Традиции/Traditions

И почему он, черт возьми, не додумался надеть перчатки, прежде чем заниматься лепкой? Энакин склонился над водой, надеясь, что быстрый речной поток вымоет засохшие куски глины из соединений его механической руки. Большую часть он уже вычистил, однако коричневато-красный цвет по-прежнему был виден среди сочленений. Стремясь помочь Асоке, он совсем забыл обо всем остальном, что становилось уже в целом проблемой. С тех пор, как они приземлились на Шили всего три дня назад, все его чувство самоконтроля словно просто испарилось. Энакин снова окунул металл в воду, а затем попытался вытащить засохшие кусочки глины левой рукой, однако этим он только протолкнул их дальше, где находилась подвижная часть протеза. Он попытался согнуть пальцы, заметив, что те уже не двигались должным образом. Отлично, просто отлично. Чего он не сказал Асоке, — поскольку уже и так слишком многим поделился с ней о своей матери, — так это то, что глина, с которой они работали, тоже была грубой и раздражающей смесью песка. На Татуине всегда не хватало воды, поэтому на лепку правильной формы был всего один шанс. Как только изделие высыхало, что-либо исправить было уже невозможно. Конечно, на Татуине имелись и электрические моторы для вращения гончарного круга помимо ручного способа, так что какую-нибудь чашу вполне можно было вылепить за четверть часа. А поскольку у рабов практически не было доступа к воде, как у всех остальных, приходилось делать только то, в чем действительно была необходимость. И никакого искусства. Сам Энакин предпочитал мастерить что-нибудь из других материалов, таких как камни или кости. Резьба была сама по себе более успокаивающей, чем изготовление грубой посуды из глины. Рисование помогало избавиться от душевного напряжения, а резьба давала некое ощущение силы или власти — что даже в столь юном возрасте он мог придавать форму настолько твердому материалу. Когда он был буквально никем, для него это имело огромное значение. Но никак не считалось искусством. Он гордился собственными творениями, но они не предназначались кому-то конкретному, конечно, кроме матери и Падме, которой он подарил маленькую фигурку еще при первой встрече. Он в отчаянии выпрямился, бросив попытки вычистить остатки глины из механической руки. Если бы только R2 был здесь. Энакин на самом деле не возражал против компании Асоки, но он уже не мог так спокойно находиться с ней рядом. Когда ему поручили обучать юнлинга, тем более девочку, ему даже и в голову не приходило, что это однажды может стать проблемой. Ему нравилась Асока, но о таких отношениях с ней не могло быть и речи, и не только по той причине, что она была его падаваном или что они оба были джедаями. Возможно, стоит написать Падме какое-нибудь сообщение, чтобы вернуть собственные мысли в нужное русло. Только вот нигде поблизости не наблюдалось пункта связи или корабля, с которого можно было бы отправить сообщение. Однако пока можно просто составить текст, а отправить позже. Возможно, Падме понравится его описание приключений, которые он пережил вместе с Асокой. Сколько интересных цветов он нашел и сколько из них напоминали именно ее. Энакин почти представил ее мягкий дразнящий смех, когда она прочтет о том, как его вызвали на бой. И что еще смешнее — они действительно думали, что у них получится выиграть. Она, вероятно, также будет рада услышать, что он помог Асоке освоить владение вторым оружием, хотя Падме совсем не понимала технических тонкостей форм боя на световых мечах. Или о том, как глупо выглядели икопи, когда пили воду из реки. Энакин улыбнулся, представляя, как она будет слушать и наслаждаться его рассказами. Конечно, он не станет упоминать танец или то, что ему с Асокой приходится делить крошечную хижину, и тем более лучше не рассказать, что произошло совсем недавно за глиняным столом. Он мог сказать Падме, как сильно любит ее, скучает и сожалеет, что не может посвятить ей все свое время. И это правда. Не потому что он не хотел уделять Асоке немного свободного времени, а потому что у него было так мало времени для общения с женой из-за этой дурацкой войны. Стоило ли надеяться, что в их отсутствие джедаи вдруг совершат какой-нибудь прорыв и по возвращении Энакина будет ждать уже конец войны? Ну конечно стоило. Он закатил глаза. Может быть, настоящая проблема заключалась в том, что он не любил оставаться в стороне. По крайней мере, с бесконечными битвами было легче не замечать взросление Асоки, да и у нее находились более важные дела, чтобы заняться ими, и другие люди, с которыми она общалась помимо самого Энакина. Он вздохнул. Не стоило думать о таких вещах. Она усердно трудилась для него, а он продолжал время от времени все еще протестовать против ее присутствия. Главным образом из-за ее чрезмерного любопытства. Несмотря на два года, проведенных вместе, ей еще предстояло узнать, что о некоторых вопросах следует напрочь забыть. И хотя Асока уже вроде бы познакомилась с этим негласным правилом, как например, в тот раз, когда спросила о его матери, он зачастую просто не мог устоять перед ее большими голубыми глазами, которые, казалось, смотрели прямо в душу и разбирали ее на части. Всякий раз, когда Энакин чувствовал глубоко укоренившуюся потребность поразмышлять над чем-нибудь, она становилась самым разговорчивым существом во вселенной, которое при этом еще и очень любило покомандовать. Так что в принципе она могла составить неплохую компанию, только когда не затрагивала его прошлое и хоть иногда замолкала. Значит, он действительно о ней заботился? Да, он заботился о ней. Заботился больше, чем нужно. Больше, чем сам того хотел. Она больше не была тем надоедливым юнлингом, но стала хорошим другом. Они могли часами разговаривать о чем угодно после миссий. Они вместе медитировали, рассказывали друг другу истории и шутили, часто устраивая небольшие дружеские соревнования, чтобы облегчить страх и снять стресс после битв. Асока была отличным и сострадательным командиром, которому он мог доверить заботу о своих людях. Она уважала его, она им восхищалась, она делала все, чтобы Энакин ей гордился. Тогда почему же теперь он избегал ее? Он поднял глаза, ощутив приближение Асоки, и был уже почти готов попросить оставить его в покое на какое-то время. Но затем взгляд опустился вниз, и Энакин увидел, что она несла с собой пару кусков ткани и набор инструментов, которым он обычно пользовался, когда нужно было починить свой протез в боевых условиях. Он поднял левую руку и стер с лица разочарование. Иногда Асока даже вызывала раздражение своей излишней заботой. Она расспрашивала его о прошлом, тогда как те немногие люди, которым он бы хотел все рассказать, вообще не интересовались. И не только тогда, когда у него было желание поделиться с кем-нибудь своей жизнью. А сейчас… сейчас ему было проще захоронить свое прошлое как можно глубже, чем разговаривать о нем. Вот почему каждый подобный вопрос Асоки напоминал о жгучей боли, которую он пережил. Не говоря ни слова, она села справа от него и взяла его механическую руку в свою, положив к себе на колени. Энакин наблюдал за ее лицом, когда она вытянула один из кусков ткани и, развернув набор инструментов, принялась снимать металлические пластины. Окуная каждую часть протеза в воду, она тщательно вытирала остатки глины, затем аккуратно складывая их в стороне, чтобы просушить. И чем дольше он наблюдал за ее работой, тем ужаснее становилось у него на душе от всех этих отвратительных недавних мыслей. Кто еще согласился бы сидеть здесь с ним в тишине и пытался бы ему помочь? Он не мог даже представить, чтобы на ее месте сейчас была Падме. Больше всего в самом себе он ненавидел механическую руку. Некоторые люди считали, что так он выглядит более грозно или круто, но сам Энакин чувствовал себя неполноценным… Как будто эта целостность была разбита навсегда. Вот почему он носил такие толстые перчатки, и световой меч был лишь второстепенной причиной. Напоминание и стыд, которые сопровождали его повсюду, вызывали только ненависть. Все знали, что Энакин потерял руку в битве на Джеонозисе с графом Дуку, поэтому никто особо его об этом не расспрашивал. Он знал, что Асока, конечно, непременно захочет спросить, но каким-то образом это превратилось в один из тех редких случаев, когда она предпочла навсегда забыть о своем интересе. Может быть из-за того, что она чувствовала его почти ненависть к подобным темам. И то, что она сидела здесь и помогала ему с починкой руки, не говоря при этом ни слова… возможно, он недостаточно ценил ее. Сняв внешнюю обшивку, которая покрывала внутренние механизмы, Асока вытащила какой-то длинный и достаточно тонкий инструмент с крючковатым наконечником. Она принялась выковыривать застрявшие кусочки глины, несколько раз намочив инструмент, чтобы добиться лучшего результата. На лице была решимость и сосредоточенность. Энакин чувствовал, что должен перед ней извиниться, даже если Асока и понятия не имела, о чем он только что думал. Чем дольше она продолжала свою работу, тем большую вину он чувствовал на себе, понимая, что абсолютно ничем не заслужил свое место рядом с ней. Не только потому, что она помогала ему исправить его же собственные ошибки, но потому, что для нее это было привычным делом. Для себя он решил, что стоит все-таки почаще ее благодарить и относиться к их пребыванию на Шили проще. За последние несколько дней она выросла не только физически, но и духовно. Она повзрослела. Изменилось ли что-нибудь с ее точки зрения? Асока говорила, что годами отрицала свое происхождение, однако теперь, после возвращения на родину, она легко приняла собственную природу и наследие. В ней еще жил ребенок с присущей невинностью и удивлением, но в то же время Энакин замечал цветущую уверенность, которую раньше никогда не видел. И эта уверенность выходила за рамки ее обычного бесстрашия, которое чаще всего было просто способом преодолеть даже самые пугающие трудности. — Асока, — прошептал он спустя долгое время. Она замерла и посмотрела на него. — Я, э-э… — он сглотнул и потерял всякое самообладание. — Спасибо. Спасибо тебе. — Пожалуйста, учитель, — просто сказала она и вернулась к работе. — Как тебе здесь? — спросил Энакин, чувствуя себя глупо, словно не знал, как или о чем должен с ней разговаривать. — Нормально, — пробормотала она, перевернув его руку и внимательно осмотрев, а затем положила обратно к себе на колени, на мгновение сжав ладонью. — А тебе? — она со всей серьезностью посмотрела на него. Он скривил губы. — Тоже. Асока какое-то время изучала его лицо. — Я рада, — она начала собирать вместе части пластин, которые сняла с протеза, дважды проверив, сухие ли они, и только затем принялась закреплять их в нужном порядке. — Если что, учитель, — сказала она, закончив работу, когда вытерла инструменты и отложила их в сторону, — не нужно притворяться ради меня. Асока убрала инструменты и подобрала все куски ткани, поднимаясь на ноги, чтобы уйти. — Асока, — тихо позвал он ее. — Я вовсе не притворяюсь, мне и правда тут нравится, — она оглянулась на него через плечо. — Просто… — Энакин отвернулся, чтобы не замечать ее взгляда, который проникал в самую душу. — Просто я не хочу, чтобы между нами что-то изменилось, — голос стал тихим. — Я уже говорила, что это ничего не значит. Она ушла, но Энакин даже не пытался ее остановить. Он смахнул волосы с глаз, осмотрел свою руку и согнул ее. Асока проделала отличную работу, даже он сам не справился бы лучше. Все двигалось и сгибалось так, как и должно было. Да, точно. Но все произошедшее между ними как раз-таки имело значение. Имело значение то, о чем она так и не договорила. Это был не просто танец. Он заметил одну поразительную вещь в тогрутах с тех пор, как приземлился на Шили: они использовали и относились к собственным телам как к инструментам. Они работали своими руками, ими же творили, сражались телами и, конечно, общались с их помощью. И речь шла не только об их рогах или хвостах. Асока как-то сказала, что мать велела ей танцевать согласно своему сердцу. Что она и сделала. Движениями своего тела она дала понять ему все, что не могла выразить словами, и это больше всего пугало. Раньше он и понятия не имел, что Асока вообще чувствует к нему нечто подобное. Или хуже… он это знал.