Хроника "10а"

Вечером школа выглядела совсем по-другому. Предметы казались какими-то угловатыми, незнакомыми, даже чудными. Коридоры погружались в таинственный полумрак. Иногда их освещала какая-нибудь дохлая, мигающая лампочка, которая по непонятным причинам одна осталась работать в этой пустоте. Сквозь высокие, не закрытые занавесками окна осторожно светила луна, будто бы боясь нарушить атмосферу загадки, возникшую в школьных коридорах. И эти неловкие лунные лучи лишь сильнее подчёркивали странноту предметов, так что их контуры походили на невольных ночных свидетелей чужих кошмаров. Тишина. Такая давящая, даже удушающая, которая цепляется за тебя чем-то мокрым и склизким, и подолгу не отпускает. А если вдруг попытаешься вырваться, то она поглотит тебя сразу, и не подумав. В такой тишине оживают тени и призраки, начинают шептать что-то невнятное и странно плакать. Так тихо-тихо завывать на крыше. И это притягивает. Несильно конечно, да и не сразу, но вырваться ты не сможешь, болотная тина потянет ко дну всех, без разбора. Случается, когда тени отступают, тишину нарушает смех, стук каблуков и звуки музыки. Тени что-то шипят, луна печально улыбается, а предметы вновь становятся просто горшками с цветами, партами и стульями, стеллажами с книгами и учебниками. Лампы загораются, и ночная темень остаётся прятаться под шкафами, за дверями чуланов и тюлью занавесок, там, где нет яркого света, и куда не проникает запах веселья. Но стоит только свету погаснуть, а звукам умолкнуть, тени выберутся из своих тёмных укрытий и начнут собственный, загробный бал. Так изящно, лирично, хоть и отчасти по-детски описывал молодой поэт, Владимир Ленский, свою школу по выходным и вечерам. Друзья любили подшучивать над ним, когда он снова пускался в свои завуалированные метафоры, и просили остановиться. Но иногда Вове хотелось говорить. И всё это безудержное нетерпение выливалось из него бурными потоками сложно переплетённых слов и заставляло бедного Женю быть его единственным слушателем. А Женя не всегда был согласен. Вот и сейчас он буркнул лаконичное: «Хуйня всё это, Вов, быстрее раздевайся, сейчас всю пиццу съедят без нас». Вова обиженно надул губы и молча начал снимать огромный мягкий шарф бордового цвета. Женя лишь цокнул языком и, подхватив свой рюкзак, пошёл в их родной семнадцатый кабинет. Вова нагнал его уже у самой двери и больно ткнул юношу карандашом между рёбер, так, чтоб тот больше не паясничал. — Ай, Вова, блять, ты ахуел? — гневно прошипел Онегин, потирая пострадавший бок. — Тебе жизнь не дорога? Вова подавил огромное желание громко расхохотаться — так сейчас был смешон покрасневший Женя с каким-то даже жалобным, молящим остановиться взглядом — и попросту высунул язык, быстро юркая в кабинет. Женя ещё некоторое время постоял у двери, громко вздохнул, немного успокоился и вошёл следом. «Какое дитё, ей богу!» — мелькнуло у него в голове. В кабинете как всегда царил уютный полумрак (вообще-то просто лампочки жили на последнем издыхании, но забудем). Портреты известных писателей и поэтов, висевшие по периметру класса, были украшены цветными гирляндами, пёстрой мишурой и блестящим дождиком. На учительском столе стояла небольшая ёлочка, ветви которой были припорошены искусственным инеем. На веточках висели старые советские стеклянные игрушки. Когда кто-нибудь включал свет и зажигал гирлянду или свечи, искорки света игрались в мутном стекле, придавая игрушкам сходство с яркими бриллиантами. Всё это погружало кабинет в атмосферу старой сказки, такой, какую увидеть можно только в «Чародеях», «Иронии судьбы» и череде других прекрасных фильмов, о которых, безусловно, слышал каждый. В воздухе пахло мандаринами и дымом, как будто кто-то уже стрелял из хлопушки — и правда, старый пол был усеян мелкими конфетти, которые попали и в еду и в напитки, и даже в рот некоторым зевакам. Счастье. Такое щемящее душу счастье. Только от одного взгляда, от одного запаха и звука в этой красоте рождалось детство. Вылезало наружу и просило нацепить новогодний колпак, достать приготовленные подарки, испачкать руки в оливье и ждать, ждать, когда раздадутся залпы салюта, чтобы со всех ног побежать к окну и, дотронувшись до стекла носом и, встав на самые цыпочки, считать, сколько раз зазвенят на небе разноцветные армады. А потом втихую украсть мандарин, чтобы в своей комнате сидеть у кровати, смотреть на звёздное небо, чистить это оранжевое чудо и загадывать самые сокровенные желания, веря, что они обязательно исполнятся. А потом утром радостно бежать под ёлку и много-много смеяться от этого неописуемого счастья. За окном падал снег. Большие, пушистые хлопья оседали на оконной раме, продолжали какие-то свои ритуальные танцы в воздухе и превращали всю землю в таинственные белые покрывала. Вова, как завороженный, наблюдал за танцами снежинок, замечал, как бледный свет луны отражался в белом одеянии и превращался в светящийся млечный путь. Вова понимал, что это именно то место, где ему сейчас так хочется быть. Юноша поправил рукава своего красного свитера с оленем, натянул новогодний колпак и, громко смеясь, прыгнул на Женю, чуть не уронив того на какую-то парту. Его, конечно, обматерили, немножко расстроили и пожурили, но потом, спустя мгновение, чужие пальцы осторожно оглаживали мягкие щёки, касались распущенных волос и нежно ласкали кожу. Вова застыл. Буквально замер и пожелал раствориться в этих прикосновениях, так ему было хорошо. — Я, конечно, извиняюсь, — выводя Ленского из транса, напомнил о себе счастливый Митя в ободке с веточками омелы, — но не поможете остальным со столом? Вова фыркнул, встал с пола, где уже почти лежал вместе с Онегиным, отряхнул пыль со своей задницы и пошёл вместе с Митей к «праздничному столу». Столом это назвать было сложно. Ребята сдвинули вместе две парты, накрыли их какой-то дешёвой скатертью с Санта Клаусами, которые выглядели так, будто их нарочно нарисовали максимально ущербно, чтобы они отпугивали детей от стола с едой. Вова сам сначала пересрался, когда увидел эту замечательную картину. На скатерти стояло огромное блюдо с мандаринами, а, так как купить их заранее никто не догадался, многие фрукты были ещё зелёными или же напротив — почти стали подгнивать. Рядом с мандаринами одиноко примостился единственный салат — оливье. И нет, его даже не купили в Пятёрочке по скидке. Дуня с Машей делали его вдвоём под руководством Мандельштама, который, впрочем, только трепался и в конце попробовал уже готовый продукт. Салат получился вкусным, хотя порезан был несколько криво (видели бы вы школьные ножи), но все же здесь, чтобы его есть, а не любоваться. К слову, Долохов, который уже успел незаметно украсть ложку, заявил, что салат «прям как мамин». С минуты на минуту ждали заказанную пиццу. Митя вместе с Дуней украшали стол лесными шишками, милыми салфеточками со снеговиками и крысками. Вову позвали, чтобы он красиво разложил печенье, которые они с Митей делали вместе. Вова сначала честно принялся за работу, а потом, увидев ободок с рогами оленя, тут же побежал брать его с собой. Ему пришла замечательная мысль — надеть этот ободок на Женю, что он в итоге и сделал с громким: «Ну ты, конечно, самый настоящий олень, Женечка!» Онегин же, в свою очередь, потом мастерски выстрелил хлопушкой максимально рядом с Ленским, чтобы тот и обосрался, и конфетти из волос ещё полчаса вынимал. В итоге обиженный Вова захотел отомстить, и голубков пришлось растащить по разным углам класса, чтобы они друг друга не убили. Вместе с пиццей доставили и максимально весёлого Пушкина — видимо у Есенина в мастерских опять была какая-нибудь «Берёзка» или «Клюковка». На самом деле Саша просто не хотел идти на дискотеку, которая должна была вот-вот начаться. Сегодня его совершенно не прельщала перспектива быть ди-джеем, пока остальные его друзья веселятся и отмечают. Поэтому он по-тихому слинял от Толстого и Щедрина в туалет, а потом и в свой кабинет. Классный руководитель лениво наблюдал за своим классом, не желая ни разнимать сцепившихся Долохова и Ростова, ни делать замечаний громко матерящемуся Онегину, которого чуть не облили детским шампанским. Пушкин просто тихонечко посмеивался и уплетал украденные у детей печенюшки. — Всё, зайка, я побежала, — Наташа кокетливо поправила уложенные волосы и легонько чмокнула Андрея на прощание в губы. — Давай, — покраснев, буркнул он, — мне прийти за тобой? — Как хочешь, малыш, — ответила Наташа, забирая свою сумочку и помахав юноше ручкой. Она подошла к Олечке, Грише, Элен и Феде, которые так же собирались уйти на дискотеку. — Только, милый, — вспомнила Наташа, — оставь мне пару кусочков вегетарианской пиццы. Андрей кивнул, и кучка танцоров удалилась из кабинета. — Ну что, — радостно начал Вова, — мы же в настолки хотели? — все, кроме Роди, радостно закивали. Дуня нырнула куда-то под стол, и уже через секунду перед ними стояла новенькая «Монополия», недавно приехавшая из детского мира. Андрей тут же подключился к распаковке красавицы, а Маша с Митей пошли готовить на всех чай с печеньем и пиццей. — Кто играть-то будет? — спросил Болконский. — Все, значит, — подытожил юноша, пересчитав поднятые руки. К их праздничному столу подставили восемь стульев, раздали каждому игроку по пластиковой тарелке и кружке чая. Пахло Новым годом. Как будто кто-то специально решил напомнить всем о самом сокровенном. Как будто этот кто-то нарочно сделал оливье, купил мандарины, разложил шишки и испёк имбирное печенье. И этот волшебный кто-то, как мастер или какой-нибудь творец, касался людей и будил в них всё самое лучшее. Никто из наших ребят уже не мог представить этот вечер друг без друга, и они чувствовали его таким значимым, все старались ничего о нём не забыть. И все благодарили этого волшебного кого-то и поднимали в его честь бокалы, звенели ложками и громко смеялись. А этот кто-то кружил над ними в вальсе и сам чертовски радовался своим затеям. *** Пока Пьер полностью углубился в правила несложной игры, остальные успели поделить пиццу поровну и вовсю принялись за еду. Первое время между ними витало какое-то напряжение, а потом пришло время делить металлические фигурки. У Вовы глаза загорелись при виде маленьких статуэток. «Да это не настольная игра, а произведение искусства какое-то,» — восторженно шептал он, гладя по выгнутой спине маленькую кошку. Женя сидел рядом и скептически оглядывал всё это великолепие, ведь играл в Монополию далеко не раз и не два, и успел уже порядком насладиться всеми её фигурками и самим процессом игры. — Давайте быстро определимся и перейдём к правилам, — нервно кивнул Андрей. — Мне собаку! — тут же крикнул Ленский, а получив заветную фигурку, ещё долго тёр её носик и тихонько смеялся. Прекрасная кошка попала в руки Разумихина, шикарный кабриолет, конечно же, достался Онегину, Дуня забрала себе цилиндр, а Маша тележку, просто потому что представляла, что она никому не придётся по вкусу, последние стоящие фигурки — пароход и напёрсток — оказались в надёжных руках Андрея и Пьера, но вот странного вида разорванный башмак остался без своего хозяина. — Эй, Родя, — стараясь не ржать слишком сильно, начал Женя, — по-моему это твоё! Родион, уже минут десять стоявший у окна и наблюдающий за снегом, хмурясь, подошёл к столу и молча забрал свою фигурку. — Очень смешно, Онегин. — Да ладно, Родя, я ж не специально, — всё ещё улыбаясь заговорил Евгений, — но с правдой не спорят. Все, даже Разумихин, прыснули. — Хорошие друзья, ничего не скажешь, — вздохнул Родя и поставил свой башмак на стартовое поле, — мы играем или ждём, пока Онегину мозги довезут? — Надо правила объяснить, Вова в первый раз играет, — лениво протянул Женя, забыв о перепалке с Родей. Пьер осторожно улыбнулся — он почувствовал себя в своей тарелке, раскрывая небольшую «книжку» правил. — Итак, суть игры, — начал Безухов. Он говорил долго, размахивая руками и привычно суетясь, но как бы ни старался бедный юноша, его мало кто слушал. Всем не терпелось поскорее приступить к игре. Даже Болконский, выбранный банкиром, откровенно скучал во время вдохновенный речи друга. Пьер умолк, и пришло время банку раздать деньги, чтобы побыстрее приступить к самому интересному. Андрей закончил раздавать последнюю стартовую сумму Мите и оглядел всех игроков. Сейчас их скромный стол напоминал о каких-нибудь партиях в покер начала двадцатого века, когда от твоего выигрыша зависели твоё достоинство и честь. Один, может быть, Вова веселился как обычно, даже не думая внимательно слушать объяснения Пьера. В данный момент он упорно старался накормить Онегина печеньем. Евгения же такой расклад вещей не устраивал, и он устало отмахивался от Ленского, закатывая глаза. Андрей взял кубики, чуть потряс их в кулаке и резко подкинул. Они приземлились на картонное поле, и с их падением атмосфера за столом накалилась. Началась игра. *** — Жень, — заныл Ленский, тыкая Онегина в бок, — Же-е-ень, — уже настойчивее повторил юноша, когда его сосед не обратил на зов никакого внимания. — Онегин, блять, — рассердился Вова. — Чего тебе? — устало ответил Женя, продолжая следить за полем. — Жень, а это зачем? — указывая на карточки «шансов», спросил поэт. Евгений тяжело вздохнул и махнул рукой, мол само дитё разберётся. Но дитё не успокоилось и скоро вновь затянуло своё привычное «Же-е-ень». На этот раз Онегин всё же развернулся к Ленскому, причём выглядел он рассержено. — Чего тебе? — Жень, а это куда? — показывая каким-то чудом добытый дом, с невинной улыбкой поинтересовался Вова. — Иди нахуй, Вов, а, — устало отмахнулся Женя, слабо улыбнувшись. — Ну, Жень, а деньги для чего ещё тут нужны? — Ещё один тупой вопрос и я не постесняюсь тебя ударить. — Бука, — надулся Вова и больно надавил носком своего ботинка Онегину на большой палец, тот ойкнул и в ответ попытался ущипнуть Вову. Однако, Ленский, как лань, вскочил из-за стола и, оглушительно смеясь, начал дурачиться, показывая Онегину рожицы. — Так, прекратить детский сад! — приказал Митя. — Вова, перестань доводить Женю, а ты, Женя, не обращай внимания, и вообще, Вова, сиди тихо, а то рассадим вас в разные концы стола, — закончив свою тираду, Дима довольно уселся обратно, чувствуя себе кем-то вроде учителя начальных классов. Класса второго, не больше. Напоследок Ленский мстительно показал Жене язык и демонстративно подсел к Чацкому. Онегин злорадно ухмыльнулся и подумал про себя: «Хочет войны? Он её получит!» Андрей тяжело вздохнул и уже, а который раз подумал о том, что с этими играть больше никогда не будет, ибо совершенно не возможно терпеть этот детский сад. — Может мы вернёмся к игре? — устало спросил он. — Твой ход, Женя. Онегин молча бросил кубики и остановился на поле Арбата. Как-то совсем недобро улыбнувшись, он протянул Болконскому положенные деньги и злорадно хмыкнул, глядя на Ленского. Следующим ходил Вова. Оказавшись на синей линии (самой дорогой), которая только что полностью успела отойти Жене, Ленский не занервничал, и уже собирался договориться с Онегиным, выбить себе небольшую скидку (на самом деле он просто больно щипал Женю за бок, и на ушко умолял взять меньше). Но сейчас Женя был непреклонен. Ленский весь надулся, покраснел и уже пожалел, что начал все эти семейные разборки. Тихо матерясь, Вова швырнул налог Жене прямо в лицо и демонстративно отвернулся к Саше, что-то у него спрашивая. Все вокруг, в том числе и Женя, засмеялись, только Вова продолжал делать вид, что ничего смешного не происходит. — Родь, — устало вздохнул Митя, — я сейчас обанкрочусь. — А я чем могу помочь? — Может, выкупишь мою недвижимость? — с надеждой спросил Дима. Ему очень хотелось, чтобы какая-то «память» о его «чудесной» игре сохранилась, и пытался впихнуть Родиону Водопровод. — Ладно, — согласился Раскольников, — ты только проиграй сначала. Митя чмокнул Родиона куда-то в уголок губ и громко рассмеялся. — Проиграть — это запросто! — Идиот, — беззлобно прошептал Родя. — Вскрываемся, господа! — раздалось тем временем со стороны Ленского. — Вова, это не покер, ты просто купил дом на коричневой линии, у тебя осталось всего пятьдесят рублей, всё плохо, Вова! — пыталась вразумить юношу Дунечка. — Дом! — радостно вертя в руках зелёную фигурку, кричал Вова. — Девочки мои дорогие, — устало напомнил о себе Саша Пушкин, — я, конечно, понимаю, азарт там и всё такое, но можно чуточку потише? — Хорошо, Александр Сергеевич, — кивнул Женя. — Ленский, помолчи! — Чего сразу Ленский? Опять Ленский? — Вова, прекрати драматизировать! — И ты туда же, Маша, вот от тебя не ожидал! Махнув на разгорячившегося юношу рукой, Андрей попросил сестру наконец-то сделать ход. Игра возобновилась, только теперь Вова злился не только на Женю, но и на всех игроков сразу. В дверь тихонько постучали. Пушкин вздохнул и, увидев, что никто из детей открывать не спешит, сам подошёл к незваному гостю. Им оказался Лермонтов. — Чего тебе, Миш? — поинтересовался Саша. — Там Михаил Евграфович вас через Жуковского искать собрался, и я решил, что вам нужно об этом знать. — Спасибо, Миша, — хлопнув коллегу по плечу, радостно сообщил Саша ученикам. — Ну всё, девочки, папочку опять зовут на эшафот, хотя, может быть даже вернусь живым. — Всегда так говорит, когда перед Жуком облажался, — заметил Женя. — Ага, — подхватила Дуня, — лишат его премии и пальчиком погрозят, что он у детей пиццу отбирал. — А может Жук наконец-то что-нибудь ему серьёзное сделает? — Ты сейчас серьёзно, Пьер, ты вообще видел, как он к Пушкину относится? Только что пылинки не сдувает, — усмехнулась Раскольникова. — А может за здоровье Саши выпить? — предложил Митя, ныряя куда-то к жениному рюкзаку и доставая оттуда алкоголь. — Хоть без водки, и на том спасибо, — рассматривая этикетки, пробубнил Чацкий. — Не беспокойся, Саша, всех здесь мама научила, что пить — это плохо, — заверил одноклассника Евгений. — А вот лично меня не успела, так что, Дима, плесни-ка мне вина сухого. — Я вам, Онегин, не бармен. — Бармен, не бармен, а всё равно уже проиграл, давай, работай! Дима возвёл глаза к потолку, но бутылку всё же открыл, причём пробкой от неё чуть не задело Вову, чем тот был глубоко оскорблён (хотя, куда уж больше-то?). — А давайте новогоднюю музыку включим? — Да ты заебал уже, Вов, — пригубив красный напиток, заметил Женя. — Ну раз заебал, тогда ночуешь сегодня на улице! — Граждане, меня тут выселяют, — воскликнул Онегин, — ну никуда не годится, граждане! — Иди в пизду Жень, вы с Вовой уже оба заебали, — наконец-то подал голос Родион, — идите и устраивайте свои концерты где-нибудь в другом месте, а то голова от вас болит. — Мне кажется, дорогой брат, что голова у тебя из-за Тимы Белорусских болит, — улыбнулась Дуня, услышав, что в спортивном зале по второму разу крутят «Незабудку». Раскольников вымученно кивнул. *** Спустя где-то час игроков осталось всего трое: Женя, Андрей и Дуня. Причём последняя явно уступала юношам в количестве денег и недвижимости, хотя старалась она сильно. Ей было даже немного грустно уступать этим «подлюгам» вот так вот. Выбывшие уже давно закончили с пиццей, разлили последние капли сухого вина и, переговариваясь, наблюдали за игрой. Почти всем здесь было ясно, что победа явно останется за Женей. — Может потом погулять сходим? — неуверенно предложил Митя, разглядывая хлопья снега на подоконнике. — Мы с Андреем бенгальские огни купили. — Поздно уже, — ответила Маша, сверяясь с часами, — да и куда мы пойдём, в лес? — Дело говоришь, — согласился Разумихин. Он ещё раз взглянул на танец крупных снежинок за окном, на бледную луну, которая осторожно освещала тяжёлые тучи и яркие окна большого зала. — С Рождеством, — пробормотал он, одиноко поднимая полупустой бокал. Никто его не услышал. Митя зачем-то вспомнил о маме и загрустил. Он представил, как она сидит в одиночестве напротив мутного стекла, крутит в руках спицы и тихонько плачет, наблюдая за снегом. Разумихин грустно улыбнулся. Ему не хватало её сейчас. Не хватало, чтобы просто посидеть в тишине, поговорить о детстве, вспомнить хорошее и банально наслаждаться обществом друг друга. Дмитрий слышал смех и громкие разговоры за своей спиной, шелест фанатиков и звон бокалов, он видел падающий снег и сияние спортивного зала, но ему казалось, что его здесь нет. Будто бы тело его осталось сидеть на подоконнике, а душа улетела куда-нибудь наверх, сплетаясь с душой его матери. Он чувствовал её, ощущал её грусть, будто бы они на минуту обменялись телами. Митя ощущал себя покинутым. Он даже чувствовал себя Родей, которого, казалось, никогда и не находили в этой незримой вышине. — Ты грустишь слишком заметно, — тихо сказала Маша, подсаживаясь на подоконник. — Правда? — Ага. Так люди грустят, когда им очень одиноко или они сильно переживают за других. — Мне одиноко, и я переживаю за других, — спустя пол минуты ответил Дима. — Мы похожи, — улыбнулась она, — я даже иногда пугаюсь, как сильно. Разумихин кивнул, вновь меланхолично обращая внимание на снег. Показалось, что Маша замолчала, но вдруг она неожиданного добавила. — Знаешь, грустить, это ведь не плохо, просто не надо брать это в привычку. — Почему? — Потому что, когда грустит один, вокруг него начинают грустить остальные. И так до бесконечности. Просто не останется никакого счастливого. Митя улыбнулся уже ярче. — И что, никакой радости на Новый год? — Никакой. — Тогда я прекращаю грустить, обещаю! — Пообещай это своему сердцу, — коснувшись его груди, ответила Маша. — Хочешь, я выйду с тобой на улицу, и мы зажжём бенгальские огни? — Но ты же не хотела? — Желания меняются. — она изящно соскользнула с края подоконника и подала Диме руку. На его губах уже сияла прежняя, ослепляющая улыбка. И от искорок в его глазах начинало сиять всё вокруг. Сказка, старая и добрая, с пёстрыми картинками и счастливым концом, обнимала за плечи двух молодых людей, совсем ещё юных, но безумно счастливых. Юноша держал за руку девушку, а Сказка сплетала воедино их души. Они грустили, но грустили вдвоём и как-то слишком дерзко, чтобы это называли грустью.