от удовольствия, как в ванной, а от боли. Я не знал, что делать, и поэтому просто давал ему пить, опустошал таз, который, я уже и не знаю чем, он стабильно наполнял вновь, и смачивал тряпку в холодной воде, протирая испарины его лба снова и снова. Какое плохое зло я сделал? Где так нагрешил?        Спустя этот казавшийся вечностью час он наконец уснул, но беспокойным, видимо, болезным сном. Но я тогда облегчённо выдохнул, вставая с его кровати. Пара несчастных глаз посмотрела на меня, жалостливо поскуливая. — Жрать хочешь, сосиска?        Конечно, отвечать она мне не собиралась, но всё и без того было ясно. Я пошёл на кухню, а это существо ломанулось мне вслед. Порыскав по шкафам, я обнаружил сухой корм, расфасованный по маленьким упаковочным прозрачным пакетам. Порвав один и высыпав в миску, я сел на табуретку. Собака села рядом с миской и начала жалобно и протяжно подвывать, с всеобъемлющей обидой и грустью глядя мне в глаза. Стоп. Ничего не понял. — Чё смотришь-то, жри, глупая, — я подошёл к ней и присел, потрепав между ушами. Она не трогалась с места, продолжая скулить. Тут меня как будто осенило: Аня, мечтавшая с детства быть кинологом, рассказывала, что воспитанные собаки не должны брать еду без команды хозяина. Ну, этого я ей, конечно, устроить не мог, а вот какая это должна была быть команда? — Возьми? — словно сам у себя спросил я.        Вёстхен заплясала на месте, видимо, я угадал. Но сомнения её были в том, можно ли брать что-то без разрешения Криса. Буквально ещё пару мгновений потанцевав вокруг миски, она всё-таки решилась и набросилась на её содержимое. «Хах, предательская сосиска», — усмехнулся я.        Пока непропорциональное существо жевало свой корм, я решил проверить Кристофа. Я зашёл в комнату под его всё же беспокойное сопение. Он еле заметно подёргивал конечностями в хаотичном порядке, что не на шутку меня тревожило, но я решил его не будить. Присев на вторую половину кровати, я взбил подушку и положил её под свою спину, после чего запустил свои пальцы в кудряшки Шная, нежно поглаживая его голову, рефлекторно желая успокоить его и приласкать. Тревожность его сменилась умиротворённостью, заражая ею и меня. Ощутив ужасную тяжесть не только в конечностях, но и во всём своём бренном теле, я, под мерное и уставшее посапывание Криса, не менее уставшее, чем всё моё существо, стал проваливаться в сон, ощущая, как сполз вниз с подушкой, располагаясь рядом со Шнаем, и как он обнял мою руку во сне, прижимаясь к ней всем телом сильнее и сильнее. В этой обстановке я и не заметил, как отключился вовсе.