Традиции/Traditions

— Только посмотри на все это, — произнесла Асока почти с восхищением. —  Мама сказала, что они устраивают такой праздник каждую неделю и проводят целый день, создавая что-то своими руками, чтобы отблагодарить Шили-мать за то, что она дает им все необходимое, — она постоянно вертелась, как будто не могла понять, на чем сосредоточиться и на что смотреть. Энакин не меньше был очарован всеми ярко украшенными столами и деятельностью, которая кипела за ними, но больше всего ему нравилось наблюдать за ее энтузиазмом. Он, конечно, понятия не имел, что несколько минут назад на нее нашло. Просто ощутив внутри нее какую-то перемену, он подошел к ней, чтобы это выяснить, но Асока вдруг просто обняла его. А теперь она снова выглядела счастливо и оптимистично настроенной, словно ничего не произошло. — Я даже не знаю, с чего начать, но хочу попробовать все, — она улыбнулась, смотря на него. Энакин не мог не улыбнуться в ответ, но ему все еще была любопытна причина тех неожиданных объятий. Это, конечно, не должно было казаться странным, поскольку они и так почти все время обнимались. Конечно, когда поблизости не было никаких джедаев. А этот конкретный случай, наверное, стал внезапным следствием того, что она так долго наслаждалась вниманием других мужчин после тренировки. — Ну, и чем мы займемся? Он поразился ярким блеском ее глаз и задумался, позволят ли его скромные способности к рисованию это запечатлеть. Ему вдруг захотелось просто нарисовать ее. — Хм, — Энакин огляделся. Он так увлекся изучением Асоки, что у него не осталось времени на рассмотрение всего остального. Взгляд упал на какие-то тонкие листы из кожи с карандашами и красками. Он не особо хотел всем показывать, что любит рисовать, но проработать некоторые детали, в которых были пробелы, определенно стоило. — Давай начнем оттуда, — он указал на стол с принадлежностями для рисования, к которому она и устремилась. Они оба заняли два табурета, которые оказались для Энакина слишком низкими, а для нее в самый раз. Какой-то мужчина под тентом кивнул им, после чего Скайуокер потянул на себя кусок кожаного холста, принявшись его изучать. — В Храме мы никогда таким не занимались, и я даже не знаю, с чего начать, — Асока вздохнула, неумело проводя черным угольным карандашом по поверхности листа. — Все начинается с идеи. Что именно ты хочешь нарисовать? — спросил Энакин, изучающе смотря на нее. Она выглядела так забавно, сосредоточенно уставившись на холст, словно могла силой мысли заставить появиться на нем какой-нибудь рисунок. Если бы это только работало. — А если я нарисую тебя? — она рассмеялась. — Рисовать людей нелегко, лучше найти пример попроще. Дерево, цветок или что-нибудь в этом роде. — Звучит не так весело, но я попробую, — она вскочила, подбежала к другому столу, полному засушенных цветов, взяла один и вернулась обратно. А затем, как и всегда, когда не знала, что делать, она решила рискнуть. Он улыбнулся, видя ее сосредоточенное лицо, когда Асока медленно водила карандашом, изо всех сил стараясь изобразить что-то похожее на цветок. Ему точно не хотелось бы быть сейчас тем карандашом, потому что держала она его железной хваткой. — Эй, эй, — мягко сказал он, накрыв ее ладонь своей механической рукой. — Ты сейчас раздавишь беднягу. — С каких это пор карандаши ожили? — она улыбнулась. — Нет, конечно же они не живые, но у тебя неправильный подход. Сделай серию мягких линий и обозначь контур того, что ты собираешься изобразить. Первая линия редко выходит правильной формы, и если ты слишком сильно давишь на карандаш, то ее потом сложно стереть, — Энакин оторвал ее пальцы от карандаша, а затем показал, как правильно держать, продемонстрировав несколько легких штрихов. — Как только у тебя получилась грубая форма, можно приступать к наполнению деталями. — Хорошо, мистер всезнайка, — пробормотала Асока, — тогда сам это и делай. Он закатил глаза и взял собственный карандаш. Тщательно набросав небольшой рисунок цветка перед собой, он увеличил давление, чтобы затемнить участки, которые хотел подчеркнуть. Она зачарованно наблюдала, как его рука медленно двигается по кожаному холсту. Затем он наклонил карандаш и начал осторожно затенять рисунок, чтобы придать более объемный вид. Ему потребовалось много времени, чтобы заново научиться рисовать после потери правой руки, но у него не всегда это хорошо получалось. Хотя, по крайней мере, Энакин стал намного лучше справляться с собственным протезом, тогда как поначалу он вообще не мог понять, насколько сильно надо сжимать тот или иной предмет. Как только ему удалось провести точную настройку механической руки, его движения перестали быть настолько резкими. — Видишь? — сказал Энакин, приподняв холст, чтобы показать ей. — Иногда тебе надо пройтись по наброску множество раз, прежде чем желаемое изображение начнет проявляться. Это долгий процесс. Она явно восхищалась этим простым рисунком, но затем вдруг поймала его взгляд на себе и быстро вернулась к собственному наброску, словно не хотела выглядеть слишком впечатленной. Он сам про себя усмехнулся. — Выглядит довольно просто, — упрямо сказала Асока и снова сосредоточилась на цветке и рисунке перед собой. А Энакин посмотрел на свой лист. Он решил оставить нарисованный цветок в стороне и перешел на другую часть холста, чтобы начать то, что по-настоящему хотел нарисовать. Он никак не мог решить, стоит ли рисовать ее портрет именно сейчас, когда она была так сосредоточена на своей задаче, поскольку выражение ее лица и забавная серьезность выглядели столь же завораживающе. Но он все же решил попытаться поймать и запечатлеть именно тот свет, который видел в ее глазах немногим раньше. Энакин водил карандашом по тонкой, как бумага, коже, отпуская все напряжение с каждым штрихом. Рисование всегда было для него неким способом избавиться от боли, почти как медитация. Погрузившись в воспоминания и Силу, он принялся работать над образом, чтобы сформировать его в точности таким, каким хотел видеть. Он настолько глубоко погрузился в процесс, что даже не заметил, как Асока прекратила свою работу и стала смотреть на него. Или пару других тогрут, которые остановились рядом, наблюдая, как оживает образ. Он не замечал никого ровно до тех пор, пока не закончил, и нервно огляделся по сторонам, абсолютно не привыкший к тому, что другие люди наблюдали за его работой. Для него это было слишком личным делом. То, что принадлежало ему и только ему. Он ничего не возражал против Асоки, но от остальных людей ему становилось более чем неловко. — Потрясающе, — прошептал кто-то над его правым плечом. Энакин снова посмотрел на свой рисунок. Не самая лучшая работа, но и не плохая. Из-за кожаной поверхности в некоторых местах линии вышли излишне толстыми, да и угольный карандаш не обладал необходимой остротой. Он критически оглядел портрет, чувствуя, как жар приливает к щекам. По крайней мере, рисунок очень напоминал Асоку, что уже можно было считать хорошим результатом. Он не настолько часто рисовал ее — она не была главной фигурой его картин, но пару раз уж точно становилась. И внезапно ему захотелось, чтобы никто об этом не знал. Ему потребовалась вся сила воли, чтобы не спрятать рисунок и двинуться дальше. Асока забрала холст прежде, чем он успел остановить ее, и мягко пробежала пальцами по линиям, словно сравнивая со своим лицом. Это никак не должно было становиться причиной для беспокойства, но Энакин знал, о чем она думает. Она хотела знать, почему у нее не получается рисовать так же хорошо. Может быть, пора ей сказать, что он занимался рисованием еще в детстве? Она по-прежнему держала свой портрет в руках, когда остальные стали расходиться. — Я хочу твой портрет, — внезапно прошептала она. Он почти рассмеялся, но улыбка быстро исчезла, когда он увидел ее глаза. — Я не хочу себя рисовать, — твердо сказал Энакин, съежившись от разочарованного взгляда в ответ. — Тогда я нарисую, — она отложила в сторону свой рисунок, едва напоминавший цветок, и взяла новый кусок холста. — Шпилька, — начал он, заранее зная, что Асока останется недовольна результатом. Вряд ли кто-то способен научиться рисовать за пару часов. У нее много что получалось, но… Она всунула кожаный холст ему в руки. — Или ты рисуешь, или я. Очень сомневаюсь, что тебе понравится моя работа. У него было такое чувство, что она никогда от него не отвяжется, пока не получит желаемое, поэтому неохотно принял холст. Он уставился на чистый лист, пытаясь запрятать подальше свою неуверенность. Он не рисовал себя, потому что ему не нравилось то, что отражалось в зеркале. То, что он любил рисовать больше всего, — глаза — отражали только боль. Даже рисуя Падме, он не добавлял рядом с ней себя, зная, что только испортит весь рисунок. Энакин поднял на нее глаза, а она с нетерпением смотрела на его руки, ожидая, что он приступит к работе. Он отдал бы все, чтобы хоть как-нибудь отвлечь ее. Иногда ему казалось, что собственные наброски были отражением души, а не просто физическим изображением видимого, и он боялся, что перенесет на бумагу всю боль, когда сделает свой портрет. Но в то же время ему так не хотелось подводить ее. Он даже понятия не имел, почему Асока так сильно хотела этот рисунок. Она поджала губы, ожидая, в предвкушении… Энакин сделал глубокий вдох. — Ну что? — Асока подняла глаза, когда он так и не начал. — Я не настолько часто рассматриваю себя в зеркале, — попытался он отшутиться, сглатывая комок в горле. — Что ж… — она вскочила на ноги, оглядывая все столы. Энакин наблюдал за ней, пока она искала то, что надеялась найти. Он перевел взгляд на рисунок, который Асока уже положила на стол. Поскольку цветок был нарисован первым, он встал на пути портрета и теперь парил где-то возле ее правого монтрала. Энакин стер украшение из зубов акула, которое она носила вокруг рогов, и заполнил освободившееся пространство всевозможными цветами, которые только видел здесь с первого дня. Он улыбнулся. Цветочная корона так хорошо сидела на ней. — Боже, — сказала мать Асоки позади него, и он чуть не подпрыгнул. — Да у тебя талант к рисованию! Можно посмотреть? — он кивнул и протянул ей холст. — Сарон! — позвала Ядиган мужа с другого конца столов. Тот подошел, и она показала ему рисунок. — Посмотри, что нарисовал ее ke'leh! Разве это не прекрасно? — Красиво, — с восхищением произнес Сарон. — Эй, сын, ты не возражаешь, если мы оставим этот рисунок здесь? Я знаю, что она улетит с окончанием ha'a'neh eh det turu, но это будет нам напоминать о ней, — Энакин посмотрел на него, сильно сомневаясь, что нарисованный портрет стоил и половины всех полученных похвал, но в конце концов кивнул. Если Асока захочет, он нарисует ее еще раз. Как он мог отказать ее родителям в просьбе? Для него самого рисунки матери были самым близким, что он имел в Храме. Рисунок того, кого любишь, может многое изменить. — Спасибо! — Ядиган наклонилась и обняла его сзади. Это так сильно напоминало его собственную мать, что он вздрогнул от неожиданности, собирая вместе все силы и волю, чтобы не расплакаться. — Спасибо, — сказала она еще мягче, пальцами взъерошив его волосы и быстро поцеловав в щеку. Сарон кивнул ему, ласково похлопал по плечу, а затем удалился вместе с женой, рассматривая рисунок, словно тот был самой драгоценной вещью во всей вселенной. Через пару минут вернулась Асока, бормоча себе что-то под нос. — Можно подумать, в деревне вообще нет ни одного зеркала, — она села обратно на стул со вздохом. — Все в порядке. Знаешь, я как-нибудь нарисую себя, когда мы будем в Храме, — он надеялся, что к тому времени ему удастся отвлечь ее внимание другими вещами, и она напрочь об этом забудет. — А где мой портрет? — она принялась искать, приподнимая всякие инструменты, будто Энакин мог спрятать там холст. — Твоим родителям он очень понравился и они решили оставить его себе, — он пожевал губу. — Почему? — спросила Асока прежде, чем подумала об этом. Почти всегда ее слова опережали мысли. — О… — Пойдем, попробуем что-нибудь другое. С такой скоростью мы не успеем ничего. На долю секунды показалось, что она будет продолжать гнуть свою линию и требовать рисунок, но затем, наконец, Асока согласилась. — На обратном пути я видела, как кто-то лепил чашу. Выглядит довольно весело! — она вскочила и направилась к другому столу. Энакин почти вздохнул с облегчением, когда она в конечном счете переключилась на что-то другое, однако было ощущение, что тема по-прежнему не закрыта. А у Асоки была привычка поднимать подобные вопросы в самый неподходящий момент. Хотя, может быть, и не станет, если он просто объяснит ей, почему не любит изображать себя. Он выдохнул. Ага, конечно. Это же только заставит ее копать глубже, и он даже не мог представить себе их разговор на тему, которую все время старался держать в секрете. К тому времени он оказался с ней у следующего стола, где стоял гончарный круг и куча глины. Энакин покачал головой. Ее энтузиазм вызывал восхищение, но она, похоже, действительно не имела понятия, что все это не просто так называется искусством. Она думала, что у нее все должно получаться с первой попытки. Что если искусство считалось настолько важным в культуре ее народа, то ей не составит никакого труда начать творить без какой-либо подготовки. Однако Энакин подозревал, что ничего не будет так легко. Асока легко расстраивалась, когда результат не оправдывал усилия, но в то же время у нее имелась такая решимость, что ее было почти невозможно оторвать от занятия до тех пор, пока у нее не выйдет чего-нибудь путного. Поставив ногу на педаль, она засмеялась, пытаясь погрузить руки в глину и оставляя на ней длинные полосы от пальцев в виде спирали. Если к этому она и стремилась, то у нее, вероятно, была собственная уникальная методика. В конце концов Асоке удалось вылепить форму, напоминающую… наверное, чашу? Которая к тому же была едва ли гладкой и имела очень маленькое отверстие. И самой большой проблемой было то, что приходилось постоянно поддерживать вращение при помощи педали, а глина уже начала засыхать, так что нельзя было ничего исправить. Она попыталась углубить чашу, но затем одна сторона отвалилась и плюхнулась на круг, как рыба, вытащенная из воды. Они оба оказались забрызганы глиной. — Прости, — хихикнула Асока, пытаясь помочь ему избавиться от глины в волосах, но лишь сильнее измазала его лицо. — Упс! Она выглядела так обеспокоенно, что Энакин не выдержал и тоже рассмеялся, а затем взял мокрую тряпку и вытер щеку. — Ну, и что теперь? — Я же извинилась! — она все еще смеялась. Тут он понял, что они оба были покрыты этой дрянью. Закончив эту незначительную детскую ссору, Энакин принялся изучать ее лицо, покрытое кусками глины. Если бы они вдруг оказались в Храме в таком виде, то обязательно кто-нибудь, например, Оби-Ван, сказал бы, что они занимаются бесполезными вещами или что им не следует так делать. Вот почему он так снисходительно относился к Асоке, когда из-за нее все шло наперекосяк, потому что никому не было бы приятно осознавать ошибочность собственных поступков. Ему это было слишком хорошо знакомо. Взяв Асоку в падаваны, он поклялся, что не станет действовать из тех же принципов, согласно которым обучали его самого. И хотя он не мог помешать другим иногда наказывать ее за нарушение дисциплины, в большинстве случаев он был на ее стороне. Кроме того, несмотря на войну, великие пути Силы и учение джедаев о спокойствии и свободе от эмоций, было ли действительно так ужасно иногда немного повеселиться? Особенно когда это никому не угрожало? — Итак, раз вся эта глина теперь на мне, кто я? — улыбнулся Энакин. — Ну, я пыталась сделать чашу, — Асока прикусила губу, но рассмеялась, когда кусок глины заскользил по его лбу, так что ему пришлось моргнуть, чтобы та не попала в глаз. — Значит, мне стоит сесть на гончарный круг? — он пытался найти чистый участок кожи или одежды, чтобы вытереть лицо. — Думаю, ты его попросту раздавишь, — заметила она. — Возможно, ты и права, Шпилька, — он усмехнулся, а затем взял другой кусок глины и положил его на круг. — Хорошо, начинаем с педали. — Только не говори, что и в этом ты тоже эксперт. — Ну, я бы не сказал, что эксперт… — Да ты шутишь, — она всплеснула руками. — Откуда ты все знаешь? — Моя мама… — почти прошептал Энакин. Асока, казалось, поняла, что задела то, о чем он предпочитал лишний раз не говорить. — Ладно, сначала педаль, а что потом? — она снова вернулась к столу, и он вздохнул с облегчением. Ему потребовалось пара мгновений, чтобы выбросить все из головы и сосредоточиться на лепке. — А потом тебе надо намочить руки, — Энакин приблизился к ней со спины и, взяв ее за руки, окунул их в ведро с водой, чтобы затем расположить на куске глины. В какой-то момент он полностью взял управление педалью на себя, чтобы Асока могла сосредоточиться на своей работе. — Движения должны быть осторожными. Пусть колесо сделает всю работу, — он двигал ее руки вверх и вниз по вращающемуся куску глины, и она расслабилась, позволяя ему вести себя. — Но не забывай поддерживать руки влажными, — мягко выдохнул Энакин. Он больше не думал о глине, когда почувствовал под своими ладонями ее кожу. — Движение твоих рук определяет будущую форму, — он сдвинул кисти, увеличивая давление на верхнюю часть чаши, так что та приобрела легкий сужающийся изгиб. — Если ты хочешь сделать внутри больше пространства, надо просто надавить на центр вершины, — он провел ее пальцами вверх, а затем опустил их вниз, показывая на примере. — Эм, учитель? — выдохнула Асока. Энакин несколько раз моргнул и посмотрел на то, что они вместе сделали. — Ты поняла принцип, — сказал он, отступив на пару шагов назад. — Держи руки влажными и не забывай про педаль, — он отодвинулся от нее на некоторое расстояние, делая вид, что занят своими делами. Асока ничего не сказала, но Энакин видел, как она наблюдает за ним боковым зрением. Хотелось бы знать, что вообще происходит. Почему с ней было так легко окончательно забыться? Когда их отношения изменились? За все время, проведенное вместе, или же из-за того танца? И это было нехорошо, совсем нехорошо. Но опять же… Он посмотрел на ее лицо. Нет, стоит остановиться, пока не поздно.