The Greatest Show

      Питер пришёл в себя в приятной полутьме. Он не чувствовал боли, только лёгкий дискомфорт во всём теле, как после долгого пребывания в неудобной позе. Под головой была мягкая подушка, подбородок упирался в шейный фиксатор, онемевшие пальцы немного покалывало от датчиков кардиографа. Аппарат равномерно пикал над ухом.       Питер с трудом приподнял голову и оцепенел. Рядом с его кроватью на стуле сидел Квентин. Он положил руки на ноги Питера и уткнулся головой в изгиб локтя. В целом выглядел он убитым горем и раскаянием. Питер ещё немного пошевелился, пытаясь сесть повыше. Квентин это почувствовал и поднял голову. Глаза у него в самом деле были заплаканные. На щеке красовалась красная царапина от пореза ножницами.       — Питер, — Квентин вскочил и наклонился к лицу Питера, целуя его, и Питер вяло замахал руками, отбиваясь, — умоляю тебя, прости меня, я словно был не в себе, я совсем помешался с этим шоу, сам не понимаю…       — Отстань! — Питеру удалось оттолкнуть Квентина, и он попытался спрыгнуть с кровати, но смог лишь дёрнуться корпусом.       Сердце бешено заколотилось, в голове зашумело. Питер откинул одеяло и схватился за свою ногу. Она была холодная. Питер поводил по коже ладонью, потом ущипнул себя и даже ударил. Его окутывал паника, дыхание участилось.       — Квентин, я ног не чувствую, — прошептал Питер, а потом его как прорвало, — я не чувствую ног! Мои ноги! Я не чувствую ног! Квентин! Почему? За что? Почему я не чувствую их?!       Питер забился в истерике, мечась по кровати, и свалился бы, если бы Квентин его не удержал, но Питер продолжил отбиваться от него. На крики сбежались врачи, Квентина вытолкали из палаты, а Питеру вкололи успокоительное. Тело обмякло почти сразу, но сознание какое-то время держалось, и Питер бессильно плакал от отчаяния.       В следующий раз, когда он проснулся, был день, и в палате никого не было. Питер нашарил на раме кровати кнопку вызова медперсонала, и вскоре к нему пришла медсестра. Дальше последовал медицинский осмотр. Лечащий врач клялся Питеру, что паралич лишь временный, вызванный травмой позвоночника. По его словам, очень скоро все нервные связи восстановятся, и Питер встанет на ноги.       — Но вот заниматься акробатикой я вам больше не советую, — подытожил доктор, из чего Питер сделал вывод, что он знал, кто его пациент.       Через некоторое время к Питеру пришёл сотрудник полиции, чтобы взять показания об инциденте. Терять Питеру было больше нечего, и он прямо рассказал о ссоре с Квентином и попытке побега.       — Вы хотите написать на него заявление? — Спросил коп. — Волокиты будет больше, но, думаю, суд не откажет в запрете на приближение.       — Да, да, я буду писать заявление, только другое, — ответил Питер, — я знаю, что дело давно закрыли, но срок давности ему ещё не вышел. Я бы хотел заявить об умышленном убийстве.       Питер рассказал шокированному полицейскому всё, что узнал от Тони про обстоятельства смерти его отца и подозрениях в отношении Квентина. Полицейский честно всё записал и даже дал Питеру перечитать его показания. Питер удовлетворённо поставил под ними свою подпись.       — Ты странный малый, — сказал коп, уходя, — но смелый. Выздоравливай скорее.       В тот вечер Питер слышал в коридоре ругань: Квентин рвался его видеть, но медперсонал его не пустил, и даже пришлось вызвать охрану. В вечерних новостях сообщили о возобновлении расследования смерти Говарда Старка. Про Тони упомянули лишь, что он ныне выступает с путешествующей цирковой труппой, зато про Квентина рассказали весьма подробно и хвалебно. Но уже не следующий день интернет взбурлил: десятки человек рассказывали, как Бек крал их идеи, обманывал их, не держал обещаний, было и несколько заявлений на домашнее насилие и попытки изнасилований.       Расследование причастности Квентина к гибели Говарда буксовало, но имидж фокусника сыпался на глазах. Обаятельный и харизматичный шоумен оказался жестким, бессердечным чудовищем, врагов у которого насчитывалось куда больше, чем друзей, и даже все мнимые соратники и спонсоры от него отвернулись. Отовсюду слышались заявления в духе «да кабы мы знали, мы бы никогда…» В итоге через пару месяцев от Квентина не осталось мокрого места: хоть его виновность в убийстве не была доказана, на него обрушились несколько повесток в суд, его банковские счета заблокировали, наложили запрет на выезд заграницу, а все заранее проданные билеты на шоу были сданы.       Питер не испытывал злорадного ликования. Он не чувствовал себя победителем в войне. Ему было по-настоящему горько и обидно за Квентина: ведь он сам вырыл себе могилу. И нет, Питеру не было стыдно, что именно он столкнул его туда: это нормально при выборе между собой и кем-то ещё выбирать себя. Питер выбрал себя, и работавший с ним психотерапевт сказал, что это хороший знак.       Из больницы Питера вскоре перевели в реабилитационный центр. Лечение шло полным ходом: массажи, разминки, физиотерапия, психотерапия, — день ото дня отделял только сон, таким сплошным потоком они шли. Питер очень боялся, что его сбережений не хватит, чтобы оплатить полный курс, но через две недели он впервые пошевелил пальцами на ногах и расплакался от счастья. Ещё через неделю он мог вращать ступнями, потом впервые встал на негнущиеся ноги, держась за руки двух медбратьев, а к тому времени, как Квентин оказался связан по рукам и ногам судебными тяжбами, Питер сделал первый робкий шаг по коридору. Посмотреть на это собралось всё отделение, и Питер слышал аплодисменты впервые с тех пор, как упал на выступлении. А теперь, наконец, снова поднялся.       Но взлететь больше не мог.       Опираясь на ходунки, Питер покинул центр спустя три месяца с того дня, как очнулся в больнице. Он толком даже не знал, где находится. На последние деньги он улетел в родной Нью-Йорк, снял квартиру и стал искать работу. Его неожиданно тепло приняло цирковое комьюнити. Многие были благодарны за то, что он сказал первое слово против Бека и помог начать процесс по развенчанию его лживой персоны. Питеру предложили работу в школе воздушной гимнастики для детей, и Питер с радостью согласился. Травма не позволила бы ему работать с учениками высокого уровня, но обучать новичков азам было Питеру со силам.       Детишки от четырёх до шести на всё смотрели широко распахнутыми глазами и всему восхищались. Питеру легко удалось найти с ними общий язык и заинтересовать их. Ребята по-настоящему старались, и родители доверяли Питеру и были ему благодарны за работу с их непоседами. Питеру и самому нравилась эта работа: с детьми он расслаблялся, чувствовал, как уходит горечь прожитых лет, Питер заряжался от них радостью и верой в добро.       Но он оставался один. Он не заводил друзей, не общался с коллегами и соседями, что и говорить о романтических отношениях. Питеру казалось, что он для них навсегда испорчен. Он боялся людей на улице, шарахался от каждого взгляда на себя и не смотрел в глаза при разговорах. Он никому не доверял. Даже себе. Никуда не ходил кроме работы, сидел по вечерам и по выходным дома. Старался правильно питаться, заниматься хотя бы лечебной физкультурой, но на большее его не хватало. Он смотрел, как дети поднимаются по полотнам, кружатся на них, и ему хотелось снова самому испытать это невероятное чувство полёта и свободы, но он слишком боялся снова упасть.       Мне не привыкать прятаться в тени…       Я научился стыдиться своих ран…       Питеру было одиноко. Не с кем обсудить новый сериал, некому пожаловаться на неуклюжих пассажиров в метро и похвастаться своими педагогическими достижениями. Одну его воспитанницу раньше срока перевели на уровень выше, так она блестяще освоила базу, но Питер даже в свои социальные сети больше не делал постов, убеждённый, что никому не нужен. Ведь даже шумиха вокруг разоблачения Квентина сошла на нет, и имя Питера перестали заодно с ним трепыхать в жёлтой прессе. Для него снова наступило затишье. Он был никем — дружелюбный сосед и педагог Питер Паркер. Многие родители его учеников даже не знали, что он был знаменит.       Никто не полюбит тебя таким, какой ты есть…       Как-то совсем незаметно для Питера с того рокового вечера прошёл год. Он смирился с одиночеством, смирился, что прикован к земле и больше никогда не полетит, смирился, что сказка в его жизни закончилась. Он стал обычным человеком, и в этом не было ничего плохого. Только было очень грустно.       Был осенний вечер, Питер остался после занятия убирать реквизит. Таскал по залу стремянку, поднимался к потолку, отцеплял полотна от крюков, бережно их сворачивал, словно лаская гладкую ткань. Потолки были метра три. Раньше Питер мог взобраться на полотно, отцепить его и через сальто приземлиться. Теперь он не мог подумать даже о том, чтобы повиснуть на полотне без опоры.       Питер услышал, как открылась и закрылась входная дверь. Когда он обернулся, чуть не упал со стремянки — удержался за не снятое ещё полотно.       У входа стоял не кто иной как Квентин Бек. Он заметно осунулся, хитрые глаза померкли и источали только неприязнь, ухоженная борода хаотично разрослась клоками, а одет он был словно с чужого плеча. Он явно шёл под дождём, с него стекала вода. Никогда Питер не видел его таким убогим. Ему даже на миг стало жалко предавшего и обидевшего его человека.       — Здравствуй, Питер, — сухо поприветствовал Квентин и немного подошёл.       — Как ты меня нашёл? Кто тебя впустил? — Спросил Питер, спускаясь со стремянки.       — В наших кругах все знают, куда ты устроился, — Квентин пожал плечами и подёргал одно из полотен, — а впустила меня ваша ресепшенистка, когда я сказал, что ищу тебя. Она, кстати, уже ушла.       — Зачем ты пришёл?       Питер переставил стремянку к следующему полотну и полез наверх. Квентин подошёл к нему вплотную и задрал голову, чтобы его видеть.       — Оказался в Нью-Йорке проездом, дай, думаю, посмотрю, как ты живёшь. Я всё ещё чувствую за тебя ответственность, знаешь ли.       — Странные ты предпринимал действия для человека, чувствующего ответственность, — поддел его Питер и спустился, наматывая полотно на руки.       — Понимаю, ты обижен, — Квентин отнял у Питера стремянку, вслед за ним понёс её на следующую точку и придержал, пока Питер взбирался, — но признай, ты ведь тоже виноват. Всё время капризничал, ничего не делал, требовал безраздельного внимания…       — Хватит, Квентин, — Питер сунул Квентину снятое полотно, — ты больше не заставишь меня поверить в эти обвинения. Ты надавал мне обещаний, а потом все их нарушил. Ты обращался со мной как с вещью. И из-за тебя я три месяца заново учился ходить.       — А я из-за тебя, — Квентин схватил спускавшегося Питера за талию и поднял его, поставил к себе лицом, — я из-за тебя лишился карьеры, денег и доброго имени.       — Боже мой, Квентин, как можно лишиться того, чего никогда не было? — Питер слабо улыбнулся, вывернулся из хватки Квентина и перешёл со стремянкой к следующему полотну. — Вся твоя репутация строилась на лжи. Ты действительно талантливый фокусник: смог даже собственную жизнь превратить в иллюзию.       Квентин подлетел к Питеру со спины, задрал его руки и связал их полотном. Питер замер. Квентин обнял его и прижал к себе, они смотрели друг другу в глаза, оба загнанно дышали. И Питер вдруг понял странную вещь. Ему не страшно. Квентин пытался источать угрозу, и он в самом деле был сейчас для Питера опасен: он мог сделать с ним что угодно без особого сопротивления, и никто не придёт на помощь. Но Питер не боялся. Не потому, что ему было нечего терять — в конце концов, он мог потерять свою жизнь. Но, что бы Квентин ни сделал, Питер уже победил в их схватке. Он довёл Квентина до отчаяния, опустил его до того, что он пришёл сюда в слепой надежде то ли поквитаться, то ли примириться. Для него Питер остался единственной связью в прошлым и единственной константой в жизни.       — Если я такой плохой, — прошипел Квентин, — почему ты поехал со мной? Почему не ушёл от меня? У тебя было миллион возможностей уйти. Я тебя не держал.       — Нет, Квентин, держал, — Питер грустно улыбнулся, — меня держала память о счастье, которое у нас было, держали твои обещания, держала надежда, что всё снова станет как раньше, и держала любовь к тебе. Я тебя на самом деле любил. А ты меня?       Вместо ответа Квентин поцеловал Питера. Поцеловал отчаянно, страстно, обхватывая ладонями его лицо, запуская пальцы в волосы, кусая губы. Питер отвечал, и ему было смешно. Он не мог показать этого, продолжая отыгрывать роль жертвы, но в душе он уже праздновал свою победу. Он одолел Квентина. Не Питер отправился через всю страну, чтобы увидеть бывшего любовника, а Квентин пришёл к нему. Квентин искал в нём отдушину. Квентин унизился до того, чтобы пытаться воссоединиться с ним, когда больше некуда пойти. Питер нашёл свою жизнь вне его. А Квентин нет.       Это Квентин сейчас пристыженно предлагал Питеру своё тело, а Питер благосклонно его брал, давая Квентину разыграть последний обман, только на этот раз, сам этого не понимая, Квентин врал самому себе, наивно считая, что правит бал.       Руки Квентина на короткий миг скользнули под футболку Питера, а потом тут же переместились под треники, сжимая ягодицы, а в следующий миг Квентин сдёрнул с Питера штаны вместе с трусами и отбросил их на пол. Опустившись на колени, Квентин взял в рот ещё мягкий член Питера и начал сосать, заглатывая глубоко, втягивая щёки и облизывая языком. Питер начал быстро твердеть, чувствуя, как вокруг него растягиваются губы Квентина. Одной рукой Квентин стал помогать себе, наглаживая член у основания, в другую руку взял яички, нежно их перекатывая. Питер запрокинул голову и застонал. Год без секса давал о себе знать. Питер уже чувствовал, что возбуждён до предела, но очень не хотел кончить раньше времени, хотел заставить Квентина постараться сделать ему хорошо.       Квентин выпустил его член изо рта, встал, зашёл за спину и одной рукой снова взялся за член, а пальцы другой приставил к плотно сжатому заднему проходу. Питер почувствовал прохладную влагу — видимо, Квентин обильно облизал свои пальцы. Он вошёл сразу двумя, преодолевая сопротивление тугих мышц. Питер сдержал стон боли. Квентин быстро его растягивал, время от времени сплёвывая на свои пальцы, и постепенно мышцы расслабились, и боль сменилась лёгким дискомфортом, который прошёл, едва Квентину удалось найти простату Питера. Немного обмякший член снова налился кровью, и Питер подался навстречу трахающим его пальцам. Руки у него затекли, и он едва касался носочками пола, но это не мешало ему ловить кайф от каждого действия Квентина.       Квентин снова подошёл к Питеру спереди. Подхватив его под бёдра, он заставил его обернуть ноги вокруг своей талии, расстегнул на себе штаны и достал член через прорезь в трусах. Он вошёл в Питера одним резким движением, и Питер выгнулся навстречу, захлебнувшись стоном. Квентин сразу же задал беспощадный темп. Питер, чуть подтянувшись на руках, чтобы обрести опору, стал толкаться бёдрами навстречу. Они не трахались, а словно бежали марафон, меряясь, кто первым придёт к финишу.       Квентин кусал губы Питера, засасывал кожу на шее, мял руками мягкие ягодицы. Он словно последний раз пытался поставить на Питере клеймо, что он принадлежит ему, а Питер смеялся, запрокинул голову, ведь он знал, что метки сойдут, и больше ничто не будет привязывать его к Квентину.       Квентин запыхался. Задрожав, он издал гортанный стон и кончил первым, царапая спину Питера. В следующий миг Питер почувствовал, как по его бёдрам стекает сперма. Квентин вышел из Питера. Тяжело дыша, он снова опустился на колени и продолжил отсасывать Питеру. Двумя пальцами он скользнул в растянутую, мокрую дырочку и стал массировать простату в такт минету. Стоны Питера превратились во всхлипы, он завертелся на полотне, и Квентин положил свободную руку ему на бедро, чтобы удержать, а в следующую секунду Питер кончил ему в рот.       Квентин проглотил всё до капли и начисто вылизал член Питера, осторожно вытащил из него пальцы. Он встал на ноги. С Питером, стоящим на носочках, они были примерно одного роста. Квентин поцеловал Питера, делясь солоноватым вкусом семени на своих губах. Питер пылко ответил, но первым разорвал поцелуй. Квентин развязал его руки, и Питер устало опустился на пол, дотянулся до своей одежды и надел трусы и штаны. Квентин вытерся салфеткой и застегнулся. Он смотрел на Питера сверху вниз, но в его взгляде было что-то ничтожное, приниженное.       — Питер, — хрипло сказал он, — я знаю, что вёл себя как мудак. Никто не святой. Но я выучил урок и могу исправиться.       — Рассказывай эти байки кому-то, кто тебе поверит, — ответил Питер, — впрочем, надеюсь, что таких больше не будет. Достаточно ты причинил обиды и боли.       — Ты нужен мне, чёрт возьми! — Закричал Квентин, хватая Питера за плечи. — У меня никого и ничего кроме тебя не осталось, понимаешь? Меня даже на работу в отличие от тебя не берут.       — Извини, Квентин, — Питер улыбнулся, — я не буду тебя содержать даже за то, что с тобой сплю. Ни один член не стоит полного пансиона.       Квентин покраснел, его заметно затрясло, и в следующий миг он сжал кулак и замахнулся. Питер даже не пытался закрыться. Кулак пролетел над его головой и врезался в зеркало. Оно треснуло и покрылось брызгами крови. Квентин вскрикнул и стал вынимать осколки из своей кровоточащей руки. Питер молча оторвал край своей футболки и замотал кисть Квентина.       — Травмпункт за углом направо, минут за пять дойдёшь, — сказал Питер и поцеловал Квентина в щёку, — всего тебе хорошего.       Квентин резко развернулся и почти вышел из зала, но с полпути вернулся, достав что-то из кармана и бросил это что-то к ногами Питера. От удара об пол оно звякнуло.       — А я ведь в самом деле хотел на тебе жениться, — словно с укором сказал Квентин и наконец вышел из зала, хлопнув дверью.       Питер наклонился и поднял с пола довольно широкое обручальное серебряное кольцо с россыпью тёмных камней. Питер усмехнулся, рассматривая его, а потом посмотрел на себя в зеркало и улыбнулся. В отражении не было монстра. Только сам Питер, почти не изменившийся за четыре года, только трёхдневная щетина стала расти гуще, и в глазах появилась какая-то жизненная мудрость. А вот зеркало придётся менять. Наверное, если кольцо продать, как раз хватит.       Питер сунул кольцо в карман и, чуть прихрамывая, вернулся к стремянке, чтобы продолжить работу.       В меня летит очередная обойма пуль,       Так стреляйте, сегодня я неуязвим!       Питер победил. Победил свои страхи, свои комплексы, своё прошлое. Он получил желаемое, ничего за это не заплатив, а человек, ставший причиной всех его бед, ушёл с пустыми руками, даже не вкусив радости возмездия. После всех этих кошмаров Питер смог остаться собой, остался выше всякой мерзости и грязи и даже нашёл своё место в мире, — это ли не повод для гордости?       Я прорываюсь через баррикады и тянусь к солнцу…       Полотно приятно и привычно легло в его руку. Питер перебрал ткань пальцами и крепче сжал ладонь. Многие падают, но не все поднимаются. Питер поднялся и стоит на ногах твёрдо. Может, и отрезанные крылья иногда вырастают заново? Руки никогда не забывают своего дела. Надо лишь закрыть глаза, чтобы не бояться.       Питер зажмурился, намотал полотно на кисть и спрыгнул со стремянки, повиснув на одной руке в паре метров от пола. Сустав хрустнул, мышцы болезненно натянулись. Питер согнул локоть, с трудом подтягиваясь, и второй рукой ухватился за парное полотно. Поймал его обеими ногами, оплёл их и отпустил руки, повиснув вниз головой, а потом перехватил руки под головой, распутал ноги и через «колесо» встал на пол.       Дыхание сбилось, сердце колотилось, и Питер был возбуждён сильнее, чем от самого страстного секса. Он разбежался и вспрыгнул на полотно, облетел полукруг по залу, поймал налету другое полотно и перескочил на него, провернувшись вокруг него вертикально, как вокруг пилона, накрутил полотно на щиколотку, перевернулся вниз головой и сделал ещё несколько оборотов, после чего перехватил полотно рукой и спустился с него.       Тело помнило годы тренировок. Возможно, Питер не полез бы теперь под самый купол, не стал был прыгать с завязанными глазами и нырять в бездну, но он всё ещё мог с передышками выполнять незамысловатые трюки. Но разве важно, насколько они сложные или рискованные? Важен профессионализм, важна отдача и важно ощущение полёта. И Питер снова вскочил на полотно с разбега и полетел по залу, закрывая от удовольствия глаза. Потоки воздуха трепали волосы и гладили прохладой разгорячённое лицо. Питер улыбался, и ему хотелось петь от удовольствия.       Я не дам истереть себя в пыль,       Я знаю, что и для меня есть место…       Перелетая с полотна на полотно, Питер быстро закончил их снимать, отнёс на место, а потом схватил свою куртку и выбежал на улицу под дождь. Вокруг него кипела жизнь. Как только Питер её раньше не замечал? Люди спешили куда-то, толкаясь зонтиками, машины поднимали фонтаны брызг, махали дворниками, словно приветствуя друг друга. Питер бросился бежать сперва знакомым маршрутом до дома, а потом начал наобум сворачивать куда попало. Он быстро промок, капли дождя стекали по всему телу, щекотя кожу, застилали глаза. Питер наступал прямо в лужи, и ему было легко, хорошо и весело. Он не чувствовал земли под ногами. Ему казалось, что даже сейчас он летит.       Я тот, кто я есть,       И не боюсь показаться миру,       Это я!