Хроника "10а"

Честно выдав весь материал откровенно зевающим семиклассникам и собрав тетради с домашней работой, Пушкин наконец вздохнул свободно. Конечно, впереди его ждали горы тетрадей и несоставленных планов занятий, парочка невыполненных тестов, но он старался пока думать только о кружке крепкого кофе, такого, чтоб в глазах слезилось. Александр не любил пятницы, в пятницу у него не было ни одного окна, да к тому же всего один урок литературы из семи, и то у шестого класса. Тоска тоской. Другое дело — суббота. Всего три часа и ты свободен, к тому же первым уроком десятый класс, туда и опоздать и особо не готовиться можно, всё равно свои. У десятого в субботу первым была литература, а Пушкин просто обожал программу по литературе именного этого класса. Всё там ему импонировало — и серьёзные произведения, и уже окрепшие умы учеников, и отсутствие потребности готовить их к ЕГЭ. Учить сочинению, а не разбирать произведения! Собрав и положив в портфель все нужные бумажки, Пушкин щёлкнул его замком, подхватил под мышку несколько пачек тетрадей и вышел из кабинета медленно, стараясь, чтобы ничего не рассыпалось. Подбородком придерживая стопку и придавив коленкой дверь, Пушкин наконец-то смог закрыть её и спрятать ключ куда-то в недры карманов джинсов. До учительской на втором этаже получилось дойти без особых проблем, правда, пару раз чуть не ругнувшись из-за выскальзывающих тетрадей. Кофе сейчас выигрывал у всех неудобств. Пинком ноги открывая дверь в небольшую светлую комнатку, названную учительской, Пушкин едва не влетел лицом в уже собиравшегося выйти Щедрина. — Молодой человек, — обратился к нему географ, потирая ушибленное плечо (видимо, его всё же задело дверью), — что вы себе позволяете? Неужели вы никак не можете запомнить, что открывать двери ногами — плохая привычка! Откуда-то из недр комнаты раздался звонкий смешок Есенина и скупое хмыканье Маяковского. — Вас это тоже касается, — обратился к парочке Щедрин. — Вы, молодое поколение учителей, должны подавать пример детям! А что в итоге? — чересчур театральным голосом продолжал декламировать мужчина, размахивая руками так, если бы он произносил какую-нибудь предвыборную речь. — А в итоге дети учатся у вас тому, чего сами бы никогда и не узнали. Вы плохо на них влияете, как мог директор этого не заметить? — Бросьте, Михаил Евграфович, вы плохо знаете современных детей, — заметил Чехов, вставший со своего любимого «Винни-Пухового» кресла. — К тому же Александр Сергеевич является чуть ли не главным лицом школы. — А вы, Чехов, — обратился Щедрин уже к биологу, — как можете показывать детям расчленение лягушки в шестом и седьмом классах! Неужели вы не понимаете, что это плохо влияет на их психику? — Вообще-то не расчленение, как вы изволили выразиться, а препарирование, — Вздохнул учитель. — Эх, Михаил Евграфович, знали бы вы, что это за предмет такой, биология, там, знаете ли, о сексе говорят, не так прямо конечно, но всё же, — задумчиво поправляя очки, заметил Чехов. Есенин засмеялся ещё громче. На Щедрина было больно смотреть, он ещё какое-то время пытался придумать какие-то обвинение, но потом плюнул и вышел, хлопнув дверью так, что Ахматова, что-то печатавшая в телефоне, подскочила и негромко ругнулась. — Отстрелялся? — сверля взглядом шахматную доску (почему нельзя было придумать отдельное поле для шашек?), спросил у литератора Владимир. — Ага. А сейчас я умираю, как хочу кофе. — Там только растворимый остался, — подала голос Ахматова, не отрываясь от экрана смартфона. — Честно, сейчас мне абсолютно похуй, — проворчал Саша, доставая из шкафчиков над столешницей свою кружку с изображением револьвера и банку с растворимым кофе «Nescafe», высыпая в кружку около пяти чайных ложек. — Эй, тут всё же ещё есть члены братства «за сорок», слишком много мата для этих милых стен, — заметил Антон, снова возвращаясь в своё любимое кресло. Он называл его «Винни-Пуховым» креслом, потому что оно было большим и очень мягким, прям как мишка из советского мультфильма, ещё и такого приятного шоколадного оттенка. Правда остальные, как не старались, так и не могли разглядеть в этом кресле именно Винни Пуха, да и цвет не казался всем именно шоколадным. — Ходи уже, — заныл скучающий Есенин, следя за тем, как Маяковский пытается просчитать наилучший из вариантов хода, — мы же не в шахматы играем, зачем так перенапрягаться? — Отвянь. — Страшно, страшно, испугал-то как, — засмеялся Есенин, забирая из вазочки на столе последние мятные леденцы. Маяковский только нахмурился. Саша, наливая из электрического чайника кипяток в свою кружку, зевнул и направился в сторону играющих. Ему, конечно, прекрасно было знакомо, как протекал сам процесс игры этих двоих, но всё равно просыпался какой-то чудовищный интерес. Это нельзя было объяснить просто тем, что Саша сам по себе любил шашки, скорее в данной ситуации ему было интересно наблюдать за эмоциями и мимикой игроков, то, как вечно серьёзный Маяковский просчитывает каждую мелочь, а Серёжа ходит бездумно, как захочется, ломая таким образом все вычисления оппонента. Володя передвинул свою шашку вперёд, атакуя сразу две вражеских фишки и ставя свою на клетку с негромким: «Дамка». — Так нечестно, — взвыл Есенин, судорожно оглядывая доску. У него было всего три белых «рядовых» фишки, рассованных по самым углам доски, и не одной дамки, у Володи же пять обычных шашек и одна мерзкая дамка. — Пропало дело, видимо мне оплачивать выходные развлечения, — грустно протянул Серёжа, делая ход. Володя понимающе, однако, не без доли злорадства, хмыкнул, "съедая" только что походившую фигурку противника. Есенин совсем сник, и Саша, заметив это, решил перевести разговор в другое русло. — Так, Володя, не обижай ребёнка, — нарочито заботливо проворковал Пушкин, — помогите, вы оба, мне лучше вот с этим, — он положил на доску список учеников десятого класса, — надо сделать новую посадку, а я, если честно, в душе не ебу как, — чуть тише прибавил Саша. Есенин, сначала театрально надувшийся на обращение «ребёнок» (его часто стебали из-за роста), тут же оживился и пододвинул бумажку к себе. — Ну Курагина, Печорина и Долохова точно надо рассадить, — тихо заметил Володя, припоминая, сколько уроков черчения было едва не сорвано этими тремя. — Согласен, — подтвердил подошедший Чехов, оставивший ради такого развлечения своё любимое кресло, — совершенно невозможно объяснять детям размножение, когда эти трое, — биолог рассерженно поджал губы, — сидят рядом. Саша тяжело вздохнул, взяв в руку карандаш. Анатоля вписали на первую парту среднего ряда. — Знаете, — задумчиво протянул Пушкин, — хочу, чтобы отличники сидели перед моим столом, — с этими словами на первую парту ряда около окна были вписаны Пьер Безухов и ещё одна приличная ученица — Таня Ларина. Володя одобрительно похлопал Александра по плечу. Чуть позже под слоганом: «Ну не могу я рассадить Онегина с Ленским, что поделать» была занята вторая парта среднего ряда. Через проход к окну с помощью Чехова вписали Андрея и Дуню. — Я что придумал! — воскликнул Серёжа, — Вы хотите на уроках ржать, Александр Сергеевич? — нарочито с важным видом осведомился у Пушкина Есенин. — Обижаете, Сергей Александрович, конечно же хочу, — подхватил эстафету литератор, изо всех стараясь не рассмеяться. — Тогда ебошьте Раскольникова и Долохова на третью! Чехов, тихо хихикая, флегматично пил чай и поправлял съезжающие на нос очки. — Хорошая идея, — радостно воскликнул Пушкин, тут же записывая фамилии. Ахматова из дальнего угла комнаты только повертела пальцем у виска и вернулась к переписке. — И их пересади, — ткнув пальцем на Наташу и Олю, попросил Маяковский, — сил моих с ними ругаться больше нет. — Так и быть, — отсаживая Олю в одиночку на последнюю парту, улыбнулся Пушкин, — пускай знают, что будет если злить папочку. — Ага, как будто тебя кто-то воспринимает всерьёз, — усмехнулся Есенин. — Не рушь мои чудесные замки иллюзий, — заламывая руки и падая на стол, печально застонал Саша. Есенин шлёпнул новоявленного актёра по лбу и вырвал из-под его локтя смятый листок. — В песочнице и то люди серьёзнее, — заметил Маяковский. — Уймись, Володя, — посоветовал Сергей, — а ты перестань изображать актрису погорелого театра, — ещё раз стукнув Александра по макушке, пригрозил Есенин. — Нет, ну вы видели, Антон Павлович, они убили во мне мою изюминку! — Заткнись уже, изюминка, — пробасил Владимир, — мы тут делом занимаемся. Чехов, продолжая наслаждаться чаем, решил промолчать. Наконец, после ожесточённых споров и нескольких театральных сцен от Пушкина, посадка была завершена. Жутко довольный своей работой Есенин, который почти всё время только стебал остальных, а не трудился, вручил слегка мятый листочек Пушкину со словами, — «Торжественно посвящаю вас в хранители сего творения, аминь!» — разве что не падая перед ним на колени. Пушкин раскланялся в стороны под звук несуществующих аплодисментов, как дверь учительской чуть приоткрылась и в неё шмыгнул Булгаков, которого уже несколько дней не видели. То ли он уезжал на какую-то конференцию, то ли к своей жене Любочке в Москву, то ли вообще плохо себя чувствовал. Это был невысокий человек с серьёзным, маленьким лицом. Ему едва ли было больше сорока, но выглядел он намного старше. Волосы его уже начали выпадать и образовали небольшую залысину у лба. Михаил постоянно что-то держал и крутил в руках. Обычно — разные мелочи: ручки, скрепки, листочки, какие-то фигурки. Говорил он, что эта была его собственная терапия. Булгаков вообще был человеком скрытным и настороженным, в компаниях чаще молчал, любил слушать. На уроках своих говорил тихо, размеренно, даже как-то особенно растягивая слова, не торопясь, но глаза его безостановочно бегали и не задерживались на всем подолгу. Судьба у мужчины сложилась нелёгкая. После расстройства своего первого брака он ушёл в свой собственный мир, слишком зацикливаясь на своей (несуществующей) вине. Как итог — неумолкающие слухи про бывшую наркозависимость, распутный образ жизни и клеймо изменника. Старой работы он лишился и нашёл пристанище уже в Петербурге, где случайно встретил своего старого сокурсника — Чехова. Ну так и завязалась его новая лицейская жизнь и должность учителя химии. Дети его любили. За откровенность и какую-то детскую честность в общении с ними. Он был слишком добрым, но добрым в меру. Это подмечали и коллеги. Пушкин часто любил повторять, что «Мишенька больше всех из нас походит на нормального человека», однако, что имелось под понятием «нормальный» — не понимал никто, даже сам Пушкин, но только Чехов загадочно ухмылялся и кивал. Булгаков прошмыгнул в помещение незаметно и даже успел подойти к шкафу с журналами, прежде чем случайно повернувшийся в ту сторону Есенин не воскликнул: «Мишка вернулся!» Химик вздрогнул и чуть не выронил журнал восьмого класса, но лицо всё же озарила мягкая улыбка. — Где пропадал? — нарочито сурово начал Пушкин. — Ты мне ещё лампой в глаза посвети, шутник. — А вот и посвечу если надо будет, — отмахнулся Саша, — рассказывай где был, да побыстрее! — Да ничего собственно интересного, — устало ответил химик, — так, слёг с небольшим отравлением. — Ску-ука, — заныл Саша, вновь усаживаясь на стул около дальней стены. — Он же предупреждал, — заметил Володя, собирающий в коробку разбросанные шашки. — Всё равно! — как маленький ребёнок жаловался Пушкин, — Сижу тут с вами за решёткой в темнице сырой, вскормлённый в неволе орёл молодой, мой грустный… — Господи, захлопни уже свою шарманку, — посоветовал ему Есенин, обрывая стихи на полуслове, — орёл ты наш молодой. Уж помоложе найдутся! — Злые вы, вон, даже творчески развиваться не даёте. — Было бы творчество, — хмыкнул Серёжа. Михаил осторожно опустился на "Винни-Пуховое" кресло, провожаемый одиноким взглядом Чехова. Они улыбнулись друг другу. Михаил не любил погружаться в подробности их с Чеховым дружбы, но о крепости её можно было сказать одно — раз Антон доверил Булгакову быть крёстным своей дочери, значит что-нибудь это значило. Они дополняли друг друга. Один — остроумный, умеющий правильно посмеяться, найти подход практически к любому, другой — тихий, любящий сладкий попкорн с карамелью и мультики Диснея, практически не разбирающийся в людях. Они вместе прошли через многое и наверное поэтому не могли уже расстаться. Булгаков знал, что почти всё светлое, что хранилось в нём, однажды добавил туда Чехов, озорно улыбаясь и поправляя тонкие очки. И Миша безумно любил этого человека за всё, что тот успел для него сделать. — Миша, приём, — тихо позвал Антон, — Земля вызывает Плутон, — для пущей уверенности, что друг его заметил, Чехов помахал своей ладонью перед чужим носом. — Чего тебе? — устало спросил Миша, выныривая из омута воспоминаний. — Не хочешь прийти к нам поужинать в воскресенье? Маша была бы в восторге, — добавил Чехов чуть погодя. — Знаешь же, чем подкупить, — Миша коротко улыбнулся, доставая из внутреннего кармана пиджака пакет с мармеладными червячками (очередная маленькая слабость, которая в своё время заменила прочие интересные вещества). — Чего ломаешься, знаешь же, что мы с женой всегда тебе рады. — Знаю, Тош. — А меня на ужин? — воскликнул внезапно образовавшийся за спиной Булгакова Пушкин. — Я вон как Машеньке на дне учителя приглянулся, небось, спрашивает, почему дядя Саша не приходит, — продолжал распаляться молодой учитель, заставив Чехова тихонько засмеяться. — Ни слова про тебя с того дня не говорила, забыла, наверное, — пожал плечами биолог. — Ранишь без ножа, Антон, — выдохнул литератор. — А тебе чего ко мне домой-то захотелось? — хитро прищурившись, спросил Антон, — До зарплаты долго ещё, а кушать что-то надо? Пушкин демонстративно отвернулся к стене, сделав вид, что слова биолога его сильно разозлили. — Не обижайте ребёнка, дети злопамятные, — посоветовал Маяковский, который уже долгое время устроился с Есениным на диване и, закрыв глаза, наслаждался тем, как Серёжа нежно перебирал его сухие и непослушные чёрные волосы. — Вот от кого уж точно не ожидал, так от тебя, Володя! — обиженно пробубнил Саша. — Чёрствые вы все, как глыбы ледяные! Ань, скажи? Ахматова пробубнила что-то утвердительное, даже не оторвавшись от экрана. — Что, Санёк, неприятно проигрывать? — поинтересовался Есенин, оглаживая чужой острый подбородок и отчаянно борясь с желанием поцеловать тонкие потрескавшиеся губы. — А ты вообще не поддакивай, лель, уйду я от вас всех к Гоголю. — Уйти-то — уйдёшь, но с трезвенниками ты долго не протянешь, потому что скучно, — довольно улыбнулся Серёжа. Саша обиженно уселся кресло подле Булгакова и стал помешивать уже почти остывший кофе, нарочито громко стуча о края кружки ложкой. Никто, однако, на эту провокацию реагировать не спешил. Володя даже начал засыпать, убаюканный ласками чужих проворных рук. Антон и Михаил начали обсуждать недавний футбольный матч, а Ахматова продолжала свою переписку. На миг в учительской возникло тягучее спокойствие, пока вновь резко не распахнулась старая дверь. Перед удивленными учителями возник Жуковский с тонкой, вежливой улыбкой на губах. Однако во взгляде его стоял лёд. Означало это, что любезничать с коллегами он не собирается. Директор быстрыми шагами пересёк комнату и остановился у шкафов с книгами так, чтобы видели его все. — Дорогие коллеги, я понимаю, что день был трудный и тяжёлый и он непременно нуждается в обсуждении, — Жуковский дотронулся до своих волос, слегка взъерошивая их, — но, любимые мои, не все здесь закончили работу, — горько улыбнувшись, продолжал Василий Андреевич, — поэтому не надо всем вместе стебаться над Михаилом Евграфовичем, когда у меня важная встреча. Договорились? Пушкин прыснул, однако кивнул. Некоторые, среди которых были Чехов с Булгаковым, смех сдержали, но всё равно улыбнулись. Ни для кого был не секрет, что у Щедрина была противная привычка писать докладные не только на детей, но и на учителей, а бедному Жуковского оставалось только закатывать глаза и обещать «со всем разобраться». Василий Андреевич на всякий случай грозно посмотрел на всех «провинившихся» и покинул комнату, чтобы продолжить заполнять огромную кипу никому ненужных отчётов. — Продолжаем, господа, — разрядил обстановку Саша, и все возобновили свои разговоры, хотя уже более приглушённо. Володя блаженно прикрыл глаза, наслаждаясь вновь начавшимися ласками есенинских рук, и под звуки болтовни заснул, чуть улыбаясь.