Хроника "10а"

В лицее творился полнейший хаос целый день: некоторые проишествия были мелкими, почти незначительными (портреты из кабинета физики были чуть не сожжены на ритуальном костре девятым классом), а некоторые посерьёзнее, когда все и не знали, чего ждать: второго Пришествия Христа или Армагеддона. Впрочем, не случилось ни одно, ни другое, и теперь учителя, кому этот день, собственно, и был посвящён, могли спокойно выдохнуть и наконец-то расслабиться. Возможно, с коньячком даже. Но это как повезёт, ведь пока что только Пушкин откуда-то достал французское шампанское, всячески его расхваливая, да Есенин притаранил «Белую берёзку» из ближайшей Пятёрочки. Вечер уже обещал быть насыщенным. Столы в учительской были сдвинуты и покрыты клеёнкой в безвкусный цветочек, а ученики давно выпровожены из школы (все до единого, в этом, как показывает практика, необходимо убеждаться несколько раз). В просторную комнату нерешительно вошёл Гоголь, шурша пакетом. — Вот, принёс тарелки и стаканчики одноразовые, как и просили, — негромко проговорил он, обращаясь к Толстому и доставая содержимое пакета — Фу, какие вы неэкологичные, — Ахматова поморщилась, а её резкий голос отзвенел в помещении. — Я же говорила, что нужно брать многоразовую посуду, что мы как в каменном веке! С этими словами она решительно направилась к выходу, но вдруг развернулась и произнесла напоследок: — Не знаю как вы, но я «Вдову Клико»*, которую нам так разрекламировал Александр Сергеевич, не собираюсь распивать из вот этого, — она брезгливо глянула на покупки Гоголя. — Николай Васильевич, пойдёмте, будете исправлять свои ошибки молодости и заодно поможете мне донести приличную посуду. Гоголь лишь неопределённо пожал плечами, поймав на себе почти сочувственный взгляд Лермонтова, и направился вслед за преподавательницей английского. Как только они покинули учительскую, в неё шумно влетели Есенин и Маяковский. Вернее влетел Есенин, а упирающегося Владимира Владимировича он притащил, крепко держа за локоть. — Ну ты и глыба, а, — Сергей цокнул языком, всё же введя коллегу в помещение, где уже пахло закусками, приготовленными Мариенгофом (или семиклассницами, кто знает). — Здравия желаю, товарищи учителя! — он широко улыбнулся и энергично взмахнул рукой, едва не ударив тыльной стороной ладони Маяковского прямо по лицу. — Тоже мне, размахался, — буркнул Владимир, беззлобно проведя рукой по спутанным пшеничным волосам. Уже через минуту Есенин о чём-то беззаботно болтал с Достоевским, а Маяковский помогал Цветаевой и Лермонтову, на которых спихнули обязанность накрывать стол. Внезапно дверь резко распахнулась, а молодой человек, широкими шагами вошедший в комнату, чуть не сбил с ног и Толстого, и Лермонтова, задев их обоих плечом. — Прошу прощения! — до невозможности обаятельно улыбаясь, громко произнёс Пушкин и поставил свой внушительных размеров пакет на стул, тут же задвигая его. — А что это мы там, Александр Сергеевич, прячем? — к нему моментально подскочил какой-то перевозбуждённый нынче Серёжа. — А это, Сергей Александрович, вас не касается! — пытаясь подыграть есенинской интонации, лукаво ответил Пушкин. — Пирожки! — внезапно почти из-под стола раздался совсем детский звонкий голос. — Папа, а можно? — А это ты спроси у Александра Сергеевича, — смеясь, в учительскую вошёл Чехов и погладил свою доченьку по вьющимся волосам, торчащим во все стороны и даже не достающим до плеч. — Да какой я вам Александр Сергеевич, — Пушкин присел на колени, взял ручку девочки и галантно поцеловал маленькие пальчики. — Моя леди, для вас я просто дядя Саша! Девочки вспыхнула, рассмеялась, но тут же отбежала, спрятавшись за отцовскоими ногами, и всё же продолжая оттуда своими озорными черными глазёнками поглядывать на литератора. — Ну, не стесняйся, представься! — не переставая улыбаться, Антон Павлович тронул её плечо. Набрав побольше воздуха, девочка сделала два широких шага вперёд и отрапортовалась: — Меня зовут Маша, мне пять лет, я люблю лисовать и мечтаю стать ветелиналом! В учительской все громко рассмеялись, тут же негласно избрав Машу Чехову всеобщей любимицей. — И всё же, дядя Саша, — Есенин вновь подошёл к Пушкину, — Откуда пирожки? Проигнорировав такое обращение, литератор облокотился о стол и заговорил: — Бабушка прислала. Но тебе я не дам! — А это с чего вдруг? — Серёжа удивлённо воскликнул. — А кто мне доказывал, что пирожки с рисом «жрать невозможно»? Твои слова, Серёженька, твои! — Пушкин уперся руками в бока, свысока смотря на растерянного трудовика. — Не помню такого, Саш, помилуй! — взмолился Есенин. — Да потому что пьяный как собака был, — к ним подошёл Маяковский и очень своеобразно вступился за Серёжу. — Саш, сам же знаешь, что когда этот лель напивается, несёт такой бред собачий! Пушкин фыркнул, поправляя спадающие на лоб кудри. — Ладно, лель, прощаю. — Спасибо, дядь Саш! Они рассмеялись и присоединились к компании раззадоренных Лермонтова и Булгакова, что-то бурно обсуждавших вот уже как полчаса. Рассаживались все долго и сложно, потому что учесть требования каждого было объективно невозможно, но все всё равно почему-то пытались. Есенин хочет сидеть между Маяковским и Пушкиным, Пушкин хочет сидеть рядом с Ахматовой, Ахматова хочет сидеть рядом с Цветаевой, которая хочет сидеть с Ахматовой, а рядом с Цветаевой хочет сидеть Лермонтов, который ещё хочет сидеть рядом с Гоголем, а Гоголь нигде не хочет сидеть, он хочет домой. В итоге круглый стол, заставленный домашними салатиками и закусками, был практически разделён на две половины: за одной разместились местные старожилы, за другой — относительный молодняк вместе с Чеховым и его дочуркой. Как только все взяли в руки столовые приборы, над столом повисла давящая тишина, и чтобы избежать внезапно возникшей неловкости, каждый попытался поскорее набить рот пищей, лишь бы переложить ответственность начала беседы на кого-нибудь другого. Булгаков прокашлялся. — Как вам концерт? Первый ход был сделан, и все выдохнули с облегчением. — Шестой класс выступил очень достойно! Их сценка была довольно забавной. Антон Павлович, признавайтесь, вы помогали? — мягко улыбнувшись, Достоевский перевёл взгляд на биолога, славившегося на всю школу мастером рассказывать истории редко, но метко. — Нет, вовсе нет, полностью их самодеятельность! — Чехов усмехнулся, открывая пакет яблочного сока и наливая его в стаканчик Маши. — Мне кажется, десятый класс не шибко-то заморачивался над номером. Александр Сергеевич, что скажете? Разве не могут почти что взрослые люди подготовить что-то действительно интересное и запоминающееся, а не просто спеть песенку? — из-за другого конца стола раздался скрипучий голос Салтыкова-Щедрина. — Обижаете, Михаил Евграфович! — Пушкин деланно рассмеялся. — Ну, мы же все понимаем, что этот концерт — одна сплошная формальность. Они подростки, поверьте мне, им сейчас совсем не до этого. — Вот именно! В этом и проблема! Им нет совершенно никакого дела ни до жизни лицея, ни до учёбы, — географ давил указательным пальцем на стол и исподлобья смотрел на Пушкина. — Обижаете! Безухов, Болконский, Ларина Татьяна замечательно учатся! Ленский тот же может и не блещет в точных науках, но зато побеждает во всероссийских конкурсах и олимпиадах по литературе: он пишет отличные стихи. А Евгений Онегин замечательно читает наизусть и прозу, и поэзию, неплохо разбирается в математике, а вот география парню не даётся! Ну и что теперь делать… — литератор почти привстал, готовый защищать своих подопечных. — Да ваши Онегин с Ленским! — Щедрин едва не поперхнулся при упоминании этих двоих. — Непонятно чем занимаются на моём уроке! И вообще, вы видели, как этот ваш Ленский выглядит?! Что с волосами, одеждой… Он же мальчик, так пускай выглядит как мальчик, а не что-то между! — Ну, Михаил Евграфович, в самом деле, мы живём в современном обществе, что за средневековье, — Лермонтов устало поморщился: ему географ никогда не нравился, и это было одной из причин, почему информатик предпочитал отсиживаться у себя в кабинете, а не в учительской. Проигнорировав замечание Михаила Юрьевича, Салтыков-Щедрин продолжал: — А Раскольников с Разумихиным ваши! — Дмитрий отлично играет на гитаре, у него, может, в музыке талант, а география ну вот просто не даётся ему, вот и всё! — спор перерастал в серьёзный конфликт, и кажется все за столом, кроме Щедрина и Пушкина, это понимали. Географ чуть не сплюнул от досады. — Да бог с ней, с географией! Вы хоть видели, что они с Раскольниковым творят?! — А что? — гордо подбочинившись, литератор бесстрашно посмотрел на оппонента. — Ведут себя неподобающе не только школьному уставу, но и традиционным семейным российским скрепам, — поджав губы, Щедрин с шумом уселся, как бы ставя жирную точку в этой дискуссии. — Давайте пройдём мимо и простим им их счастье! ** — миролюбиво улыбнувшись, Фёдор Михайлович, искренне любивший и Родю, и Митю, посмотрел на прочих учителей. Спор стих, остались только позвякивания вилок и ножей о тарелки. — Дядя Саша, ты знаешь, кто такой Велоцилаптол? — нетерпеливо поёрзав на стуле, Маша повернулась к помрачневшему Пушкину, с интересом заглядывая в его лицо. — Кто? — литератор почти вздрогнул, оторвавшись от своих мыслей, и с ласковой улыбкой взглянул на девочку. — Велоцелаптол — это динозавл! Вот такой, — Маша спрыгнула со стула и, выпрямившись, провела в воздухе рукой черту где-то на уровне своей шеи. — Он быстло бегал и был хищником. Это значит, что он ел мясо! Пушкин рассмеялся. — Да, слышал о таких. — Я налисую его тебе потом! У меня дома есть фломастелы. — Спасибо, я как раз не знаю, как выглядят твои Велоцелаптолы, — стараясь удерживать смех, Александр Сергеевич потрепал девочку по волосам. — Я ходила с папой в музей и видела его скелет. У него такие большие зубы! — девочка вновь попыталась на пальцах изобразить размер клыков Велоцераптора, и, даже несмотря на небольшую погрешность, ей все поверили на слово. — А у меня недавно тоже зуб выпал, — Маша широко улыбнулась, демонстрируя дырочку. — Папа сказал положить его под подушку. Он сказал, что его забелёт зубная фея, но я ему не велю! Благодаря усилиям маленькой Маши, напряжение спало, все смеялись и потихонечку мирно переговаривались между собой, поглядывая на девочку и смеясь. — Ладно уж, пойдём, велоцераптор, пора тебе спать! — фыркнув, гордый отец встал, а вслед за ним и его дочь быстро подскочила, поделетела к выходу, но развернулась и помахала всем рукой на прощание. — Пока, дядя Саша! До свидания! Учителя хором попрощались с девочкой, и как только дверь за ней захлопнулась, все официально сошлись на мнении о том, что Машенька Чехова очаровательна. — Ну что, товарищи педагоги, — лукаво улыбнувшсь, Есенин нарушил всеобщее молчание и достал из-под стола несколько дружно звякнувших стеклянных бутылок, — Начнём же нашу заслуженную свистопляску! — последнее слово почти потонуло в оглушающем хлопке открывающегося шампанского. — А обычно он иначе выражается, — задумчиво протянул Пушкин, переводя весёлый взгляд на Маяковского, который в ответ лишь закатил глаза и усмехнулся. Учительская всего за полчаса из тихого, до мурашек неуютного помещения превратилась в весёлую комнату, наполненную звоном бокалов, смехом и чьим-то громким голосом, рассказывающим анекдот, который все уже великое множество раз слышали, но всё равно почему-то смеялись. — Саш, — Ахматова, подперев голову одной рукой, из-под ресниц весело взглянула на раскрасневшегося то ли от алкоголя, то ли от бурного обсуждения чего-то, литератора. — А это правда, что ты на гитаре можешь? Пушкин икнул и выразительно покачал головой. — Ложь и клевета… Володя умеет! Володя, а сыграй мою любимую… Услышав свое имя, Маяковский, щёки которого лишь немного подёрнулись пьяным румянцем, посмотрел на ораторствующего Пушкина, вздохнул и предпочёл игнорировать. Это правда: играть он действительно умел, умел хорошо даже, но вот перед кучей посторонних людей не любил. Слишком личным это было для него, что ли. — Володь, — с правой стороны от Маяковского послышался весёлый, глупый и совершенно бесстыдный голос Есенина, — Воло-одь! — тот капризно ткнул его пальцем в локоть и положил голову на широкое плечо. — Уйди, лель, — Владимир был как всегда лаконичен и понятен даже вусмерть пьяному Есенину. — Ну Володь! — возмутился такому обращению так называемый «лель». Он провёл свободной рукой по прямой, как скала, груди Маяковского и положил ватную руку на его второе плечо, прижимаясь к своей глыбе ещё сильнее. Серёжа уткнулся лбом в горячую шею Владимира и буркнул: — Целоваться хочу, — достаточно громко, чтобы расслышал Володя, но недостаточно тихо, чтобы это не услышали прочие. Прервав оживлённую беседу, центром которой уже довольно долгое время являлись Толстой и Достоевский, увлечённо рассказывающие молодёжи истории из жизни, Салтыков-Щедрин встал и упёрся ладонями о дрогнувший под таким натиском стол. — Я, конечно, уверен, что вы, Сергей Александрович, и вы, Владимир Владимирович, в силу своего возраста понимаете, что вы делаете, и какая ответственность на вас лежит. А ответственность самая нешуточная, Михаил Юрьевич! — он обратился к фыркнувшему информатику. — Воспитание нового образованного и прогрессивного поколения! — Ну, прогрессивности им там точно не занимать, — уже не совсем трезвый Лермонтов продолжал негромко потешаться. — Михаил Юрьевич! Прекратите этот цирк, я говорю серьёзные вещи! — в ответ на эти слова лишь рассмеялось ещё несколько человек. — Так значит, да? Так? Ну и пусть. А я пойду, потому что не хочу быть причастным к вашему… сборищу! Потому что я-то все понимаю… Салтыков-Щедрин шумно встал со своего места и молча вышел из учительской, в которой с этой секунды вновь повисла неловкая тишина. Через десять минут, дружески распрощавшись, её покинули и Достоевский с Толстым. Гоголь вяло ковырял вилкой оливье. — Умеет же настрой испортить, а, — Саша сплюнул. — Ну и к чёрту! Выпьем за здоровье наших уважаемых преподавателей категории «пятьдесят плюс» и за Михаила Евграфовича особенно! Надеюсь, он не помрёт от своего невозможного снобизма. Люди за столом несмело рассмеялись и чокнулись бокалами. За прошествием пяти минут все уже забыли об этом меленьком инциденте. — Между нами, девочками, говоря, — Пушкин положил ноги на один из освободившихся стульев и, вальяжно развалившись на них, покручивал бокал в руках, смотря на плескавшееся внутри вино, — Мне дети часто жалуются на этого… сморчка. Теперь я их даже понимаю! Все смеялись, негромко разговаривали друг с другом, а Есенин с Маяковским вовсе переместились на диван, полусидя-полулежа на нём, прислонившись спиной к спине. В учительской наконец-то восстановилась полностью доверительная атмосфера. — Володь, может всё-таки забацаешь мою любимую? — Пушкин по-щенячьи взглянул на Маяковского, который в ответ на это глубоко вздохнул, опрокинул в себя стопку янтарной жидкости и резко встал, случайно уронив Есенина. — В кабинете музыки гитара есть? — смеющимся, самоуверенным взглядом он обвёл окружавших его учителей. Ему кивнули. — Тогда сейчас вернусь! — широкими шагами направившись к двери, Володя решительно вышел. — Повезло тебе, Серёжка, — после минутного молчания задумчиво протянул Пушкин. В ответ на это Есенин, по-прежнему лежавший на диване, лишь многозначительно кивнул. — Вставай, безжизненное тело! — вошедший громогласный Маяковский с гитарой на перевес разве что не пнул Сергея. — Подпевать мне будешь. — Делать мне больше нечего, — Есенин фыркнул и упёрся щекой в плечо вновь усевшегося на диван Володи. Задумавшись, Маяковский почесал кончик носа, посмотрел сначала на Сашу, потом на ни с того, ни с сего угрюмого Серёжу, кивнул своим мыслям и вновь заговорил, кладя широкую ладонь на плечо Есенина и прижимая его к себе. — Давай тогда твою любимую. Серёжа тут же приподнялся, просиял прямо и так радостно, так искренне, хоть и пьяно улыбнулся ему. — Давай! И гитару тоже сюда давай. По-хозяйски отобрав инструмент из рук немного опешившего Володи, Есенин тряхнул кудрями, склонился над струнами и негромко начал: — Сколько лет прошло, всё о том же гудят провода, всё того же ждут самолёты. Девочка с глазами из самого синего льда, тает под огнем пулемета. Должен же растаять хоть кто-то. Скоро рассвет, выхода нет, ключ поверни и полетели. Нужно вписать в чью-то тетрадь, кровью, как в метрополитене: «Выхода нет», выхода нет! Серёжа поёт неумело, в ноты даже не совсем попадает, но так от души, почти надрывно, будто сейчас заплачет. А Володя отчего-то не может убрать руки с его плеча. Вот ругаются они друг на друга бесконечно, матерятся во весь голос, кричат, чуть ли не дерутся, а вот так посмотрит иногда Володя на своего Серёжу, и весь мир бы он за него отдал. — Где-то мы расстались, не помню, в каких городах, словно это было в похмелье. Через мои песни идут, идут поезда, исчезая в темном тоннеле. Лишь бы мы проснулись в одной постели. А Володе как никогда хочется поцеловать Серёжу. — Скоро рассвет, выхода нет, ключ поверни и полетели. Нужно вписать в чью-то тетрадь, кровью, как в метрополитене: «Выхода нет», выхода нет! Не может удержаться Володя, совсем не может, всё у него внутри ноет, плачет по этим губам, которые сейчас выговаривают до смерти знакомый текст. Целовать нельзя. Нельзя, совсем нельзя, зато петь можно. Всё-таки красивый он такой, Серёжа, и когда поёт особенно красивый. Последние строки они допевают вместе. — Сколько лет пройдет, все о том же гудеть проводам, все того же ждать самолетам. Девочка с глазами из самого синего льда, тает под огнем пулемета. Лишь бы мы проснулись с тобой в одной постели. Пушкин, засмотревшийся на этих двоих тоже в конец расчувствовался и вдруг тоже запел. Чисто, красиво, но негромко, чтобы только не перебивать этот дуэт. — Скоро рассвет, выхода нет, ключ поверни и полетели. Нужно вписать в чью-то тетрадь, кровью, как в метрополитене: «Выхода нет», выхода нет! Отзвучал последний аккорд, но и тишина не продлилась долго, запыхавшийся, раскрасневшийся и глупо улыбающийся Есенин оглядывал своих слушателей. — А ты не говорил, что умеешь и на гитаре играть, — Саша усмехнулся, — Про балалайку я знаю, а про гитару ты зря умолчал, Серёженька! Есенин склонил голову и недоуменно посмотрел Пушкину в глаза. — Какая нахрен балалайка? Маяковский у него под боком фыркнул, но тут же получил по башке от обиженного Серёжи. — Ах ты собака сутулая! — даже пьяный Есенин сообразил, что шуточки Володи давно перестали быть шутками в глазах их коллег. — Ладно, балалаечник, уймись! — громко смеясь, Маяковский ровно как ребёнок отбивался от раззадоренного Есенина. — Давайте за наших юных талантов! — Пушкин поднял бокал с вином, а Сергей тут же отстал от Владимира, когда дело вновь перешло к выпивке. — Подожди, — голос Есенина вновь подкосился алкоголем. — А ты сейчас про концерт или эти… песнопения? Саша усмехнулся и проигнорировал этот вопрос. — Володь, — впервые за долгое время заговорила Марина Цветаева, — А как вы с Серёжей познакомились? — А я что, по-вашему… некомпетентен в таком вопросе что ли? — Есенин оживился. — Помолчи лучше, алкашня, пока лишнего не наговорил, — Маяковский придержал твёрдой рукой порывающегося встать Сергея. — Мы в общаге одной жили. В универах, правда, разных учились: я в художественном… — Хуёжественном! — Есенин по-прежнему не оставлял попыток встать.  — А этот, — Маяковский махнул в сторону всё-таки откинувшегося на спинку дивана Есенина, — Вообще в пту. — А ты что-то имеешь против? — Серёжу совсем понесло, но то, что все его пьяные выпады игнорировались, усмиряло этот пыл. — Этот балалаечник однажды спёр мой ужин который я оставил на плите греться. А потом ещё раз, ещё, и ещё, а потом я стал просто готовить на двоих. Потом мы как-то переселились в одну комнату, а там и общение нормальное завязалось. Меня, правда, отчислили на четвертом курсе, совсем немного ведь не доучился! Из общаги я съехал, а вот этого не бросил, — Маяковский подумал ещё немного. — Да вот и всё, собственно. Сергей присвистнул, привстал, но снова уселся и рассмеялся. — Это так, совсем мелочь! — он утешительно похлопал Маяковского по плечу. — Сейчас я расскажу по-человечески. Короче… Володь, ну, помнишь же, когда мы… — Серёж! — его пьяный порыв был поспешно остановлен Пушкиным, который понимал, что всё ещё вменяемый Володя точно не захочет, чтобы весь их коллектив слушал, как они с Есениным по молодости пьяные горланили песни под гитару до утра, вместе прогуливали пары, занимались сексом прямо на эскизах Маяковского, бросали шарики, наполненные водой, с балкона, опаздывали на трамваи, ездили без билетов, много курили, кормили глупых голубей и давали им такие же глупые имена. Одним словом, такие подробности времён их студентчества хотелось оставить как маленький сектретик. — А давай в карты. Серёжа переключился совсем быстро, будто бы и забыв вовсе о том, что секунду назад собирался поведать их с Маяковским житие-бытие товарищам-учителям. — Давай! А на что? Пушкин пожал плечами. — Да всё равно, если только не на деньги, потому что кому как, а мне до следующей премии как до Юпитера. — Володь, ты с нами? — Сергей снова практически лёг на Маяковского. Мужчина молча кивнул и начал мешать карты, которые Саша только что не понятно откуда достал. К игре присоединились Ахматова, Цветаева, Лермонтов, а кашляющий в углу Гоголь вызвался следить за честностью игроков, Чехов же просто с улыбкой смотрел на молодёжь. — Итак, первый раунд! — немного пошатнувшись, Пушкин встал и аки ведущий обвёл всех присутствующих таинственным взглядом, раздавая карты. — Саш, ну не тяни кота за яйки, — пьяно протянул Есенин, откидываясь на спинку дивана. — Правила просты… — Блять, Санёк, мы в дурака играем, все в курсе! — Серёжа совсем разбушевался. — Победитель загадывает своё желание проигравшему. Давайте только в рамках приличия, мы всё-таки солидные люди, — хоть Пушкин и старался сохранять торжественный вид, в его глазах всё равно вспыхнула искорка смеха. — Ходим по старшинству. Владимир Владимирович, вам слово! Игра длилась долго: она прерывалась на многочисленные тосты за любовь и здоровье, истории из жизни, пьяные дискуссии, ругань между Есениным и Маяковским, ещё раз на истории из жизни и ещё раз на тосты. Так или иначе, всё сводилось к тому, что пьяных Серёжу и Володю растаскивали по разным углам дивана, от греха подальше: дабы те не покалечили друг друга. Пушкин громко и эмоционально комментировал всё происходящее, изредка подкрепляя и резюмируя это цитатами Крылова, а Лермонтов с неподдельным интересом и почти детским восторгом наблюдал за таким непосредственным общением своих коллег. В конце-концов Есенин проиграл, Цветаева оставила его «с погонами», а Маяковский, первым вышедший из игры, злорадно усмехался. Когда пришло время для задания победителя, все замерли, ожидая чего-то совершенно неординарного, странного, граничащего с жестокостью от Владимира, который, казалось, был чертовски зол на Сергея. Встав, Маяковский обошёл их компанию, походил немного из стороны в сторону, потом резко обернулся и со злорадной усмешкой посмотрел в щенячие глаза Серёжи. Он сделал два решительных шага к нему, склонился прямо над лицом опешившего мужчины, произнёс что-то чётко, но очень тихо, чтобы расслышал только Есенин и отстранился. На лице Сергея изобразилось выражение ужаса. От отрицания к гневу, снова к отрицанию к торгу, гневу, депрессии и снова отрицанию — всё это пронеслось в глазах поражённого. Он было открыл рот, чтобы возразить, но тут же остановился. — Карточный долг свят, Есенин! — по-прежнему зло улыбаясь напомнил Маяковский. — Иди к чёрту! — он подскочил, едва не упал, но устоял. — Нет. — Я не буду этого делать! — Будешь, Серёжа. — Предатель! — Есенин рухнул обратно на диван, сложил руки на груди и насупился. В воздухе повисло секундное молчание, а затем к Владимиру наперебой принялись обращаться все, кроме Есенина, с одним и тем же вопросом. — Да что ты ему загадал?! — азартный и не в меру любопытный Пушкин схватил Маяковского за плечи и немного тряхнул. — Что? Колись! Владимир отвёл взгляд, ещё раз загадочно улыбнулся и, дождавшись гробовой тишины, чётко произнёс: — Утренняя зарядка. Вместе со мной. Пушкин немного напряжённо подумал, посмотрел сначала на Есенина, потому на Маяковского, потом снова на Есенина и глубоко вздохнул. — Серьёзно блять? — Нет, Саш, ты понимаешь? Понимаешь? — Серёжа повис на Пушкине, враждебно поглядывая на довольного своей выходкой Володю. — Каждое утро просыпаться раньше обычного! И на зарядку! Вот с этим, — он указал ладонью на ухмыляющегося Маяковского, — Под его всратую совковую музыку! Нет, Саш, ну ты слышал это? Слышал? Смеющийся разве что не в голос Пушкин покачал головой, погладил по волосам едва не плачущего, но злого Серёжу и произнёс: — Я отомщу за тебя, друг мой. В следующем коне Есенин, молча пьющий свою «Белую берёзку» и тихонько матерящийся из уголочка дивана, не участвовал. Зато Саша Пушкин, как и предсказывал, вышел из игры первым, Маяковский же — последним. — Ну что, Володь, — ужасно довольный собой, Пушкин приобнял проигравшего за плечо. — Бери гитару. Немного повозившись в телефоне, литератор открыл аккорды и показал Маяковскому, который, приподняв одну бровь, бросил многозначительный взгляд на коллегу, но начал играть. На вступлении Пушкин лихо выпил залпом свою рюмку коньяка и хрипло начал: — Пустынной улицей вдвоём с тобой куда-то мы идём, И я курю, а ты конфетки ешь. И светят фонари давно, ты говоришь: «Пойдём в кино», А я тебя зову в кабак, конечно. Поняв почти с первых строк, какая именно песня играет, все вздохнули, закатили глаза и решили в эту музыкальную паузу разлить напитки. Александр Сергеевич тем временем продолжал очень артистично мычать: — М-м-м-м, восьмиклассница-а! Есенин тоже оживился, подавляя смешки и всё ещё пытаясь сохранить серьёзный и даже обиженный на Маяковского вид. — Ты говоришь, что у тебя по географии трояк, А мне на это просто наплевать. Ты говоришь, из-за тебя там кто-то получил синяк, Многозначительно молчу, и дальше мы идём гулять. Казалось, припев Пушкину нравился особенно, учитывая, с каким же всё-таки чувстовом он тянул его. — М-м-м-м, восьмиклассница. М-м-м-м, восьмиклассница… На последнем куплете к нему внезапно подключилась Цветаева, тоже уже немного покрасневшая от алкоголя и наконец-то расслабившаяся: — Мамина помада, сапоги старшей сестры. Мне легко с тобой, а ты гордишься мной. Ты любишь своих кукол и воздушные шары, Но в десять ровно, мама ждёт тебя домой. М-м-м-м, восьмиклассница. М-м-м-м, восьмиклассница. М-м-м-м, восьмиклассница… Как только музыка затихла, Саша рассмеялся, взял в руку воображаемый микрофон и произнёс: — Все события вымышлены, а совпадения с реальными людьми случайны! После этого про карты все будто забыли, а их кутёж продлился ещё до половины первого ночи. Только тогда все стали окончательно валиться с ног от усталости, довольные своим праздником учителя разошлись. Разошлись все, кроме Есенина и Маяковского. — Серёж, — закрыв дверь, мужчина подошёл к дивану и, ласково улыбнувшись, сел рядом с уставившимся в одну точку Есениным, — Ты же не злишься? — Не-а, — бесцветно ответил он, покачав головой. — А что тогда? — Маяковскому никогда не нравилось, когда он не мог понять настроения своего любовника, а потому его голос непроизвольно охладел. — Устал немного, — проговорил Серёжа. — Ложись давай, — упав на кожаный диван, он похлопал ладонью рядом, улыбнувшись и посмотрев на Маяковского из-под пушистых ресниц. Тот молча послушался. Как только Владимир улёгся подле Есенина, тот закинул одну руку на чужое плечо, провёл ею по широкой спине и, огладив горячую шею, зарылся пальцами в жёстких чёрных волосах. Сергей потянулся к чужим губам, уже опалил их горячим дыханием, но потом вдруг резко отстранился и произнёс: — Пиджак снимай. — Что? — уже полностью расслабившийся Маяковский тупо уставился на своего любовника. — К чёрту пиджак, Володя! — смеясь, воскликнул Есенин и, перекинув одну ногу через мужчину, уселся на его колени. Схватившись за чужой галстук, Серёжа, по-прежнему то ли пьяно, то ли просто глупо улыбаясь, притянул к себе приподнявшегося на локтях Маяковского. — Ну что ты, как маленький, — шумно выдыхая, Сергей наконец-то припал к чужим губам. Они не целовались всего день, а поцелуй уже вышел смазанным, неумелым и почти наивным. Впрочем, когда Есенин наконец вошёл во вкус и вспомнил обо всех своих обыденных замашках, то прикусил нижнюю губу Маяковского, заставив того шикнуть, и рассмеялся прямо в приоткрытый рот Владимира. — Опять от тебя водкой невозможно несёт, — деланно возмутился мужчина, в спешке, трясущимися пальцами расстёгивая пуговицы на рубашке Сергея. — Как в старые-добрые? — оставляя на шее Маяковского дорожку из влажных поцелуев, прошептал Есенин. — Как в старые-добрые, — утвердительно кивнул Володя, впиваясь очередным поцелуем в припухшие есенинские губы.