Хроника "10а"

С каким бы упоением все ни ждали зиму: снегопады, морозные утра, холодное солнце и сверкающий на Неве лёд, она всё никак не наступала. Снег то выпадал, то таял, то вновь выпадал, то сменялся на дождь, а то и вовсе на тотальную засуху. Восемнадцатого декабря как раз было пасмурно, ветрено, но без осадков. Совсем не по-зимнему, одним словом. Наверное, именно этой иллюзии поддались двое юношей, стоявшие в расстёгнутых пальто с сигаретами в руках за старой кирпичной пристройкой, на двери которой красовался ярко-жёлтый треугольник с черепом. Один из них убрал левую руку в карман и напряг плечи, будто поёжившись, и, расслабившись, выдохнул облако горького дыма. — Если хочешь, могу свои сигареты дать, — второй, прищурившись, посмотрел на собеседника. — Это ведь даже не твои любимые. Парень благодарно улыбнулся, подняв взгляд на высокого друга, но отрицательно покачал головой. — Спасибо, но влезать ни в какие долги мне не хочется, — он тоже усмехнулся, заметив ухмылку на чужих губах. — Даже в сигаретные, не смейся. Ещё минуту они стояли молча, задумчиво глядя сквозь клубы дыма на голые ветви деревьев, уродливо торчавшие во все стороны. Вдруг, издав резкий дружный вскрик, с одного клёна сорвалась туча ворон, громко кричавших и зловеще взвившихся над школой. Ощутился резкий порыв холодного ветра. И всё снова затихло на мгновение. Зазвонил телефон. — Что случилось? — махнув пальцем по экрану, заговорил парень, поднося смартфон к уху. — Вов, да сейчас я приду, не паникуй ты, ну! — он цокнул языком, вновь затягиваясь. — Я с Родей курю. Да, да, я помню… Всё, сейчас приду! И я тебя люблю… После негромкого хлопка где-то на другом конце провода вызов завершился. Юноша закатил глаза, вздыхая. — Господи, он не исправим, — Евгений Онегин мягко улыбнулся, потупив взор. Проведя рукой по и без того хаотичнейшим образом разбросаным кудрям, он убрал их со лба лишь на мгновение: через секунду золотые локоны вновь обрамляли его красивое, правильное лицо. Острые скулы и прямой нос, обычно придававшие виду юноши особенную серьёзность, сейчас покраснели от холода и превратились из суровых в совершенно очаровательные. Узкие, потрескавшиеся губы же напротив побледнели. — Вова ведь ненавидит, когда от тебя пахнет сигаретами, — Родион Раскольников, смеряя взглядом собеседника, хмыкнул, но тут же закашлялся. — А Митя — когда ты болеешь. Посмотрев друг другу в глаза, они ещё пару секнуд выглядели серьёзными, но после громко рассмеялись. — Вся школа уже в курсе? — Вся школа уже в курсе. Затушив о грязный кирпич сигарету, Евгений запахнул пальто, помахал другу на прощание и быстрым шагом направился к общежитию. Родя облокотился об электробудку, запрокинул голову и, закрывая глаза, расплылся в улыбке. Сейчас ему было просто по-человечески хорошо и спокойно. Разве что ветер пробирал до костей. — Родя, чёрт тебя подери! — его идиллию прервал громкий недовольный оклик. Он приоткрыл глаза, лениво смотря в ту сторону, откуда доносился голос. — Ну… — речь Раскольникова была прервала приступом долгого, сухого кашля, — Ну, ты чего так разволновался? Обычно Разумихин обязательно нашёл бы какой-то остоумный ответ, но сейчас на то, чтобы пытаться переспорить стену, у него не было настроения, а потому он просто махнул рукой, решив, что выскажет всё после. — Пойдём уже домой, — не дожидаясь ответной реакции, Дмитрий взял под руку Родиона и широкими (в силу своего роста) шагами напрвился в общежитие, увлекая за собой парня, на ходу тушившего дешёвую, скуренную почти до фильтра сижку. Шли они молча и без остановок, встали лишь на лестничном пролёте между вторым и третьим этажом. — Опять ты за эту гадость взялся, — Разумихин поморщился, наклоняясь к лицу невозмутимого Раскольникова. Уцепившись пальцами за широкие плечи юноши и не позволяя тому более остранятся, Родион парировал: — А сам-то! — А сам бросил ещё год назад. И тебе советую, — почти обиженно цыкнув, Митя приложился к чужим губам, будто бы сцеловывая с них горечь дыма, успевшего пропитать и волосы, и кожу, и одежду парня. Не позволяя Роде ни углублять поцелуй, ни вообще отвечать на него, он сделал шаг назад, освобождаясь от хватки Раскольникова, развернулся и продолжил свой путь на родной третий этаж. — А ты в душ иди, срочно! — он махнул рукой расстерявшемуся на секунду юноше. Не из-за просьбы-приказа Мити (вовсе нет, просто волосы уже грязные!) Родя таки пошёл туда и умылся, постояв и под обжигающим кожу кипятком, и под ледяной струёй. Одним словом, адекватного и стабильного водоснабжения лицей не имел.

***

Разумется, уже вечером того же дня слова Родиона не просто изредка затухали в покашливаниях, а тонули, захлёбывались в приступах тяжёлого, продолжительного кашля. Митя, смотря на это, тяжело покачивал головой и уже придумывал план того, как отпросить на пару деньков парня с уроков. Сам-то он, разумеется, не пойдёт «унижаться». «Ну и дурак», — всё, о чём только мог думать расстроеный Разумихин. На следующий же день Родя наедине с температурой и воспалённым горлом был оставлен в общажной комнате. Конечно, Митя попытался объяснить, какие лекарства когда нужно принимать, но, если честно, Родион слушал его в полуха и лишь бездумно кивал. Лежать и молча смотреть в потолок на протяжении всех уроков Разумихина, растянувшихся ещё сильнее (хотя, казалось бы, куда) было невыносимо скучно. Родя пробовал слушать музыку, но голова болела, и фокусироваться на телефоне в принципе было крайне проблематично. Читать — та же проблема. Спать не выходит. Делать домашние задания — сил нет. Раскольников невыносимо скучал ещё пару часов. Во время его шестой попытки заснуть, в комнату, тихонечко открыв дверь, прошёл Разумихин, старавшийся издавать минимум звуков. Родя его не видел, но по шагам различил без труда. — Спишь… Молодец, — прошептал Митя, остановившись. — Только вот я зачем тогда пришёл… — Не сплю, — Раскольников резко перекатился с одного бока на другой поворачиваясь лицом к вздрогнувшему от неожиданности Разумихину. — Скучно тут, Мить, ты не представляешь! — захныкал парень. — Извини, но сейчас сам пропускать уроки вообще не могу, — Дмитрий опустился на колени у кровати, пристроил на матрац локти и положил голову на них, из-под ресниц поглядывая на едва заметные перемены в мимике Раскольникова. Тот вдруг заулыбался. — Да я понимаю, не парься, — Родя ухмыльнулся, покашлял в кулак и погладил юношу по спутанным ржаным кудрям. Разумихин уже блаженно закрыл глаза, почти замурчал, как кот, но тут же подскочил. — Чёрт, тебе же наверняка пить хочется! — он хлопнул себя по лбу. На ответ ему было глубоко насрать, потому что этот дурак ни за что не признается, чего ему хочется или не хочется. Разумихин знает лучше, что ему надо. А потому уже через минуту он оставил полную до краёв кружку на прикроватной тумбочке, забрал у больного градусник и ещё раз потрогал лоб тыльной стороной ладони, затем нагнулся и крепко поцеловал. Сразу после он подхватил свои вещи и, оставив растроганного Родю наедине с его размышлениями, убежал на уроки.

***

Впрочем, уже через полтора часа этот вихрь вернулся с заявлением о том, что Родя ему важнее зачёта по физ-ре, бросил вещи в угол и быстро опустился на колени у изголовья постели. — Я тебя, блин, лечу, лечу, — он возмутился, забирая из рук парня книгу и не принимая возражений, откинул её куда подальше. — А ты нарушаешь все режимы! — Но это же физика, — Родя попытался оправдаться неловко улыбаясь. Впрочем, он лишь ощутил на себе полный скептицизма взгляд Разумихина. — Ни за что не поверю, что любовь к этому предмету у тебя в принципе вдруг могла возникнуть. Или ты симулянт, Родя, или дурак. Или у тебя вообще жар, и ты бредишь, — он потрогал чужой лоб и покачал головой. — Нет, просто дурак. Раскольников закатил глаза, шумно вздыхая. — Раз так, то сам мне эту физику почитай, грядущую контрольную по ней ещё никто не отменял, — едко заметил юноша. Разумихин прислонился спиной к кровати. Вопреки всем всем ожиданиям Родиона, Митя не стал спорить, а просто молча подобрал книгу, немного полистал её и, открыв нужный параграф, начал читать: — Итак, кинематика…- Всё, завязывай, я же шучу! — прокашлявшись, Родя звонко рассмеялся, что вообще было ему крайне несвойственно. — Всего два слова, а у меня уже уши вянут. — Шутник нашёлся, — Митя почти обиженно фыркнул, резко встал (учебник снова полетел на пол), откинул одеяло с больного и, несмотря на его бурные возражения, залез на кровать, вновь укрывая их обоих. Раскольников затих и поднял взгляд на тепло улыбающегося Разумихина. Вот он лежит: такой хороший, родной, осторожно гладит его, Родиона, по волосам, трепетно проводит пальцами по скулам, откидывая назойливые пряди. Разумихин хороший. А в глотке Раскольникова вновь замирает что-то тяжёлое: мысль, удушающая мысль. «Ты его не достоин.» Зажмурив глаза, он постарался избавиться от наваждения, пульсирующего в висках. От внимания Разумихина это, разумеется, не укрылось. — Всё в порядке? Родя постарался как можно твёрже кивнуть. Ложь от внимания Разумихина, разумеется, не укрылась тоже. — Ты устал, Родя, — его имя он всегда произносил с такой нежностью, что сердце удар пропускало. — Поспи лучше. Не дожидаясь ни ответа, ни хоть какой-то реакции, Митя сжал в объятиях разгорячённое тело, прижал к себе и, поглаживая по тёмным волосам широкой ладонью, уткнулся носом прямо в макушку своего Роденьки, вдыхая аромат шампуня и чётровых сигарет. — И не вздумай возражать! Спи. Добрых снов. Задумавшись о том, что права выбора ему даже не попытались дать, Родя цокнул языком, впрочем, всё же прижался к мерно поднимавшейся и опускавшейся груди Разумихина. От его тёмно-зелёной рубашки в песочно-черную клеточку пахло яблоками и ореховыми булочками из столовой. От Мити пахло домом. Только закрыв глаза и, наконец, ощутив безопасность рядом с парнем, Родя моментально провалился в рваный болезненный сон.

***

Проснулся он от холода: скинул одеяло пока беспокойно спал. Раскольников привстал на локте, нахмурился и оглядел комнату. Пусто. Митя ушёл. Раскольников упал на подушку и шёпотом выругался. Во-первых, у него закончилась вода, а пить теперь действительно хочется, вставать же — нет. Во-вторых, Разумихин его бросил тут, а это вообще-то обидно. Впрочем, «во-первых» для Роди было именно это, как бы ему не хотелось признавать такой простой истины. Смотреть в потолок, бороться со звоном в ушах и мысленно ругаться на Диму ему пришлось совсем недолго: дверь в комнату распахнулась, и в неё влетел ужасно счастливый Разумихин. — Ох, а ты уже проснулся! Надеялся, что вернусь до этого момента, ну да ладно, — заканчивал фразу он почти шёпотом, и Родион его едва ли услышал. Не успел он предъявить ни одной из своих претензий: парень снова заговорил. Только сейчас, кстати, Раскольников заметил, что тот пришёл не с пустыми руками: сжатый правой ладонью, шуршал пакет. Митя поставил его на стул, сам же достал из шкафа какой-то свёрток. — Родя! — торжественно начал он, загадочно улыбаясь. — С Днём рождения! — протянул свёрток, внезапно оказавшийся подарком. — Что, подожди? — Раскольников немного напрягся, поморщился. И наконец осознал какое сегодня число. Девятнадцатое декабря. Он вдруг резко подался вперёд, обхватил руками немного озадаченного юношу за шею, утыкаясь носом в его щёку, зашептал в ту же секунду: — Митя, Митя, мой хороший Митя! Я ведь сам забыл, закрутился совсем, о собственном Дне рождения забыл, представляешь! — его голос будто сорвался в один момент, став каким-то совсем хриплым. — А ты помнишь. Я не помню, а ты помнишь… Ты такой замечательный, Митя! — здесь Родя, доселе говоривший быстро, уверенно, вдруг замялся. Потом плюнул на всё это. — Я тебя так люблю, ты и представить не можешь, — он сжал в объятиях Разумихина ещё крепче, совсем прижавшись своим лицом к чужому. Дима улыбнулся, отложил ненадолго подарок в сторону и погладил Родю по спине. — И я тебя люблю, дурачок, — он умилённо улыбался вдруг расчувствовавшемуся Раскольникову. В конце концов тот ужасно редко говорил о своих чувствах, не озвучивал их так прямо.Уже через пару минут просиявший Родя восседал на кровати, замотанный в длинный, полосатый шарф. Комплект дополняла шапка, которую после долгого спора, согласился надеть Родион. Вопреки его подозрениям, касавшимися этого всего, Роде шло. Дело здесь было даже не столько в подарке, сколько в природном обаянии парня: искренняя улыбка же ещё больше красила его. Разумихин довольно оглядел своё творение. Усмехнувшись, он осторожно взялся за шарф и потянул на себя, притягивая парня для поцелуя. Тот был совсем не против. Митя поцеловал вначале совсем нерешительно, едва касаясь губ. Затем, осмотрев довольное выражение лица своего партнёра, запечатал на его губах более уверенный, серьёзный поцелуй. За третьим Родя потянулся уже сам: ухватился за воротничок зелёной рубашки, бесцеремонно сжал его и поцеловал парня, будто подавая ему пример: долго, горячо, влажно. Надавливая на плечо парня, Разумихин уложил того на сбитые простыни. Шапка давно лежела где-то в стороне, а теперь, смотав до конца и шарф, Митя припал губами вначале к щеке, затем к скуле, челюсти, а в конце концов он уже покусывал кожу на чужой шее, слушая довольные похрипывания наслаждавшегося своим положением юноши. Однако, ни одно движение, ни один поцелуй не мог бы передать всей той бури чувств, пылающей в молодой душе. Впрочем, сам Родион был рад помогать ему.

***

— Так что думаешь, — дожёвывая дольку мандаринки (а именно за ними Митя убегал в ближайшую пятёрочку), заговорил оживившийся Раскольников, — Снег вообще выпадет? Дмитрий, пристроившийся на краешке кровати, добродушно пожал плечами, снимая твёрдую кожуру с очередного мандарина. — Курить я тебя при любом раскладе не отпущу, даже не надейся. — А я и не надеюсь! — подбочинился Родя. — Надеешься. — Нет. — Да! — Митя цыкнул и протянул парню кислую дольку, только бы тот помолчал и не продолжал спора. — Сам-то курил когда-то ведь! — Ключевое слово — «когда-то». Вдруг в дверь громко, отрывисто постучали, так что оба юноши чуть не подпрыгнули. После нерешительного ответа Димы, в комнату уверенно шагнула Дуня Раскольникова. — Привет, мальчики! Родя, ну как так? — она печально вздохнула и, ласково улыбнувшись, пристроилась на краешке кровати. — На собственный День рождения заболел, а! Митя, к тебе тоже, между прочим, претензия! Ладно этот, но ты-то почему не уследил! Разумихин замялся, не решаясь ответить. — Ладно, чёрт с ним. С праздником, Родя! — девушка наклонилась над ним и поцеловала в щёку. — Не надо этого, заболеешь ещё! — Раскольников запротестовал. — На меня тебе, получается, всё равно? — насупился Разумихин. Впрочем, его проигнорировали. Дуня хихикнула и протянула брату яркий подарочный пакет. — Это тебе, дурачок. Расти большой, не будь лапшой. — Про «расти» — это точно! — фыркнул не понятно откуда нарисовавшийся Женя. — По-здра-вля-ем! — из-за его спины выскочил сияющий Вова с хлопушкой. Внезапно раздался оглушительный хлопок. И Родион будто очнулся. Пришло осознание. Вокруг него сейчас стоит четыре человека. Четыре самых его близких и дорогих человека. Его друзья. Друзья. Осознание этого накатило совершенно внезапно, у юноши перехватило дыхание и сердце почему-то забилось часто-часто. Друзья. Они любят его. Искренне любят. И он их тоже. Любит больше всего на свете. Это мгновение замерло в широко распахнутых глазах Роди. Одна эта секунда длилась для него, казалось, целую вечность. И на такую вечность он был безусловно согласен. — Вова, блин, мне тут спать вообще-то! — смеясь, с кровати, обсыпанной блестящим серпантином, подскочил Митя и шутливо потрепал по волосам пригнувшегося парня. — Родя, ну, бери же! — Дуня протягивала подарок застывшему брату, умилённо улыбаясь. Женя отпихнул возившихся и пыхтевших Ленского с Разумихиным и тоже подошёл к Раскольникову. — А это от нас с Вовой, — в руках у него была небольшая коробочка, обёрнутая в пёструю бумагу и перевязаная блестящей ленточкой, собранной в пышный бант. — Это я упаковывал, посмотри! — вырвавшись из сильных рук Разумихина, щекотавшего его все это время, и перестав истерически хохотать, заметил Вова. Виновник торжества, невольно приоткрыв рот, почти слезящимися глазами осматривал стоящих перед ним людей. Они любят его. — Спасибо вам большое… Всем вам! — проговорив это, он улыбнулся искренне-искренне. Родя был по-настоящему счастлив. Из подарочного пакета, вручённого сестрой, он выудил большую гирлянду в коробке, которую Вова незамедлительно подключил к розетке и теперь заворожённо разглядывал тепло мерцающие огонёчки. Вслед за ней последовали термос и спрей от воспаления в горле. — Как раз то, что нужно, — кашлянув, усмехнулся парень, даря ещё один благодарный взгляд Дунечке. — Лечись давай, дурилка картонная, — прыснула девушка, потрепав брата по спутанным волосам. Под строгим надзором Ленского и в сопровождении его подробной инструкции по снятию хитроумной упаковки, Раскольников, развязав попытки с шестой бант, обнаружил коробку с наручными часами. — Но это ведь так дорого! — он вспыхнул, растеряно посмотрев на Онегина, который только покачал головой и улыбнулся. — Ни слова про цену, и вообще возражения не принимаются. Это наш подарок — и всё, носи на здоровье! Пожав другу руку, Родион поблагодарил его ещё раз. Вова же, не заботясь ни о каких рамках приличия, накинулся на именинника с объятиями. — Жень, забери своего парня, пока он не увел моего, а! — давясь улыбкой, Митя чуть ли ни за шкирку оттащил Ленского от умоляюще смотревшего на него Роди. Они впятером просидели ещё немного: поели мандаринов, пошутили, посмеялись, но, вспомнив о том, что больному нужен отдых, разошлись, поздравив Родиона ещё раз. В комнате остались только двое. — Чего ты сидишь-то такой притихший? У тебя культурный шок или что? — улыбаясь, Митя залез на кровать к юноше, утыкаясь носом в его шею и обнимая сбоку. Родя фыркнул и осторожно погладил Разумихина по спине, обводя ладонью лопатки, скользя по рёбрам и позвонкам. — Щекотно, завязывай! — прыснул парень, поёрзав и сжав юношу ещё крепче в объятиях. — Мить, ну правда, а вдруг заразишься от меня? — проигнорировав его вопрос, заговорил Раскольников. В ответ на это Разумихин лишь приподнялся на локтях, скептически оглядел парня и покачал головой. Усевшись прямо напротив Роди, поджимая под себя ноги, Митя положил тёплые ладони на чужую шею и, не ощутив сопротивления, скользнул ими на порозовевшие щёки. Впрочем, вечерняя тень спрячет это. Наклонившись совсем близко к чужому лицу, Разумихин ощутил на собственном горячее дыхание парня, подавшегося вперёд и хватающегося за его плечи подрагивающими пальцами. Ещё на несколько секунд они зависают друг над другом вот так, почти не дыша, робко осматривая своего партнёра. Родя не выдерживает первым: подаётся вперёд, прижимаясь к чужим губам. Губы у Мити совсем мягкие, зима не сделала их шершавыми. Их хочется целовать подолгу, не отрываясь и не дыша от восторга. Разумихин отвечает на поцелуй незамедлительно, сминая чужие губы своими, стараясь прижиматься к телу Раскольникова как можно плотнее. Близость им нужна до безумия, но и воздух тоже нужен — досмерти. Они отрываются друг от друга, тяжело дыша и улыбаясь. Уже через пару секунд Митя рассмеялся и вновь запечатлел поцелуй на приоткрытых губах Роди. Вслед за этим последовал ещё град других лёгких, быстрых поцелуев-улыбок в щёки, нос, снова губы, лоб, шею… Засыпали они в обнимку. Разумихин, положив голову на грудь Раскольникова, уже давно задремал, тихо посапывая и будто что-то бормоча. Сам же Родя лежал, устроив затылок на согнутом локте, смотрел в потолок. На окне прямо за его спиной мерцали жёлтые лампочки совсем новой гирлянды. На прикроватной тумбочке стояла миска с кожурой от мандаринов, которыми по-прежнему пахло сильно и ужасно приятно. Под боком спал лучший парень на свете. Совсем рядом, буквально через проход, но в другой комнате — его лучшие друзья. Его замечательная сестра, которую он был готов боготворить, уже наверняка спит, и тоже совсем близко.

Он любим. Он любит. Он бесконечно счастлив.