Хроника "10а"

— Вов, — Евгений немного подался вправо и наклонился к своему соседу по парте, негромко заговорив, — Слушай… Закончить фразу ему не позволил визгливый возглас Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина, их учителя географии, нервы которого и так были уже на пределе. — Онегин! — он часто-часто застучал ручкой по столу. — Что вы себе позволяете?! Немного удивлённо Женя поднял взгляд на учителя, осторожно убирая ладонь с колена Ленского. Кажется, географа волновало вовсе не это. — Что вы себе позволяете?! — всё так же громко повторил он, заставив подавляющее большинство учеников поморщиться. — Сначала вы не выполняете домашнее задание! Затем хамите мне! — он переводил дух после каждой фразы, раскрасневшись и даже привстав с учительского кресла. — Но вы не объясняли нам этого материала, — спокойно, но очень холодно, даже со скрипом, повторил Онегин то, что произнёс уже много раз, пока пытался отстоять свою правду около доски. Безуспешно, впрочем, как и всегда. — Замолчи! — вскрикнул мужчина, как-то внезапно перейдя на «ты». — А теперь ещё и мешаешь другим ученикам, мешаешь мне проводить урок! На заднюю парту. Живо, — прошипев это, Салтыков-Щедрин безаппеляционно ткнул пальцем в сторону последней, самой дальней парты от Владимира, обеспокоенно переводившего взгляд с парня на учителя. Громко захлопнув учебник, Женя молча встал и неспешно прошёл к нужной парте, за которой он вальяжно расселся, положив один локоть на спинку соседнего стула, и бесстрашно посмотрел в глаза географа. Весь класс молчал, несмело оглядываясь на Онегина и одобрительно кивая ему. — Продолжим, — Михаил Евграфович откашлялся и поправил галстук. Продолжался урок в гробовой тишине недолго, вскоре ученики вновь расслабились, ведь конфликты десятого класса с учителем географии были вовсе не редкостью. — Мить, — с последней парты раздался шёпот, и в спину вздрогнувшего Разумихина упёрся колпачок ручки, — Мить! — Да чего тебе? — первым обернулся Раскольников, который, пусть и не так часто, но представлялся настоящей пороховой бочкой, которой достаточно самой незначительной искры, чтобы она взорвалась. А Родион бесился с любой мелочи. — Тише, Родь, — его осторожно погладил по плечу Разумихин, мгновенно успокаивая, — Чего тебе? — Дмитрий шёпотом обратился к Онегину, который протягивал ему аккуратно свёрнутую бумажку. — Передайте Вове, — Женя получил утвердительный кивок в ответ. Уже через пару минут из рук Оли Лариной записка упала на раскрытую тетрадь Владимира, на страницах которой отсутствовал конспект, зато на полях имелись неумелые рисунки каких-то ромашек и обрывистые строчки незаконченных стихов. Ленский удивлённо обернулся в ту сторону, откуда прилетела записка. Там ему махнуло рукой несколько, по-доброму усмехнувшихся, человек, а венцом этой цепочки был, несомненно, самодовольно улыбавшийся Онегин, развернувшийся в его сторону на стуле и смотревший Владимиру прямо в глаза. Ленский хмыкнул и развернул бумажку. На ней немного неразборчивым, но всё же красивым почерком было написано:

Ничего не планируй на эти выходные, я приглашаю тебя на свидание!

И подмигивающий смайлик. Вова прыснул, его щёки покрылись смущённым румянцем, который, по словам Жени, был ему очень к лицу. Он перевернул листок. На обратной стороне было быстро выведено неаккуратное (оно никогда не получалось у Жени приличным) сердечко. Ленский покраснел ещё больше, заулыбался и повернулся к всё ещё внимательно смотревшему на него Онегину, который, кажется, ещё и пытался сдержать смех. Вова, улыбнулся Жене так, как улыбался только ему, и быстро кивнул. Онегин подмигнул Ленскому и, заметив, что тот продолжает заливаться краской, усмехнулся. — Евгений Онегин! Учителя прервал звонок.

***

Время и место встречи были назначены Женей ещё в субботу вечером, после чего он, быстро поцеловав Владимира куда-то в скулу, уехал со своим водителем. Речь шла о небольшой, обычно полупустой, но очень уютной кофейне почти в центре Петербурга, в которой вместе Женя и Вова были лишь раз, примерно полгода назад, и то тогда только Онегин быстро подхватил своё американо на вынос, и они покинули это заведение. Ленский, по правде говоря, от кофе нос воротил буквально всё время до этого сентября. Он лишь изредка выпрашивал попробовать у Раскольникова его растворимый напиток, плевался, вновь и вновь зарекался не прикасаться к кофе. Но потом случился один торговый центр, а в нём случился Старбакс, который сам Женя не любил, но Вову, как оказалось, было очень легко подкупить хипстерскими стаканчиками. В итоге в инстаграме Ленского появилась симпатичная фотография, но был один подвох: пить заказанный кофе Женя наотрез отказался, злорадно поглядывая на Вову, которому пришлось пересилить себя и сделать первый глоток обжигающего латте. А за ним и второй, третий, и уже через несколько минут стаканчик был пуст, а Онегин ошарашенно смотрел на не менее удивлённого, но очень довольного Ленского. С тех пор Вова перепробовал латте, кажется, почти во всех кофейнях Петербурга, продолжая игнорировать другие вещи (хотя однажды Женя всё же дал ему попробовать ему свой хороший, крепкий эспрессо, но для утончённых вкусов поэта это было слишком). Владимир кутался в свой большой и чрезмерно длинный тёмно-зелёный шарф, поглядывая то в окно автобуса, то на экран смартфона. Было уже почти четыре часа дня (а именно на это время была назначена встреча), а Вова всё ещё был непозволительно далеко от кофейни. Он нервно постукивал пальцами по жёлтому поручню в такт мелодии, игравшей в его свисавших узлом наушниках. Сейчас парню казалось, что и автобус едет как-то непозволительно медленно, и люди все какие-то непозволительно раздражающие, и даже музыка какая-то фальшивая. Владимир тряхнул головой, заставив чёрные, блестящие на холодном ноябрьском солнце кудри высыпаться из-под не туго повязанного шарфа, а вслед за ними и такие мысли — покинуть его голову. На его губах вновь заиграла несмелая, но такая очаровательная улыбка при одной мысли об Онегине. Вова улыбнулся смелее, поняв, что ведёт себя как влюблённый идиот. «Да, так оно и есть! Я досмерти влюблённый идиот.» — поймав эту мысль где-то рядом с воспоминаниями о тёплых и таких нежных прикосновениях Жени, Ленский чуть не рассмеялся вслух. «Я досмерти влюблённый идиот! И мне даже не стыдно», — улыбаясь этой мысли, он спрыгнул со ступеньки автобуса на мокрый асфальт, припорошенный первым ноябрьским снегом. Сделать ещё несколько шагов влево, свернуть на первом перекрёстке, и вот — заветная кофейня уже прямо перед ним. Набрав в лёгкие побольше воздуха, Ленский толкнул дверь, входя в тёплое помещение, в котором пахло кофе и булочками с корицей. Вова оглянулся. За дальним столиком поднял взгляд и снисходительно улыбнулся ему он. Сердце поэта пропустило удар при одном взгляде на этого человека, он показался ему таким неземным, нереальным и божественным, не иначе. Ленский задержал свой взор на Онегине всего на пару секунд, приветственно улыбнувшись, но вот мысли о том, как он невероятен, не покидали голову Владимира всё то недолгое время, показавшееся ему вечностью, пока он немного дрожащими ни с того, ни с сего пальцами разматывал шарф и расстёгивал пуговицы на песочного цвета пальто. Евгений действительно выглядел чудесно. Чёрная водолазка была ему как нельзя к лицу, как и серые джинсы. Его светлые волосы выглядели такими мягкими, они так блестели с свете уютных жёлтых ламп кофейни, что у Вовы появилось непреодолимое желание погладить его по ним. Осторожно так, трепетно, боясь разрушить эту потрясающую, впрочем, данную от природы, укладку. Хотя даже если и разрушит, растреплет эти пшеничного цвета локоны, Женя не будет сердиться, ведь это Вова. Ощущение вседозволенности опьяняло. «Ведь никто так не может кроме тебя», — эта мысль пульсировала в голове юноши, не давая ему покоя. А серые онегинские глаза лучились такой любовью, такой нежностью и обожанием, что Ленскому даже неловко становилась, ведь он-то знал, о ком это всё. Весь Женя был идеальным. Неземным и даже божественным. Запретным и недостижимым. И что рядом с ним делает Вова Ленский — поэт и сам решительно не понимал. Вот он стоит рядом с вешалкой, сжимает в руках свой шарф и глупо улыбается Евгению, не в силах отвести взгляд. Вот он весь — неловкий, неуклюжий и какой-то нескладный, хотя Женя без остановки твердит ему обратное. О том, какое он чудесное искреннее солнце, и о том, что таких сейчас на весь мир человека два-три. Женя считает, что он, Владимир Ленский, он действительно особенный. А Вова только и может, что смущённо смеяться в ответ на это, несмело обнимая Онегина. «Ведь ты, Женя, только ты здесь особенный. Невероятный и непостижимый,» — эта мысль не даёт Ленскому покоя. Чувство того, что он входит в храм, закрытый ото всех остальных, хотя, возможно, даже вероятнее всего, на самом-то деле запертый и для него, просто по одной нелепой случайности он отыскал тайный вход сюда. По случайности, по совпадению, так звёзды сошлись, ему просто повезло, в конце-то концов! Ведь не может же Бог и в самом деле вот так просто полюбить одного его, Владимира Ленского, мальчика, который коллекционирует значки, пишет глупые любовные стихи на полях тетрадей и плетёт венки из одуванчиков? Мальчика, который боится пауков, терпеть не может салат с редиской и обожает горячий шоколад? Не может быть. Но Бог так не считает, и прямо сейчас со всем вселенским обожанием, со всей той любовью, на которую было вообще способно его самое что ни на есть человеческое сердце, со всей нежностью и заботой смотрит на своего ангела. Который коллекционирует значки, пишет вовсе не глупые любовные стихи на полях тетрадей и плетёт венки из одуванчиков. — Привет, — Онегин встал со своего места, и осторожно, одной рукой приобнял Ленского за плечо, — С Днём рождения, солнце, — Последнее слово он произнёс тихо-тихо, так, чтобы его услышал только Вова, который тут же вспыхнул. Даже несмотря на то, что с мороза его щёки, кончик носа и уши и так были вишнёво-красными, смущённый румянец заметно проступил на его лице. Женя усмехнулся и отодвинул второй стул, стоящий напротив, приглашая парня сесть. — Спасибо, — проговорил Ленский, стараясь не смотреть в насмешливые глаза Онегина. — Извини, долго ждёшь? Я задержался немного, автобус, пробки… ну, ты знаешь. — Расслабься, — Женя махнул рукой, — Сам недавно пришёл. Кофейня, выбранная Онегиным, освещалась тёплым мягким светом, который излучали лампы, висевшие над столиками, здесь играла тихая спокойная музыка, пахло корицей. Высокие окна в тёмных рамах обрамлялись аккуратными занавесками, подле возвышались раскидистые растения. На стенах висели небольшие картинки. Владимиру здесь понравилось с первой минуты, он любопытно оглядывался, рассматривая интерьер, периодически задерживая взгляд на виде из окна, возле которого они сидели. — Нравится? — Женя мягко улыбнулся, подперев голову одной рукой, а второй осторожно накрыл пальцы Ленского. Вова радостно кивнул, а к их столику подошла улыбчивая официантка, которая, поприветствовав их, быстро оглядела юношей и поставила на столик два стеклянных стакана, наполненных кофе. Ленский удивлённо перевёл взгляд с официантки на Онегина, который, поняв его не озвученный вопрос, ответил: — Я знаю твои вкусы достаточно хорошо, чтобы сделать заказ за нас двоих, — он кивнул девушке, пожелавшей им приятного аппетита, и подмигнул своему парню. — Всё равно ты ничего кроме латте своего не котируешь. — Ой, да иди ты! — сдерживая смех, Вова деланно-обиженно отвернулся. — На правду не обижаются. Перед Ленским стоял довольно высокий стакан со светлым напитком внутри, который венчала аппетитная пенка с витиеватым рисунком. Вова посмотрел на Женю, который немного напрягся, ожидая реакции Ленского. — Это сердечко явно лучше тех, что рисуешь ты, — он рассмеялся. — В следующий раз попрошу, чтобы тебе хуй нарисовали, Вов, — Онегин фыркнул, изображая возмущение, и убрал ладонь с руки Владимира. — То есть ты просил, чтобы бариста нарисовал на пенке сердечко для твоего, — Ленский заинтересованно поднял бровь, не переставая улыбаться, — Парня? Женя отвернулся, стараясь скрыть ладонью невольную улыбку. Не то, чтобы он озвучивал пол своего партнёра, но местный бариста, принимавший у него заказ, оказался крайне болтливым и любопытным и не удержался от вопроса вроде «Для девушки сердечко рисуем?», в ответ на который Онегин смущённо отвёл взгляд, сказав, что не совсем. Евгений быстро взглянул за барную стойку, взгляд парня за которой был прикован к их столику. В глазах баристы читалось нескрываемое удивление, но, заметив, что Онегин смотрит на него, студент поднял большой палец вверх и одобрительно закивал, улыбнувшись. — Но спасибо, мне правда очень приятно! — этой солнечной улыбке Вовы Женя мгновенно простил все колкости. Ещё с минуту они просидели молча, смотря в окно. На улице быстро смеркалось, люди, закутанные в тёплые пальто и шарфы, торопливо проходили мимо кофейни, в которой было так тепло и уютно, совсем не то, что на улице. С неба срывались крошечные снежинки. Ощущение этого контраста между холодным, сырым городом и уютным кафе дарило Ленскому неповторимое ощущение абсолютного счастья, а при одной мысли о Жене, сидящем напротив, сердечко Вовы трепетало всё сильнее и сильнее с каждым мгновением. У него появилось резкое желание прямо здесь и сейчас кинуться на плечи Онегина, обнять его крепко-крепко и уткнуться носом в тёплую шею. Но нельзя. Люди не поймут. «Да и Женя вряд ли оценит, он не такой уж любитель нежностей», — в таком ключе размышлял Владимир, даже не подозревая, что и у самого Онегина в сердце бьётся необъяснимое желание прижать к себе своего Вову, зарыться пальцами в его волосах и спрятать от всего колючего мира. В этом он, правда, никогда не признается. Всё та же улыбчивая официантка поставила на их столик тарелочку с миниатюрным и ужасно аппетитным круглым тортиком на ней. Прямо по центру стояла свечка, пламя которой содрогалась при каждом движении воздуха и опасно покачивалось то в одну сторону, то в другую. — С Днём рождения, Вова, — Онегин вкрадчиво произнёс это, не отрывая смеющегося взгляда от буквально светящегося от счастья Ленского. И действительно, глаза Вовы буквально светились, по крайней мере такое ощущение возникало как минимум из-за огонька свечи, отражавшегося в омуте серых, почти голубых глаз поэта. — Это так… Это просто замечательно, Женя! — Владимир сбивчиво заговорил, заметно покраснев. — Спасибо, спасибо тебе, это правда чудесно! Онегин усмехнулся, разглядывая алеющие щёки и кончики ушей парня. — Загадывай желание уже, я пить хочу, — с притворной ворчливостью попросил Женя, вновь подпирая щёку рукой. Ленский набрал в грудь побольше воздуха, как будто собирался задувать не одну, а все шестнадцать свечей. Огонёк потух, из-за спины Владимира послышались тихие одиночные аплодисменты: это была та самая официантка. Женя засмеялся и протянул через весь стол Вове небольшую записку:

Свой подарок получишь чуть позже!

И снова неровное сердечко в уголке. Вова перевёл взгляд с записки на Женю и обратно, усмехнулся, взял вилку и нож, притягивая к себе десерт, аккуратно отрезал маленький кусочек. Ему показалось, что пирожное растаяло у него во рту, бисквит был действительно невероятно воздушным. — Вкусно! — Он промычал это, вызывая очередной смешок Евгения. — Хочешь? Женя лукаво посмотрел на парня: — Хочу, — и открыл рот. — Ты неисправим. Отрезав новый кусочек, Вова осторожно протянул его на вилке к Евгению и аккуратно положил сладость прямо в его рот. Прожевав, Онегин согласно кивнул и отпил кофе: — Неплохо, не поспоришь.

Пахнет корицей. Вова что-то без умолку говорит. Об автобусах каких-то и жёлтых поручнях, которые почему-то кажутся ему красивыми. Сказал, что хочет прокатиться в пустом автобусе рано утром, на рассвете. Интересно, а они вообще так рано ходят? Да и рассветы в ноябре весьма сомнительные.

Онегин медленно потягивает свой горячий крепкий кофе, внимательно, даже заворожённо смотрит на собеседника и периодически кивает головой, но почти ничего не говорит. Не хочется, да и как-то страшно ему врываться в эту самобытную эстетику юного поэта.

Показывает мне фотографию заката, который он недавно увидел, пока шёл из булочной. Каждый день мне эти закаты показывает, что он всё заладил с ними? Всё равно же они почти одинаковые, что вчера, что позавчера. А, впрочем, чёрт с ним. Пускай показывает сколько хочет. Если уж Вова говорит, что они разные, значит разные. И красивые обязательно.

Ленский увлечённо тараторит что-то, смеётся и почти забывает про кофе. Изредка отпивает, облизывает с раскрасневшихся губ пенку и продолжает рассказывать о том, что хочет собирать гербарий.

Сдался же тебе гербарий, Вов, да и в конце осени. Сейчас не то, что листьев симпатичных не найдёшь, люди-то ходят мокрые и сморщенные от своей злости, прямо как те некогда кленовые листья, ныне же — грязь на мостовой. Про язык цветов что-то заговорил. Про одуванчики. Счастье они, говоришь, значат? Да ты сам — один сплошной одуванчик. Пушистый такой. Прямо-таки маленькое солнышко. Счастье. Моё счастье.

Вова заметил, что Женя как-то слишком глубоко ушёл в свои мысли, улыбаясь, пощёлкал пальцами у него перед лицом и предложил доесть пирожное. После небольшого уточнения Онегина, не хочет ли сам Вова, и когда Ленский повторно отказался, сказав, что в него уже не полезет, Женя с чистой совестью принялся за десерт. Евгений был по-настоящему счастлив. Наконец-то он был в праве не думать о том, что дома его встретит грозный и вечно недовольный сыном отец, который, без сомнений, найдёт, в чём обвинить Женю в этот раз. Наконец-то он мог забыть о тотальном завале в школе и конфликтах с учителями. Наконец-то он мог быть самим собой. Без ссор, никому в общем-то и не нужных, без идиотских масок безразличия, без обязанности всегда быть порядочным представителем фамилии. Быть просто Женей. Просто быть счастливым. Кофе закончился, торт тоже. Вова, не переставая улыбаться, но затихнув, что-то рисовал на салфетке. Онегин расплатился ещё вчера за свой заказ, поэтому единственное, чего он сейчас ждал — когда же Ленский решит, что пора идти. Когда же наступит момент, ради которого всё это затевалось? Кульминация. Вова кивнул и поднялся со стула. — Идём? — Идём. Стыдно признаться, но у Жени даже руки немного дрожат от волнения, когда он, подав пальто Владимиру, надевает своё. Скоро всё случится. На улице уже темно и всё так же промозгло. Владимир почти уткнулся мгновенно покрасневшим от холода носом в свой шарф и поёжился, засовывая руки в карманы пальто. Женя понимающе кивнул. — Пойдём на набережную? — спросил Ленский. — Ну ты дурак? И так холодно, а у реки и подавно, — Онегин скептически посмотрел на собеседника, тоже кладя руки в карманы. — Женя, у меня тут День рождения, имею право! Ну, пойдём, — Вова обхватил парня за локоть и, смеясь, заглянул в его глаза. — Пошли, — повторил он. Онегин фыркнул. — Чёрт с тобой. Пойдём. Удовлетворённо кивнув, Вова уверенно пошёл вперёд, прямо по направлению к своей любимой набережной. Конечно, намного лучше было в мае, когда деревья только покрывались влажными листочками, или летом, когда они с Женей пьянели от ощущения свободы и вседозволенности, или пускай даже в сентябре, когда деревьев коснулось лишь изящное золото, но не изуродовала серая нагота. Хотя, чего греха таить, романтическая душа поэта умела находить эстетику даже в тёмных стволах с уродливо торчащими во все стороны ветками и дорожках, припорошенных первым снегом, который, впрочем, уже смешался с грязью и опавшими листьями. Женя же поэтом не был, поэтому осенью предпочитал выходить на улицу только по крайней необходимости. Когда Вова, например, захочет гулять. Ну, и, может быть, при атомной войне, хотя, на счёт этого, далеко не факт. Было уже почти девять вечера, и на улице окончательно стемнело, а количество прохожих сократилось в разы. Набережная тоже совсем опустела, и поблизости Онегин никого не наблюдал. Он глубоко вздохнул, стараясь скрыть лёгкое волнение. Как только они зашли под мост, Женя замедлил шаг, останавливая Ленского. Они были скрыты от чужих взоров заботливой тенью. — Послушай, — Онегин начал говорить, но его перебили. Вова, быстро оглядевшись, сделал два небольших шага вперёд, положил обе холодные ладони на скулы Жени и быстро приблизился к чужому лицу, опаляя его горячим дыханием. Не желая больше медлить, Ленский припал к покрасневшим на морозе губам Евгения, зажмурив глаза. Почувствовав, как на его талию легли руки Онегина, которые тот по привычке сцепил в замке, лишая парня всякой возможности отстраниться, Вова продолжил, ощутив, что Женя немного приоткрывает губы и тихо выдыхает. Ленский целует неумело, даже по-детски, Онегин любит шутить, что каждый раз, как в первый. Осторожно прикасается к каждой складочке ровно очерченных узких губ Евгения, выцеловывает их так, будто изнемождён от жажды, а это — единственный способ напиться. Как будто боится сделать больно, едва прикасается, изредка невесомо целуя уголки губ Онегина. Целует долго, как будто не просто в первый, но и в последний раз. Жене это, несомненно, ужасно нравится, но вот Вова нагло нарушил его план, и даже не подозревает об этом. Он укусил того за нижнюю губу, вслед за чем последовало недовольное «ай» от Ленского, который сделал небольшой шаг назад, почти прижимаясь спиной к стене. Не позволив тому начать возмущаться, Онегин заговорил. — Вов… Только не перебивай, ради бога! — заметив, что парень хочет что-то сказать, Евгений предупредил Ленского. Он прокашлялся ещё раз. Сердце стучит непозволительно громко. — Правда, ты значишь для меня больше, в разы больше, чем думаешь, больше, чем я в силах показать. Но хочу. Одним словом… короче… Блять! — выругался совсем сбившийся Женя, но, собравшись, он заговорил быстрее. — Знаю, как ты любишь всякие символы и прочие формальности, так что… Глаза Владимира были широко распахнуты, и даже сейчас, когда они стояли в ноябрьской холодной темноте, Онегин видел, как они сверкают. Нет, вовсе не пламя свечи отражалось в них, когда они сидели в кофейне. Вовсе не фонари, когда шли по набережной. Вова — настоящее Солнце, и Женя готов поклясться, что тот светится сам. Помедлив секунду и, будто бы от смущения, отводя взгляд, Онегин опускается на одно колено. Плевать ему, на самом деле и на мокрый асфальт, и на грязь, и на дорогие брюки, сейчас весь его мир — это искрящиеся глаза напротив. Он достаёт из глубокого кармана пальто невесомую коробочку, обитую красным бархатом. — Короче, это тебе, — раскрывает её. — В знак моей любви, — Женя снизу-вверх нерешительно смотрит прямо в глаза Ленского. Он правда пытается сохранять привычную самоуверенность. Секунду Владимир стоял недвижно, слегка приоткрыв рот. — Женя! — в дрогнувшем голосе юноши послышалось что-то такое незнакомое Онегину. — Женя, мой хороший Женя! — Он было кинулся на колени, чтобы поскорее обнять парня, поцеловать его, но тот тихонько запротестовал. — Ну, куда ты… Подожди, — Онегин мягко взял парня за правую руку, осторожно надевая на безымянный палец аккуратное серебряное кольцо. Полюбовавшись, Женя прикоснулся губами к тыльной стороне ладони Владимира. — Я люблю тебя, — Проговорил это тихо-тихо. — Постой, — Вова нарушил секундную тишину. — Кольца… Их же два, верно? Онегин посмотрел на парня и кивнул. — Жень, ты просто, — Ленский вдруг будто бы начал задыхаться, произнося эти слова, — Невероятный! Онегин ухмыльнулся, оставшись более чем довольным бурной реакцией Владимира, и выпрямился, протягивая тому бархатную коробочку, подсказывая, что делать дальше. Ленский взглянул сначала на оставшееся кольцо, потом на Евгения, вздохнул. — Тогда это уже не просто в знак твоей любви, — он серьёзно проговорил это, одной рукой доставая кольцо, а другой беря правую ладонь парня, — А нашей. Уже через пару секунд юноши неловко переплели пальцы правых рук, на которых теперь аккуратно блестели два парных кольца. — Я так люблю тебя, Жень, — Владимир приблизился к лицу Онегина, — Ты не представляешь. — Какой же ты неисправимый романтик. И снова под тёмным мостом в холодный ноябрь целуются два до смерти влюблённых юноши.