Хроника "10а"

Холодный четверг тёк в своём обычном русле. Десятиклассники под монотонный голос учителя и скрип ручек пытались хоть как-то вникнуть в материал. Шла география: Щедрин восседал на своём синем кресле с лицом истинного полководца и бубнил что-то про экономику России. Некоторые ученики откровенно зевали и занимались чем угодно, но только не географией, особенно это было распространено среди тех, кто занимал последние парты. Но тем не менее, Вова Ленский, будто бы совсем не испытывая страха перед географом, что-то сосредоточено черикал в своей тетрадке, где после темы шла пустота, разбавленная аккуратными карандашными линиями. Женя, уже долгое время наблюдавший за соседом, осторожно нагнулся к Ленскому и тихо спросил: «Что рисуешь?» Вова вспыхнул и попытался закрыть рисунок, видимо, испугавшись, что Евгений мог его ненароком разглядеть. — Онегин, — громко прокричал учитель, заставив парня вздрогнуть и недовольно нахмуриться, — что я только что сказал? — Я не расслышал и попросил Вову мне повторить, — вежливо улыбнувшись, ответил ученик. — Знаю я эти ваши «не расслышал». Тетрадь мне с записями на стол, а сами к доске, — постучав указкой по столу, потребовал Щедрин. Женя возвёл взгляд к потолку с видом «ничего не меняется» и вальяжной походкой направился к доске, медленно поправляя очки на своём лице средним пальцем, глядя прямо в лицо учителю. По классу покатился взрыв хохота. — Так успокаиваемся! — взявшись за старое (Щедрин вновь постучал ручкой по столу), попросил географ, — назовите мне, Онегин, определение ТЭК. — Но это ведь девятый класс, — возмутился юноша. — Вот я и проверяю, как вы усвоили программу прошлого года. Женя опять недовольно нахмурился и начал говорить что-то несвязное про топливо и важность ТЭК в принципе, но его грубо оборвали: — Так, вижу, что вы не знаете, — удовлетворённо заметил учитель, — два, забирайте вашу тетрадь и идите на последнюю парту. Ещё раз я увижу, что вы на моих уроках разговариваете с Ленским, будете сидеть в конце класса до конца жизни, — злобно прокричал учитель. Женя развёл руками, как бы говоря, что сегодня не его день, забрал свои вещи и уселся на место за Разумихиным, вытягивая ноги в проход и всем своим видом давая понять, что на эту вашу географию ему абсолютно насрать. — Красава, Женя, — тихо шепнул Митя, развернувшись в пол оборота, с других сторон так же послышался одобрительный гул. — Успокаиваемся! — ещё раз прикрикнул Щедрин, и класс вновь погрузился в монотонной шум. — Дунь, — осторожно позвала подругу Маша, — ты помнишь про собрание? — Какое собрание? — угрюмо спросила девушка, в спешке списывающая алгебру. — Старшеклассников. — А оно когда? — После этого урока. — Чёрт, Маш, мне жаль, но я не успеваю переписать, — девушка виновато улыбнулась. Маша чуть слышно вздохнула. — Но староста-то здесь не я, Андрей вообще болеет, — терпеливо разъясняла Болконская. — Ладно-ладно, сходим, но Гоголю объяснять всё будешь сама, — отмахнулась от подруги Раскольникова. Прозвенел звонок на перемену. — Блять, — ругнулась Раскольникова, недовольно захлопывая тетрадку с недописанной домашкой. В актовом зале уже толпились ученики из более младших классов, тихо переговаривавшиеся о чём-то своём в дальних уголках помещения. Девушки положили тяжёлые рюкзаки на сцену и подошли к неприметному, щуплому парню из одиннадцатого класса. Его все звали по фамилии — Кириллов, просто называть его по имени как-то не прижилось. Кириллов был милым, спокойным и даже слишком искренним для этого мира. Несколько было известно десятому классу, в коллективе его не любили, считая своеобразной белой вороной, иногда получавшей свою небольшую порцию тычков и всегда всё прощавший. — Привет, — поздоровался юноша, — протягивая девушкам свою жилистую руку. Маша мило улыбнулась и уселась на бортик рядом с Кирилловым. — Как там в одиннадцатом живётся? — поинтересовалась она. — Да как и везде, — отмахнулся юноша, — Всё ещё тревожно, — он кротко улыбнулся, показывая милые ямочки на лице. — Товарищи-старшеклассники! — хлопнула дверь зала. — Попрошу минуточку внимания! Перед школьниками стоял немного уставший Маяковский с какими-то яркими конвертами в руках. — Дуня, — окликнул мужчина Раскольникову, — все классы здесь? Девушка быстро подсчитала ребят. — Нет пятого и девятого. — Значит, их проблема, — отмахнулся учитель. — Тема нашего собрания — День учителя. В этом году решили ограничиться концертом, но у каждого класса свой цвет, в котором должен быть выполнен номер, — под общий гул неодобрения продолжал Маяковский, — и не нужно ныть, сейчас будем распределять цвета. — А сколько участников от каждого класса? — осторожно спросила девочка из шестого. — От класса один номер длинною минуты на две, желательно, чтобы хотя бы половина класса участвовала. После распределения цветов (Дуня вытянула жёлтый), Маяковский напомнил стандартные правила проведения концерта, попросил девочек из десятого выбрать двоих ведущих и объявил об изменениях в проведении дня самоуправления. — С этого года учитель сам решает, кого назначать на свою замену, поэтому вполне логично, что все участвовать не будут, это касается только трёх старших классов. — Но Владимир Владимирович! — воскликнула Раскольникова. — Это ведь несправедливо, мы всегда сами назначались на роли учителей и нас никто к этому не принуждал, а теперь всё наоборот! — Я сам не в восторге от этой идеи, — честно признался учитель, — но моё дело вам об этом объявить. Если больше нет вопросов, то все свободны, — с этими словами он указал в сторону двери. Ученики не спеша покидали зал, возмущённо обсуждая услышанные новости. Дуня с Машей же буквально неслись в ближайший женский туалет. — Нет, ну, ты это слышала, — возмущённо начала Раскольникова, доставая из рюкзака недописанную алгебру, — по-моему, скоро нас лишат абсолютно всех радостей в этой школе. — Ты слишком драматизируешь, — усаживаясь на подоконник, пробормотала Болконская, — всего лишь тупая идея Жука. Через год он, поверь мне, вернёт всё обратно. — Ну-ну, — дописывая номер, скептически протянула Дунечка. — Ты какая-то слишком напряжённая, — рассматривая девушку, осторожно заметила Маша. — Да навалилось всё подряд. — Понимаю, — они замолчали, каждая думая о своём. Маша протянула руку, касаясь чужой щеки, осторожно гладя её подушечками пальцев. Щека была мягкой и очень гладкой. Маша трогала кожу осторожно, будто боясь ненароком её поранить. Раздумывая что-то около нескольких секунд, она невесомо приложилась сухими губами к чужой щеке и тут же соскользнула с подоконника, пряча лёгкое смущение за завесой длинных волос. Резко, неприятно, громко разрезал тишину школьный звонок, приглашая всех пройти в кабинеты. — Пойдём? — позвала подругу Маша. — Да, конечно, — будто не заметив произошедшего, ответила Дуня. Они пошли в сторону кабинета математики, обсуждая лишь несчастные квадратные неравенства.

***

В кабинете математики, холодном, как Северный полюс, повсюду звенели голоса учеников десятого класса, уже несколько минут ждавших учителя. Курагин, при полном отсутствии мозгов, уселся в мягкое кресло Николая Васильевича и начал громко зачитывать содержание бумаг на учительском столе, видимо находя это донельзя остроумным. Долохов стоял рядом, ржал как не в себя и снимал всё это на свой телефон. Кто-то с интересом наблюдал за этой сценой, кто-то же предпочитал абстрагироваться от происходящего пиздеца, тихо повторять алгебру или сидеть в телефоне. В класс влетел раскрасневшийся Ростов, чуть не сбив с ног Сонечку и громко прокричал: «Пацаны, Гоголя не будет, он заболел!» По классу покатился вздох облегчения. Все тут же представили целый час свободы, а, если повезёт, то ещё несколько дней (или даже недель) без математики. Коля, чрезвычайно довольный собой, подсел к скучающему Печорину и начал что-то быстро тому рассказывать. — Хей, народ! — Дуня постучала рукой по первой парте второго ряда. — Слушаем внимательно, дорогие мои. — Заткните кто-нибудь короткостриженую, мешает творческому процессу, заебала уже! — попросил Фёдор, но тут же получил стёркой по лбу. Все засмеялись. — Сука, кто, блять, это сделал? — разозлился Долохов, оглядывая класс и ища жертву. — Заткнитесь уже все, а! — ещё раз прикрикнула Дуня. — Ну вот, молодцы. На День учителя нам надо будет подготовить номер на концерт в жёлтом цвете, пока что это вся информация, остальное надо будет обсуждать с Александром Сергеевичем, — подытожив, Дуня вернулась за свою парту. Конечно же со всех сторон тут же послышались возгласы возмущения, которые, впрочем, тут же потонули в звуке открывающейся двери. На пороге стоял слегка помятый и заспанный Лермонтов с журналом в руках. Он быстрыми шагами пересёк комнату и взял остатки белого мела в руку. — Записываем: «Свойства интеграла», — под тихие ругательства продекламировал заменяющий учитель.

***

— Ну Александр Сергеевич! Какое к чёрту «Солнышко лесное»? — возмутился Разумихин, уже представляя, как глупо будут смотреться здоровые парни с картонными кленовыми листочками в руках, отчаянно тянущие ноты старой бардовской песенки про «любофф». — Может, что-нибудь другое? Пушкин отрицательно покачал головой, про себя громко смеясь и радуясь своей задумке. — Никак нет, Митенька, номер уже утверждён начальством, — литератор блаженно указал рукой на потолок, подразумевая под этим жестом договорённость с самим Жуковским, — так что гитару в руки, кленовый лист на шею и в путь! — он всплеснул руками, довольный своей остроумной выдумкой. Разумихин недовольно вздохнул, опускаясь на место. Настроение было беспощадно испорчено. — Ну, чего ты расстроился, Дим, — ткнул его в плечо Родя, — подумаешь, песня дерьмо, один раз сыграл — свободен. Разумихин упорно молчал. — Ну Ди-им, — протянул Раскольников, — я-то тебе что сделал? — Родион Романович, — не давая Мите возможности ответить, напомнил о себе Пушкин, — неужели хотите сами продекламировать классу о заслугах Державина? Нет? Чудно, тогда у меня для вас есть задание для нашего номера, — литератор совсем недобро улыбнулся, — сделайте-ка себе костюм солнца, а мы поставим вас на тумбочку сзади Разумихина, будете там позировать, — одухотворённо закончил Александр Сергеевич. — Нет, ну это уже совсем детский садик «Дибилёк» — громко возмутился Родя. — А если я откажусь? — Будете мне зачёты по литературе до самого мая сдавать, — беспощадно улыбнулся Пушкин. — Попали мы с тобой, брат, — хлопнув Родиона по плечу, довольно-таки бодро заметил блондин, будто бы уже смирившись с мнением их классного руководителя. Разговор этот, заставивший Дмитрия основательно порыться в интернете на предмет нормальных аккордов и аранжировки, был однако же действенен — уже на следующий день состоялась первая репетиция в классном кабинете, где Разумихин сам отбирал выступающих на свой вкус. Безусловно, в некоторых его действиях мог присутствовать оттенок мести и обиды, но постараемся это опустить. Список, сформированный главным солистом, включал в себя десять фамилий: Раскольников (в скобочках Митиной рукой было дописано: «наше солнце»), Ростова, Ларина Ольга, Ленский, Мармеладова, Раскольникова, Болконская, Печорин, Долохов и Курагин. Многие мальчики, конечно же, моментально принялись отнекиваться и заявлять, что петь они не умеют и выступать не будут, но их нелепые возгласы были прерваны одной-единственной фразой Пушкина, которую он произносил с самой приветливой своей улыбкой: «Хотим нормальных оценок по русскому — пытаемся их заработать». Вплоть до самого Дня учителя репетиции проходили спокойно, и даже конфликтные Долохов с Курагиным не возникали.

***

Воскресенье последней недели сентября для Родиона Раскольникова началось с совсем незапланированных вещей. В семь утра его разбудил звонок телефона. Если бы мобильный у юноши не стоял на беззвучном режиме, то Дима явно не сказал бы ему спасибо за испорченное утро. Но нет, Дима продолжал мирно посапывать в подушку, не обращая внимание на вибрацию чужого смартфона. Родион приоткрыл глаза, лениво осматривая маленькую комнатку их школьного общежития. Сквозь кремовые шторы лился серый свет пасмурного дня, доносился вой осеннего ветра, скрип старых лесных елей. Лучи, так называемой, поздней зорьки лениво облепляли широкую спину Разумихина, усеянную группами мелких родинок, скользили по белым простыням и освещали серую подушку. Родиону совершенно не хотелось вставать. Но кто-то очень настырный продолжал раз за разом повторять свои звонки. Раскольников выскользнул из тёплых объятий одеяла и подошёл к окну, где на тумбочке надрывался ненавистный мобильник. Со стороны окна тянуло прохладной, и Родя, стоявший в одном белье, поёжился от холода. Он оглядел комнату на наличие каких-нибудь вещей и недолго думая накинул на себя широкую чёрную рубашку Димы. От ткани пахло яблоком, несильно, даже почти незаметно. Телефон завибрировал вновь. Чуть слышно ругнувшись, юноша разблокировал экран и едва не выронил мобильник. На дисплее светилось одно ненавистное слово: «Отец». Родион застыл, глупо рассматривая казавшиеся незнакомыми буквы, его бил озноб. Пальцы дрожали, но он чувствовал какое-то болезненное, токсичное желание ответить. — Алло? — Родя сказал это тихо и неуверенно, подсознательно надеясь услышать голос кого-то другого, а не своего отца. — Роденька, господи, как я рад тебя слышать! Знаешь, а ведь я очень скучал, — нет, это был его отец. Всё тот же странный, немного дёрганный и трусливый человек. — Расскажи, как живёте, как Дуня, мама? Родион готов был поспорить, что слёзы на глазах выступили лишь при одном упоминании имён родных этим человеком. Раскольникова-младшего передёрнуло и затошнило. — Чего молчишь, друг? — но Родион упорно продолжал тихо дышать в трубку. — Чёрт, я понимаю, что ты наверное обижен, но, сынок, так надо было, понимаешь? — Что надо было? — наконец ответил Родя, впиваясь ногтями в свою ладонь. — Роденька, ты же знаешь, что я люблю вас с мамой и… — Грёбаных десять лет ты старательно игнорируешь нас и прерываешь любые попытки встретиться с тобой, по-твоему это нормально? — яростно прошипел юноша. — То, что у меня не было возможности связаться с вами, не делает из меня плохого отца! — уже громче возразил мужчина. — Плохого отца? — Родя зло рассмеялся. — Это делает из тебя ужасного отца, папа, и, знаешь, у меня нет желания о чём-то с тобой разговаривать, — уже собирался оборвать связь юноша. — Подожди, — буквально взмолился мужчина, заставляя Родиона подчиниться, — у меня случилась одна непредвиденная ситуация, понимаешь, — он умолк, будто собираясь с мыслями, — моя новая жена недавно родила прекрасных близнецов, и мы скоро переезжаем в Словению, — Родя издал нервный смешок, наматывая прядь волос на палец. Хотелось кричать и кататься по полу, всё отрицая. — Вот значит на что хватило твоего мужества, папа. Спасибо, что хотя бы вспомнил о том, что стал отцом в первый раз, — лишь вымолвил юноша, горько улыбаясь и рассматривая за окном очертания тёмных елей. — Родион, перестань всё усложнять, — попросил мужчина, отмахиваясь от сына, как от надоедливой мухи. — Конечно, папа, просто хочу сказать, что мы с сестрой надеялись на тебя, — последние слова он прошептал и тут же сбросил вызов, боясь, что заплачет раньше, а отец узнает о его слабости. Телефон упал на пол с неприятным хрустящим звуком. Юноша в расстёгнутой, огромной рубашке стоял, упершись руками на тумбочку, и тихо плакал, глотая слёзы. Ему было стыдно за них, но в тоже время это помогало освободиться от множества тех разъедающих изнутри чувств, скопившихся в хрупкой, совсем потрескавшейся душе. В воздухе стояла угарным газом обречённость, пропитывала своим ядом стены, чёрными сгустками стекала с краёв сердца и серым пеплом оседала на сознании. Было страшно. Страшно, потому что совсем не ясно, что будет дальше. Как жить с осознанием того, что одному из самых близких тебе людей ты попросту не нужен? Родя пытался найти ответы на этот вопрос, но пока что безуспешно. Звук упавшего телефона разбудил Митю. Он, сонно поднимая голову, пробухтел что-то, похожее на: «Чего шумишь, Роденька?» — и готов уже был вновь упасть в объятия подушки, но его остановили тихие всхлипы. Рваные, почти неслышные вздохи и тихое бормотание. — Эй, Родь, — различая силуэт у окна, осторожно позвал Дима, — что-то случилось? Ответом ему послужила лишь давящая тишина. Митя встал, не особо понимая, как будет успокаивать и что говорить Раскольникову. Просто возникло огромное желание быть рядом, предложить своё крепкое плечо, не отвернуться. Он подошёл к Роде со спины, обнимая его осторожно, будто боясь, что он может рассыпаться и исчезнуть. Какие-то быстрые, сбивчивые слова утешения Родион едва улавливал. Голос самого родного человека доносился издалека, его почти не слышно, но в объятиях становилось спокойно. Он доверял Диме. Доверял, как слепой щенок верит своей матери. — Я, я… Понимаешь, Митя, я всегда думал, почему так случилось… почему он тогда ушёл? Почему не отвечает, почему он не рядом? Мне казалось, что дело во мне, — Родя плачет громко, с трудом заглатывая воздух и стараясь выговорить накопившиеся внутри себя мысли. — Я такой дурак, Митя, я надеялся, что он вернётся, я считал дни, месяцы, года. Я… я эгоист, Митя, я хочу, чтобы он был нормальным, смелым, мужественным, добрым и внимательным. Я хочу, чтобы он был отцом, Митя, — яростно, опустошённо почти кричит он, развернувшись. — Я хочу, чтобы он был рядом. Родион выдыхает как-то резко и умолкает, зажмуривая свои тёмные глаза. Он будто боится, что его начнут осуждать, но большая, тёплая рука аккуратно проводит по спине, очерчивает круги вокруг выступающих косточек, успокаивает. Родя не поднимает глаз, прижимается грудью к чужому животу и хватает пальцами белую майку, утыкаясь носом в её складки. Плач начинает стихать, остаётся только горечь и огромное желание закурить. Объятия расслабляют, и Родион благодарно вздыхает. Дима осторожно касается острого подбородка, ему просто необходимо увидеть чужие глаза. Поцелуй выходит смазанным, как будто неопытным и очень мокрым, но пугающие длинным. Они не знают, сколько прошло времени, но им это совершенно не нужно. Родион не представляет, что делал бы, если бы он остался наедине со всем этим. Серые тучи расходятся и из-за них лениво выплывает белое солнце. Двух юношей освещают первые октябрьские лучи света, и кажется, что их тела, сплетённые воедино, горят ярким пламенем. Губы Раскольникова дрожат, но он не плачет.

***

День учителя, или как принято было называть его среди учеников «День самоуправления», выпал на субботу, а так как лицей по этим дням не работал, праздник было решено перенести на пятницу. Десятый класс, как собственно и вся старшая школа, никакого тремора и ожидания от этого дня не испытывал. Хотелось, чтобы всё это поскорее закончилось, и вечером можно было собраться компанией, отметить и помянуть былой день. Безусловно хотя бы в честь праздника, Владимир Ленский мог встать сегодня пораньше и не опоздать на свой собственный первый урок. Но если это и случилось бы, то это был совсем не Вова Ленский. Разбудил его Онегин, уже полностью одетый и прилизанный. Разбудил грубо, попросту сдёрнув с парня одеяло и объявив о своём походе в столовую. Часы уже показывали восемь, и это значило, что сам Владимир сегодня на завтрак не попадёт. В попытках одеться и принять более-менее приличный вид, Вова выскочил на прозябшую улицу в одних кроссовках, не имея никакого желания обувать осенние туфли. Ночью были первые заморозки, и лужи слегка подёрнулись тонким льдом. Юноша влетел в школу вместе с первым звонком, скинул на крючок своё пальто и, перепрыгивая через три ступеньки, помчался в цоколь, где его ждал девятый класс. Вести Вова должен был геометрию. Вообще-то, сам он совершенно не хотел этим заниматься, но типичное Женино «А что, слабо?» сработало, и вот весь такой несуразный кудрявый Владимир Ленский стоит перед девятиклассниками и пытается объяснить им тему векторов, которую сам, собственно, и не помнит. Хуёвая ситуация, ничего не скажешь. Вова зашёл в кабинет под последние аккорды второго звонка, старательно пытаясь отдышаться. Кабинет уже был открыт, из-за не до конца прикрытой двери раздавались детские голоса, смех и ругань. — Рассаживаемся, товарищи, — весело начал Владимир, прокладывая себе путь между рядами через горы чужих рюкзаков, — меня зовут Владимир, можно просто Вова, и давайте без ненужных отчеств. По классу покатился одобрительный гул. — Мы хотим страдать хернёй или всё же чуть-чуть что-то поделать? — уточнил у ребят Ленский, скрещивая за спиной пальцы, чтобы они выбрали первое. — Учителя давно не было, и мы уже прилично отстали, — возмущённо начала какая-то девочка со второй парты. Несколько человек согласно закивали, соглашаясь. Вове хотелось громко выругаться и заявить, что ничего объяснять он им не хочет, да и не может, собственно. С задней парты раздались довольно громкие, низкие смешки. Владимир злобно перевёл туда взгляд и застыл с глупой улыбкой. Там сидел Женечка Онегин собственной персоной и делано серьёзно слушал и следил за каждым словом Ленского. Вова мысленно помолился сразу нескольким богам и подошёл к доске, немного неуверенно выводя мелом тему: «Сложение и вычитание векторов». — Ну что сказать, девятый класс был давно, а я уже слишком старый, чтобы это помнить, — он кивнул на тему, — поэтому сейчас открываем учебник, внимательно читаем и записываем в тетрадь основные мысли, формулы и определения, как закончите, дайте знать, — улыбаясь, продекламировал учитель, а сам отправился к последней парте. — Женя, блять, какого хуя? — стараясь выглядеть серьёзным поинтересовался Ленский. — А что, собственно, не так? — Ты мешаешь, вот что! — нависнув над блондином, объяснил юноша, — Будь добр хотя бы сидеть тихо. — Извините, Владимир Романович, больше не повторится, — передразнивая Вову, серьёзно заверил его Женя. — Да иди ты! — Куда? — невинно поинтересовался Онегин. — На хуй, вот куда, — прошипел Вова, всё сильнее начиная распаляться. — На твой — всегда пожалуйста, — широко улыбнулся Онегин, становясь похожим на кота. — Ну, Женя, — взмолился Вова, готовый уже откровенно заржать, — хватит, ты лишаешь меня авторитета. Онегин только развёл руками. — Мы закончили, — сообщили дети, и Ленский отправился решать с ними задачи, ежеминутно кидая беглые взгляды в сторону блондина, и практически всегда получая протяжные и даже слегка томные в ответ. — Женя, блять, ты почему не сказал, что придёшь? — после звонка на перемену налетел на Онегина слегка обиженный Ленский. — А ты прям как будто против? — Нет, — тихо вздохнул Вова. — Что у нас сейчас? — Русский, — обречённо ответил Онегин. — Я надеюсь, никаких опросов по правилам не будет. — Посмотрим, — лаконично заметил Евгений. — Ну Же-еня, интригатор хренов, — заныл Ленский, — что у нас будет? Онегин отмахнулся от надоедливого юноши, носком правой ноги открывая дверь семнадцатого кабинета. — Как я и думал — полтора землекопа, — оглядев полупустой класс, прокомментировал Евгений. Он по-хозяйки уселся в мягкое кресло Пушкина, которое ему несколько лет назад подарил первый выпускной класс. Самого Пушкина не было, он либо бегал, решая какие-то организационные вопросы, либо отсиживался в мастерских. В любом случае тонны конфет, шоколада и кофе уже небольшими кучками сложены были на подоконнике и рабочем столе. — Только ради этого дня можно становиться учителем, — отламывая дольку клубничной «Милки», заявил Ленский, усаживаясь на своё обычное место перед учительском столом. — Сашка не жалует, когда мы берём его еду, — заметил Женя, впрочем отламывая от несчастной «Милки» следом несколько кусочков. — Похуй, — отмахнулся Вова. — Чё, пацаны, Сани нету? — громко осведомился вошедший Федя. — Не-а, — ответил Вова, — у нас Женя ведёт. — Да блять, и вот нахуя я вставал тогда? — больше обращаясь ко вселенной, выругался Долохов. — Надо было сразу на концерт приходить, чтобы Санька потом мозг не ебал этими пропусками ебаными. — Ты же урок следующий ведёшь? — нахмурился Вова. — Пацаны и так справились бы, тем более с нами ещё Оля записывалась, нашёлся бы кто-нибудь из них ответственный, — протянул Федя, доставая телефон. — Чё будем делать-то, Женёк? — Женя пожал плечами. — Пушкин молчал, как партизан, так что придумаем что-нибудь: народу-то мало, — он кивнул на последнюю парту, где тихо переговаривались Пьер, Маша и Таня. Фёдор понимающие кивнул. — Блядский Гришка спит. Он вчера с нами бухал по-жёсткому, уходил к себе вообще никакой, так что не ебу, живой ли он вообще, — Онегин понимающие улыбнулся, — Толька придёт к третьему, падла, — обиженно добавил Долохов. Перемена закончилась, прозвенел звонок, и весь немногочисленный десятый класс расселся по местам. Дверь хлопнула ещё несколько раз, зашли Дуня с Митей и Сонечкой. — Ребят, — привлёк к себе внимание Женя, — так как нас мало, заниматься чем-то умным слишком для нас странно. Можем просто посидеть, или что вам хочется? — Давай в агарио: что-то типо турнира, — предложил воодушевлённый Федя, — у Санька же два компа ещё и ноут есть. — Один комп виснет жутко, — заметила Дуня. — А кто-нибудь знает пароль? — подключился голос разума коллектива — Пьер. — Сейчас решим это, — Женя достал телефон, набирая номер Пушкина. — Алё, Александр Сергеич, мы хотим поиграть в агарио, какой пароль от компа и ноута? Ага, спасибо, — благодарно улыбнулся Онегин. — А что, так можно было, что ли? — изумился Ленский. — Конечно. Только сказал, чтобы мы его папки не смотрели, запрещёночка там, наверное, — усмехнулся Евгений, вводя в строку пароля несколько символов. Ноутбук разблокировался, а следом за ним и компьютер. — Ну что кто будет в первом туре со мной? — поинтересовался Женя, и увидев поднятую руку Ленского, довольно улыбнулся.

***

До черчения даже присутствующие на русском не дошли, разошедшись на свои или чужие уроки. Наверное, ведущий у них Верховенский из одиннадцатого, расстроился, но всем было как-то насрать. Женя, Вова, Митя, Дуня и большинство их одноклассников пошли сидеть на урок физкультуры Курагина и Долохова. В итоге почти все полчаса девочки снимали сторис о том, как два здоровенных лба не могут заставить одиннадцатилетних детей играть в баскетбол. После этого урока добрая половина десятого класса свалила из лицея в город, чтобы довольно культурно отметить «праздник» и чисто по-человечески пообедать (на самом деле, многие просто не хотели идти на общество, на котором Толстой обещал дать проверочную). Самостоятельную он, конечно, не дал, но новую тему объяснил, и пара, откровенно зевающих школьников, под монотонный бубнёж учителя записывали основные пункты темы «Наука и философия», не особо стараясь вникнуть в материал. — Толстой как всегда, — после звонка хмуро заметил Вова, доставая из рюкзака яблоко, — неужели так сложно хоть кому-нибудь уступить свой предмет? — Это его Щедрин заразил, — предположил Митя, усаживаясь на подоконник их родного кабинета, где они ждали Пушкина для репетиции их номера. — Мить, позвони ему ещё раз, — попросила Дуня, нервно разглаживая складки юбки. — Да не ответит он, — вздохнул Митя, — спит наверное. — Сколько же он спать собирается? — удивлённо поинтересовался Онегин, печатающий уже, наверное, сотое сообщение Родиону, которого все тоже ждали на репетицию. Картонное жёлтое солнце вырезали заранее, и сейчас оно мирно ждало своего хозяина вместе с митиной гитарой. — Ладно, — махнула рукой Дуня, — ни одного, ни другого мы не дождёмся, поэтому репетируем так, — решила девушка, громко обращаясь к остальным солистам. Репетировали целый урок, пока под конец не пришёл Пушкин с целой охапкой ярких, жёлтых клиновых листьев. — Быстро разбираем реквизит и побыстрее, девочки, — попросил Александр Сергеевич, — сейчас сделаем последний прогон, Дунь, и к актовому залу. Где Раскольников? — Нет его, — ответили с задней парты. — Так, Чацкий, ты всё равно не выступаешь, быстро за Родионом, остальные — репетировать. Чацкий возвёл глаза к потолку и шаркающей походкой пошёл к выходу. — Быстрее, Саша, быстрее, нам очень нужно наше солнце, — Чацкий хмуро кивнул. К выступлению Родя всё-таки успел, его даже успели причесать и немножко подготовить. — Так, — Женя выскользнул из зала, осторожно прикрывая дверь и обращаясь сразу ко всем, — сейчас Жуковский закончит свою речь и вы выходите, я вас объявляю. Дуня, пойдём зайдёшь со мной, будешь давать отмашку, — девушка понимающие склонила голову, проскальзывая следом за Онегиным в актовый зал. — Всё, ребят, текст не забывать, вступать в такт, Долохов, слишком громко не ржать, — на всякий случай напомнил ученикам Пушкин и зашёл в зал следом за Онегиным и Дунечкой, оставив солистов, которые крутили несчастные листья в руках и что-то громко обсуждали, наедине. — Женя, — позвал юношу Ленский — его соведущий на эти пару часов, — давай поспорим, что они опять залажают второй куплет. — Даже спорить не буду. — Как хочешь, — надулся брюнет. — Подожди, я мигом, — пообещал Вова с внезапно появившемся на его лице воодушевлённом выражением.

***

Пускай и в небольшой комнате Онегина и Разумихина, каким-то чудесным образом смогли поместиться почти все ученики десятого класса, продолжавшие на перебой обсуждать концерт (с конца которого прошло уже несколько часов), угарать со своего выступления и просто обсуждать накопившиеся новости. На пьянку-гулянку не пошли только самые убежденные трезвенники, предпочитая отсиживаться у себя. За выпивкой отправили мальчиков, а девочки ещё раньше прикупили немного закусок и остались раскладывать их на импровизированный стол, представляющий из себя две сдвинутые тумбочки. Когда все расселись и выпили за здоровье «горячо любимых учителей и в особенности Щедрина», в комнате начались громкие разговоры, обсуждения, споры. — Ленский, блять, — опять возвращаясь к концерту, вспомнил Долохов, — это что был за дабстеп в конце зала? — Действительно, — подхватила Дуня, — я значит пытаюсь не путать слова, попадать в ритм и ноты, а там на заднем плане флексит Вова, а Чехов в такт музыке посылает воздушные поцелуи, — засмеялась девушка. — За Антона Павловича надо выпить, — тут же эхом покатилось над столом. — Так что же это было, Вова? — уточнила Олечка. — Да с одеколона его так вштырило, — усмехнулся Онегин, похлопав возмущённого Ленского по плечу, — с кем не бывает? — Действительно, — подхватила Дуня, — а то, как мы выглядели на сцене вообще никого не волнует? — Никого, — отрезал Фёдор, доливая девушке шампанского. Митя под шумок оживлённой беседы выскользнул из-за стола и подошёл к Роде, который уже довольно давно перебрался на кровать, где старательно пытался читать. Последнее время, после разговора с отцом, угрюмость и нелюдимость Раскольникова только усилилась. Он даже с Митей общался немного, будто даже нехотя. — Что-то случилось, Родь? — Всё в полном порядке, — отрезал Родион. — Я же вижу, что нет. Слушай, если ты хочешь поговорить о том, что произошло, то я всегда рядом. — Угу, — вымученно улыбнулся брюнет, — но я не хочу разговаривать. — Точно? — недоверчиво переспросил Разумихин. — Митя, чего ты ко мне пристал, а? Если больше ничего не надо, то иди, празднуй дальше, — раздражённо выплюнул юноша, наклоняя голову и закрывая лицо тонкими прядями чёрных волос. — Ты же знаешь, что я волнуюсь, — осторожно начал Дима, усаживаясь подле. Родя шумно захлопнул книгу. — Хорошо, если ты не можешь просто уйти, давай поговорим, но только наедине, — он брезгливо кивнул в сторону толпы народа. Они торопливо вышли в коридор общежития, отходя к лестнице в сторону душевых. Там стояло несколько диванов, на один из которых они и опустились. Несмотря на острое желание выяснить, что происходит с Раскольниковым, Разумихин молчал, не зная как следует начать. — Мить, — нарушил тишину Родион, — я правда понимаю, почему ты волнуешься, но мне пока нужно время чтобы принять всё произошедшее, рассказать матери и сестре. Поэтому я и выгляжу отстранённым, не бери это на свой счёт, — заверил парня Раскольников. — В воскресенье хочу съездить к маме и все ей рассказать, думаю, что я уже почти пережил его утрату, — чуть тише добавил Родя. Он поднял на Митю взгляд, полный надежды, что его не оттолкнут. На губах за долгое время расцвела лёгкая, но искренняя улыбка. — Ну и дурак ты, Родька, напугал-то как, — сгребая оторопевшего юношу в объятия вздохнул Разумихин, — чтобы больше так не делал, — обиженно прошептал он куда-то в чужой затылок. Родя рассмеялся. Чисто, звонко, искренне. И сам потянулся к чужим губам, лаская их нежно, почти невесомо. «Спасибо, что был со мной», — осторожно выдохнул брюнет, укладывая голову на чужое плечо и умиротворённо улыбаясь. «Я люблю тебя», — было добавлено чуть позже. Митя улыбнулся в ответ, поглаживая чужую спину, и незамедлительно ответил: «Я тоже люблю тебя, дурачок!» Раскольников довольно заурчал и быстро чмокнул Митю в щёку, слегка покраснев. Наконец-то всё снова встало на свои места, и они были счастливы.