Увядая, он опадает пеплом

Смерть из одного лифта переходит в другой. Этот не такой обшарпанный, ни одна кнопка не заклеена жвачкой, кабина не воняет потом и мочой. Смерти от этого не легче. Она покинула розарий второпях. Так же быстро пронеслась по белому коридору и нажала кнопку. А теперь над временем и скоростью она не властна. Кабина перемещается неспешно. Степенно. На табло сменяются этажи. Вместо скрипа старых тросов ненавязчивая музыка, вместо мигающих лампочек встроенные по периметру потолка светодиоды. Смерть пытается выглядеть, как полагается. Смотрит прямо, держит сцепленные руки за спиной. Но взгляд леденеть отказывается. Там, внутри, по вечной мерзлоте ледокол прошелся. На осколки все разбил. Сломал. И теперь у Смерти ничего целого, одни айсберги неприкаянные плавают. С кораблями сталкиваются, их топят, и сами на части разбиваются. Смерть с этим уже никак не борется. Она старается в себя даже не заглядывать. Она в том дальнем углу сидит, куда воспоминания пихала и ими укрывается. Они теперь не погибелью, а спасением кажутся. Они как трос прочный, который из ниоткуда в никуда тянется. Кроме него нет ничего, чернота сплошная. Смерть за этот трос крепко держится и движется прямиком во мглу.

***

Смерть по сторонам оглядывается и удивление прячет в глубине глаз. Здесь нет черного, серого, красного. Здесь другие цвета правят. Смерть не помнит этого — не была здесь раньше. Но виду не подает. Над головой небо темно-синее. А вместо кустарников лотосы. Кипельно-белые и огромные. На земле таких не встретишь. Лепестки их не сосчитать. На каждом великое множество, и лишь в самых дальних прудах виднеются привычные взору цветы. Маленькие и аккуратные. Смерть понимает, это те, что на закате человечества появились. Чтобы истину узреть, великую тайну разгадать, да кто им позволит? Смерть осматривается по сторонам и давит желание поежиться. Здесь движения нет совсем. Лотосы на темно-синих, как небо, заводях держатся. Не плавают. С места ни на сантиметр не сдвигаются. Но другое смерть заботит. Ни один из них не осыпается. Смерть такой же статуей замирает и наблюдает. Взором все за раз окидывает. Лотосов этих меньше гораздо, чем в розарии. Тут и миллиард не наберется. А те что мелкие, так вообще сотнями исчисляются. Смерть в лепестки не заглядывает. Она все ждет, когда хоть один лотос увянет. Но ничего не происходит. Здесь вечные ночь и покой. Времени нет, но смерть уже внутренними часами обзавелась. Она знает, что не первую минуту стоит. В розарии, каждую секунду цветы друг друга сменяют, а тут ничего. Все замерло. Насовсем, окончательно. Смерть вздрагивает. Среди лотосов и заводей, по чистому белому мрамору, медленно ступает жнец. У него под цвет неба, темное одеяние и кожа белая, как мрамор, что дорожками стелется и пруды огораживает. Смерть наблюдает за плавной, тягучей походкой и еле сдерживается, чтобы расстояние не сократить в разы быстрее. Смерть своего соратника черепахой мысленно кличет и над собой потешается. Какая она уж Смерть после этого? Человеческого столько, что просто так уже не собрать и не избавиться. Такое не скроешь, не похоронишь. — Что тебе нужно? Смерть бровь в ответ изгибает. Ничего. Просто так. Какая разница? Разница на самом деле есть, потому Смерть усмехается. С ответом не спешит. Взгляд ее снова вечным льдом покрывается. Она мгновение лишь раздумывает, а после вперед ступает. Она не хозяйка прудов, и возможно ей здесь не место. Но Смерть среди людей долго была, о наглости многое узнала, а может наглость эта жила внутри всегда, не умирала. Жнец уступает. В сторону отклоняется и пропускает. А затем следом идет, пока не ровняется. Он руки за спиной так же держит и так же вперед смотрит. Видит столько, сколько людям и не представится. — Решил заглянуть. На чашечку чая. Теперь очередь жнеца бровь изгибать. Кроме нее ничего не движется. Лицо, как маска. Странно выглядит. — Сбой произошел? — Нет. —Совет нужен? — От тебя? Смерть ухмылку не сдерживает и головой качает. Какие уж тут советы. Ей помощь нужна. Но помощь эта непростая. И по согласию вряд ли оказанная. Потому смерть просто время тянет. Раздумывает, момент подбирает. Здесь, на последнем этаже царство конца света, царство апокалипсиса. Люди не те, что в розарии. Умнее в сотни раз, проницательнее. Сильнее. Значит и надсмотрщик им нужен рангом выше. Значит, смерть ему не противник, значит от его руки может пасть. За этим она и пришла. Без этого она не уйдет. — Как все идет? Справляешься? Смерти на это ответ не нужен. Она просто беседу завязывает. Но беседе не бывать, потому что жнец вдруг палец к губам прижимает: — Тс-с-с, смотри... Смерть только вопросом задается, на что, смотреть? Если все недвижимо? Но тут вдруг все лотосы каплями покрываются, будто испариной, а после обрушиваются потоками темной воды. Все до одного. И такое вдруг запустение... Темные пруды, зияют синей гладью. Она белым мрамором окружена. В ней заперта. Одинока. — И сколько теперь так будет? Жнец плечами жмет. — Не знаю. Не считал никогда, —задумчиво хмурится, — Может, десяток человеческих лет. Может, больше. Люди отделом ниже уже численность под контроль взяли. Так что здесь умирают все разом, а рождаются с промежутками. Не тревожат. Не тревожат... Смерть отстает на шаг. Будто реальность замедлили. Смотрит на чужие ладони сцепленные за спиной и языком цокает. Звук этот над прудами чем-то инородным прокатывается. Таким же инородном, как их разговор. Эхо искаженное до сих пор в отдалении разносится. Жнец только обернуться собирается. А смерть последний шаг уже делает. Своими пальцами чужих касается. Непомерного удивления на треснувшей маске не замечает, потому что секундой позже крупными каплями на мрамор опадает. Душа серая с зародившимся внутри огоньком на мрамор падает. Отскакивает и, прокатившись немного, останавливается. Жнец, все еще удивленный, на душу смотрит. А после лицо его разглаживается. Он последний раз тишину нарушает, произнеся безучастно: — Снова. А после пост свой ненадолго оставляет. Ему теперь докладывать о случившемся. Отчет подробный писать. Жнец устало вздыхает. Что люди, что надсмотрщики. Души у всех одинаковые, и гениальные мысли идут с ними вкупе. За сотню тысячелетий этот уже пятый такой. Суицидники. И не лень же им на самый верх тащиться. Жнец плечом поводит и думает жалобу написать. Пусть дорогу к нему перекроют. Замуруют. Чтобы никто отныне покой не тревожил.