Хроника "10а"

На кухне зачем-то начал протекать кран. Вода громко стекала в ржавую от времени раковину, бежала по трубам и опять начинала капать в раковину. Сквозь старые, заляпанные каким-то жиром, окна дул ветер, норовя проскользнуть в щель между створкой форточки и дребезжащим стеклом. Ветер вздымал белый снег с подоконника и кружил его в сумеречной тишине. На кухне было холодно. Старый железный обогреватель сейчас стоял в комнате, и силы его совсем не хватало на коридор и кухню. Синим цветком горел газ. Слегка подрагивая и танцуя, он освещал маленькую керамическую плиту, раковину, заваленную грязной посудой, небольшой столик в углу с двумя табуретками и множество полочек со всякой всячиной. За столом сидел молодой человек. Получилось, что луна, вышедшая погостить ночью, освещала его спину и старую тетрадь, в которой он что-то сосредоточенно писал. Юноша был одет в какую-то шерстяную кофту, смешного вида треники, которые однако были очень тёплыми, и вязаные носки красного цвета. Его тёмные волосы живописно обрамляли широкую голову, подчёркивали грубые, но по-своему красивые, черты лица. Он кого-то ждал. Периодически юноша глядел на древние и какие-то кривые часы с кукушкой, а потом опять возвращался к своей тетради. Рядом стоял нетронутый и уже остывший чай, лежала ручка и горел экран старой «Нокиа». Часы пробили два ночи. Где-то вдалеке завыла собака, проехал грузовик и всё вновь затихло, только снег усилил свои странные пляски. В дверь нетвёрдо постучали. Сначала юноша сделал вид, что стука он не слышал, и только, когда тот повторился, он медленно, шаркая старыми тапочками, пошёл к двери. «Кто там?» — хрипло спросил юноша, даже не стараясь заглянуть в засаленный глазок. «Это Толя Мариенгоф, — послышался нервный и какой-то печальный ответ, — я Серёжу привёл».   Юноша вздохнул и открыл дверь, хмуро уставившись на ночных посетителей. На пороге стоял высокий и какой-то нескладный худой юноша, который придерживал своего светловолосого и явно пьяного друга. Друг что-то лопотал на известном только ему языке, размахивал руками и повторял нечто похожее на: «Опусти меня, Тося, Володя очень ревнив!» Бедный его спутник Мариенгоф крайне сконфуженно посмотрел на хозяина квартиры, как бы говоря ему: «Держите, моя роль в этом всём закончена». Однако вслух Мариенгоф произнёс совсем другое. — Извините, Владимир Владимирович, я не уследил, признаюсь, — тихо начал Толя под суровым взглядом хозяина. — Ладно, — махнул рукой человек, названный Владимиром, — клади в комнату на диван, — пропуская гостей за порог, ответил Владимир. Он захлопнул дверь и вздохнул несколько раз, успокаиваясь. Сценарий этот повторялся далеко не в первый раз, только приносили пьяного соседа разные его друзья, и Владимиру иногда казалось, что он заменял своему соседу-пьянице вытрезвитель. Толя, который уже сложил свою тяжёлую ношу на скрипучий диван, попытался незаметно улизнуть, но остался стоять с одним кроссовком в руках под суровым взглядом хозяина. — Чего пил? — Ну так, всего понемногу, — растерянно начал Анатолий. — Точнее, Мариенгоф, ему же завтра сессию закрывать, — сурово заметил Владимир. — Ну водки стопки три-четыре, потом пива чуть-чуть, может ещё чего, пока я уходил, — сжался Анатоль, навсегда говоря самому себе, что возвращать Есенина домой больше никогда в жизни не будет. — Ладно, можешь идти, у тебя же тоже сессия, — милостиво махнул рукой Маяковский, отворачиваясь от Анатоля. Тот и был таков, выскочил на мороз, даже не застегнув лёгкого пальто. Мариенгофа Маяковский не любил. Тот постоянно вертелся около Есенина, чего-то ему говорил, нервно смеялся, бегал туда-сюда и постоянно напрашивался в гости. Владимира это неимоверно раздражало. Он вообще любил жить тихо и спокойно, а Мариенгоф стремился это спокойствие нарушить своей нервозностью. «Ты не обижай Тосю, он тебя и так боится! — засмеялся в гостиной смехом пьяного человека белокурый товарищ Владимира — Сергей Есенин, — тебя, Володя, все боятся!» Маяковский на чужие выпады внимания не обратил, прошёл на кухню, поставил чайник и коснулся рукой своего больного горла. Сегодня Серёжа всё утро ему прожужжал, что давно не ходил на студенческие вечеринки, и так удачно именно сегодня какой-то его сокурсник отмечал свой День Рождения где-то в общаге на краю Петербурга. Есенин очень хотел пойти туда с Володей, но тот не вовремя подхватил простуду и остался лечиться дома. Сергея это очень расстроило, и он, видимо из-за этого, напился сильнее, чем планировал. Володя вздохнул, закипел чайник, и он поскорее отхлебнул кипятка прямо из носика, чтобы унять тупую боль в горле. Массируя кожу на шее, Маяковский налил себе чая, взял гранёный графин с ледяной водой и пошёл обратно в комнату. Есенин лежал на диване в одном белье, брюки валялись на полу под диваном, розовая толстовка свисала со стула, носки упали на изъеденное молью красное кресло. Володя вздохнул и кинул на Сергея клетчатый плед, чтобы тому было не так холодно. — Ты чего такой серьёзный, Володя, умер что ли кто? — засмеялся Есенин, тыча в Маяковского пальцем. — Да, — хрипло ответил юноша, — сосед у меня умер, а родился какой-то пьяница, — брезгливо продолжил он. — Злой ты, Володя, и дурак! — пробубнил Есенин, сворачиваясь в калачик. — Ну раз злой и дурак, значит трезветь будем, — ответил Владимир, беря в руку тяжёлый графин. Первая холодная струя забралась Есенину в волосы, прошлась по неровному пробору и стекла между глазами, заставляя тело покрыться мурашками. Студент вынес пытку стойко, даже не визжа, как в первые разы, только бубня что-то про злого Володю. Когда графин ополовинился, и Маяковский посчитал, что Есенину этого достаточно, Серёжа посильнее укутался пледом и задумался, что сегодня Маяковский ввёл себя как-то уж слишком щадяще, даже не прогнал его в ванную, чтобы полностью окатить холодным душем. Сквозь подступающий сон Сергей слышал, как Володя принёс огромный медный таз, даже, вроде бы, пожелал спокойной ночи и ушёл к себе на кухню. Есенин ещё какое-то время бессмысленно смотрел на тёмную стену с пыльным ковром, а потом его окутал своим  покрывалом милый Морфей, и Серёжа уснул, понимая, что уже совсем скоро проснётся от жуткой тошноты. Когда Есенин уснул, часы показывали три утра. Маяковский и впрямь вернулся на кухню, всё же включив там свет — луна уже успела спрятаться за тяжёлой тучей. Лампочка трепыхалась и нервно отбрасывала тени на стены кухни. Володя закурил, протяжно глядя на тёмную, даже мрачную Неву. Единственный диван уже был занят Есениным, и разложить его не представлялось более возможным. Владимир опустился на табуретку, открыл тетрадь и тяжело вздохнул. Профессор чётко сказал ему ещё во вторник, что ежели к следующей среде не будут сданы все долги, Владимира попросту отчислят. «Быть отчисленным из художественной академии» звучало настолько нелепо и глупо, что Володя сначала искренне потешался над этим, а потом задумался. После отчисления на последнем курсе ему пришлось бы искать где-нибудь работу, даже самую простую, каким-то образом умудряться оплачивать квартиру, что-то есть и как-то жить. Конечно, Володя понимал, что лучше уж домучить этот несчастный десяток невыполненных работ, но они не только не получались, но даже не представлялись в уме. В такие моменты сильнее всего хотелось послать всё к чертям. Володя вздохнул с всё-таки приступил к лёгкому наброску, надеясь, что к утру он хотя бы закончит одну картину. Стрелки часов медленно ползали по циферблату, где-то в комнате тошнило Есенина, завывал в трубах буйный ветер, гуляла красавица-зима. Штрих за штрихом рождалась на бумаге чуть небрежная, угловатая картина. Володя сидел сгорбившись, закинув ногу на ногу и держа в зубах стёрку, старательно штриховал обыкновенный графический натюрморт. Когда часы пробили шесть утра, Володя успел закончить картину. Лист был свёрнут и упакован в тубус, чтобы уже сегодня оказаться у профессора. Практически полностью сточенный карандаш примостился за ухом художника, который, растирая кожу своего больного горла, стоял на балконе и докуривал третью сигарету. За ночь на стекле появились новые морозные узоры, в картонной кормушке поселились новые пернатые жильцы, а Нева покрылась очередным слоем снега. Стоял туман. В нём, где-то в далеке прятался шпиль Петропавловской крепости, потерялась великая Аврора, даже растворился Дворцовый мост. Володя затушил сигарету и вернулся в квартиру — пришло время будить бедного Есенина.

***

Серёжа просыпался долго и мучительно. Сил открыть глаза у него попросту не было. Он чувствовал, как его язык во рту раздулся до небывалых размеров, высох и сушил нёбо. Хотелось пить. Воду пить. Маленькими каплями со лба стекал пот, дрожали пальцы рук, и подрагивали веки. Юноша долго лежал в полузабытье, пока чужая, тёплая рука в очередной раз тихонько не дотронулась до его плеча. С трудом открыв глаза, Сергей разглядел тусклый свет скрипучей люстры, тёмные очертания мебели и мелких вещей. Есенин вспомнил и вчерашний кутёж, и встречу с Пушкиным на Лиговском, и шуточную ссору с Володей. Одежда, разбросанная Серёжей ночью, аккуратно висела на спинке стула, тут же стоял стакан воды и лежала пара таблеток Аспирина. Студент скорее пригубил спасательную жидкость и запил таблетку. К нему будто бы вернулась жизнь. Стали слышны звуки машин, чириканье птиц, грохот посуды на кухне. Есенин взлохматил свою шевелюру и поспешил на кухню как был, в одном белье. Володя мыл посуду. Всё это он делал очень точно, плавно, даже эстетично. Непослушные волосы юноша заправил за уши, поверх выходной рубашки был накинут оранжевый фартук с какими-то фруктами. Длинные володины пальцы перебирали ложки, тёрли по аллюминию. Он что-то тихонько напевал себе под нос и даже улыбался. От всего его вида, от непривычной расслабленности лица веяло таким домашним уютом и таким спокойствием, что Есенин не мог кротко не улыбнуться в ответ. Он подошёл к любовнику со спины, обвил своими ладонями Маяковского и уткнулся носом в изгиб лопаток. Володя выключил воду и развернулся к Есенину. Брови Маяковского были нахмурены, а на лице не осталось и следа былой улыбки. Серёжа даже как-то сжался по этим суровым взглядом и виновато улыбнулся. Володя качнул головой, махнул рукой и вернулся к посуде. Молча. Абсолютно молча, даже не наругал. — Эй, Володя, ты чего? — осторожно начал Есенин. Маяковский включил воду сильнее. — Володя, я не умею читать мысли! Маяковский снял с крючка полосатое полотенце и аккуратно вытер им руки. Уголки его губ тронулись в злобной, даже нахальной улыбке. — Ну Володя, прекрати меня игнорировать, — заныл Есенин, повиснув на чужом плече. — Я не хотел, честно. —Ага, не хотел он, — наконец заговорил Маяковский, — ты же помнишь наш уговор? — Помню, — угрюмо кивнул Серёжа. — Ещё один такой раз, и я клянусь, домой ты не попадёшь. — Но Пушкин, — попытался оправдаться Сергей. — Мне насрать, что там Пушкин, пускай он тебя и содержит, — злобно выплюнул Володя и ушёл в комнату.

***

Разумеется, на первую пару Есенин опоздал. Он тихо прошмыгнул в аудиторию, когда их профессор философии уже заканчивал свою скучную речь, похожую на зыбучий песок. Почти вся группа находилась в состоянии сна, зевая, студенты изредка записывали за преподавателем какие-то термины. На верхних рядах царило некоторое оживление. Здесь сидели парни с факультета психологической педагогии. Настоящие индюки и педанты. Так как пара была сразу у нескольких факультетов, народу в аудитории был действительно много. Есенин прошмыгнул к месту у окна, где на парте лежал Мариенгоф. — Толя, привет, извини за вчера и Володю, — виновато начал Серёжа. — Ничего страшного, — отмахнулся Анатолий. — Он сегодня зайдёт за тобой? — Не знаю, — признался Есенин, — мы поссорились. — Сожалею. — Ей, — раздалось с противоположного ряда, — Барашек, подойди-ка! — Мне кажется, это тебя, — осторожно произнёс Мариенгоф. — Это Боря, я сейчас, — кивнул Серёжа. Борис Пастернак, недавно переведённый на их факультет, откуда-то знал Маяковского и частенько встречался с ним на выходных. Они ходили играть в бильярд. Это было некой традицией. Володя рассказывал, что с Борей они познакомились в здании Сбербанка совершенно случайно ещё три года назад. Пастернак тогда учился в десятом классе, а Маяковский только успел переехать в Петербург. Их можно было назвать приятелями, но ещё никак не закадычными друзьями. Они просто знали друг друга и были вполне этим довольны. — Мне звонил Володя и сказал за тобой присмотреть. — Ещё чего! — взвился Сергей. — Мне не пять лет, чтобы за мной присматривать! — Не кипишуй, воробушек, — миролюбиво протянул Пастернак, записывая за лектором какое-то определение. — Он теперь меня так при каждом встречном называет? — Не знаю, — пожал плечами юноша. — Он ещё сказал, чтоб ты после сессии пришёл на площадь Искусств. — Это зачем? — Я-то откуда знаю, моё дело — передать, — ответил Боря. Серёжа недовольно надулся и поскорее вернулся к заснувшему Мариенгофу. Честно закрыв сессию по анатомии (обязательному предмету) на твёрдую три, Серёжа был даже доволен собой. Он вообще слабо представлял, зачем ему, будущему учителю труда, необходима эта анатомия. Видимо, чтобы знать, какие клетки крови затянут порез, если какой-нибудь его ученик порежет палец лобзиком. Есенин быстренько накинул поверх чёрного растянутого свитера свою старую олимпийку и грустно вздохнул, заметив за окном снегопад. Самый настоящий, морозный и жгучий. Из-за такого хочется закутаться в тёплый шарф и поскорее убежать домой. Но нет же, Маяковскому вздумалось куда-то его вывести. Серёжа выскочил на мороз, засунув руки в карманы, а уши прикрыв белыми наушниками. Уже через тридцать минут автобус подъезжал к центру. Из-за снега город превратился в одну сплошную, гудящую и стонущую пробку. Юноша вышел за несколько остановок и решил пешком добежать до площади Искусств, тем более, что он знал, как можно было бы быстрее срезать путь. Питерский ветер метко и ловко хватался за прохожих, касался оголённых рук и щёк, шеи и щиколоток ног. Гнался за ними в переулках и угрожающе рассыпал на одежду горсти снега. Ветер свистел над Невой, гудел в трубах домов и дворах-колодцах. Есенин весь сжался, отворачивая лицо от колкого снега, который так и норовил попасть студенту за шиворот. На площади Искусств было довольно людно. Наверное, в Михайловском театре опять ставили какого-нибудь «Щелкунчика» или «Золушку». Володя ждал Сергея у жёлтой стены театра, со стороны Спаса на крови, под ярким фонарём. Юноша смахивал с волос снег и постоянно поправлял тёмный шарф. В правой руке была почти догоревшая сигарета. Иногда он стряхивал пепел на плитку и долго, отрывисто кашлял. — Володя, куда мы идём? — подбегая к юноше, начал разгневанный Есенин. Он уже успел порядком замёрзнуть и мечтал о чашке крепкого чая с лимоном. — Володя, я к тебе обращаюсь! — В Охотный ряд, — прохрипел Маяковский. — Зачем? — За ёлкой, тупая твоя голова, Новый Год же. Серёжа весь даже как-то опешил. У него с этой сессией и Пушкиным совсем вылетело из головы, что послезавтра уже тридцать первое декабря. — Но у нас же ничего не готово, ни игрушек нет, ни мишуры даже или дождика. Да чего уж там, у нас денег то нет, — расстроился Есенин, грустно улыбаясь. — У нас и праздника не будет, я даже о подарках не думал. — Оставить пессимизм, — приказал Владимир, — деньги есть, игрушки найдём где-нибудь, а праздник будет обязательно. — Правда, Володя? — с надеждой спросил Серёжа. — Правда. Но без водки, — осадил его Маяковский и, усмехнувшись, твёрдо зашагал в сторону Невского.

***

— Ты сейчас серьёзно, Маяковский? Она же жёлтая, а не зелёная! Хочешь Новый год с жёлтой ёлкой — пожалуйста, но тогда встречать будешь один! — Чего ты раскудахтолся то, как курица наседка, ей богу! — вздохнул Володя, осматривая оставшиеся, ещё не отвергнутые Есениным, ёлки. Их было уже немного. — Определись: то я у тебя курица, то воробушек. — Может эта, — кивнул на очередное дерево художник, не обращая внимания на язвительные замечания Есенины. — Ну кривая она, не видишь что ли? — А эта? — Эта облезлая! — Господи, Серёжа, давай ты сам всё выберешь, а я пока схожу за сигаретами, — предложил уставший Володя. — Вот всегда ты так, всю ответственность на меня. Ладно, иди за сигаретами своими, дымоход, — отмахнулся Есенин. — Не подскажите ещё раз, сколько вот эти, средние стоят, — обращаясь к продавцу, продолжил выбирать дальше.   Ёлку они всё же купили. Хотя Серёжа и говорил, что у неё макушка кривая, оба юноши остались вполне довольны покупкой. Есенин пообещал завтра утром съездить к Пушкину, попросить у того игрушек и пригласить его к ним. Маяковский сначала пытался убедить Серёжу, что звать Сашу — плохая идея, но это белокурое создание совершенно не хотело кого-нибудь слушать. Дома было тепло. На кухне опять синел газ, работал обогреватель и грелся чайник. В комнате стояла голая ёлка. От неё очень приятно пахло хвоёй. Этот новогодний запах пропитал старый ковёр, проник в старую вазу, сдул пыль с хрустальной люстры. Праздник стоял на пороге и вот-вот собирался постучать в дверь. Маяковский заканчивал картину по композиции, где изобразил крушение небольшого корвета посреди иссиня-чёрного моря. Пахло растворителем для масла, по всей скатерти пестрили кляксы от красок. Сам Володя был в белой майке и старых штанах, закинув ногу на ногу он заканчивал дорисовывать волны, придерживая одну из кистей зубами. Лицо его выражало сосредоточенность, брови были сдвинуты к переносице, нахмурены. Иногда он заходился в непрерывном приступе сухого кашля и растирал кожу на шее, так что там успело образоваться покраснение. Серёжа сидел напротив, наблюдал за чужой работой и ждал, когда закипит их дохлый чайник. Он знал, что не надо отвлекать Маяковского, когда тот работает с маслом. Володя терпеть не мог масло, хотя получалось у него, мягко говоря, замечательно. Есенин же шутил, что Володя оттого не любит масляных красок, что у них цены кусачие. Так оно, честно говоря, и было. — Достань сигареты из внутреннего кармана, — попросил Володя, ловко выхватывая изо рта кисточку и зажимая её между пальцами левой руки. — Куда тебе сигарету-то? Рук не хватит, — осадил его Есенин, заинтересовано поглядывая за чужими плавными движениями. — Найду куда, дай пожалуйста, а то лёгкие чешутся. — Лёгкие у тебя чешутся, потому что больной весь. — Отвали, — устало парировал Маяковский. Серёжа усмехнулся, но за сигаретами не пошёл. — Когда закончишь работать, выпьешь теплого чаю с мёдом и примешь микстуру, тогда и сигареты будут, — миролюбиво заверил художника Сергей. — Манипулятор. — А ты себя убиваешь! — Скажи это «Берёзке», — парировал Володя, наконец-то отрываясь от волн. — Один-один, — усмехнулся Серёжа, включая закипевший чайник. Володя добавил последнюю полутень на гребне самой большой волны и отложил кисточки, принимая чашку жаркого напитка от которого так явно пахло мёдом, что становилось понятно: Есенин добавил туда далеко не одну ложку.

***

— Володя, передай макушечку! — Но всё равно, как же родители? — продолжал стоять на своём Маяковский. — Какие родители? — Сашины родители, — рассерженно ответил он. — А что с ними не так? — не понимал Есенин. — Передай макушечку, пожалуйста! — Ну, они же приехали из Москвы, чтобы его увидеть, — протягивая Серёже игрушку, вздохнул Володя, — нехорошо как-то получится. — Ну вот что ты прицепился? Не хочется ему встречать с ними, и ладно, нет, ты продолжаешь ворчать! — Я вообще молчу, — прохрипел Маяковский, придерживая конец старой гирлянды, чтобы Серёжа мог обернуть её снизу ёлки. — Лучше бы мы меню набросали. — Какое меню, Володя, выпили и хватит! Маяковский скептически хмыкнул. — Пить у нас тоже нечего. Есенин рассерженно махнул рукой и чуть не уронил ёлку, задев её плечом. Володя рассмеялся, наблюдая за блондином. — Хватит ржать. Марш полоскать горло, — посоветовал ему Есенин, отряхивая свитер от колючих иголок. — Всё равно Саша один не придёт, — уже из кухни крикнул Володя. — Ну и ладно, полгорода тоже не притащит. — А вот это как знать, как знать. — Хватит паясничать, шутник, — улыбнулся Серёжа, включая гирлянду и с поистине детским взором наблюдая за переливами волшебных огоньков.

***

— Ну, Володя, ну, я чуть-чуть! — ныл на следующий день Серёжа, поглядывая на миску с готовым оливье. Маяковский уже несколько раз легонько бил его по пальцам, чтобы настырный юноша не воровал составные части салата. — Это на Новый год. — Но Новый год ещё не скоро, — поглядывая на часы, заметил Есенин, — давай хотя бы вино откроем! — Никакого вина, нам ещё крабовый салат резать, — отнимая у блондина стаканы, устало возразил Володя, — иди, достань столовые приборы и тарелки. — Принеси то, достань это, а я вам не домохозяйка! — Не кипишуй, воробушек, — усмехнулся брюнет, ловко украшая селёдку под шубой петрушкой и укропом. На Маяковском уже была праздничная белая рубашка, поверх которой был накинут всё тот же оранжевый фартук. Волосы с помощью розового ободка убраны с лица, чтобы не мешали своему владельцу готовить (в одиночку) праздничный стол. Повсюду пахло выпечкой, ещё бы, ведь Володя испёк свой фирменный абрикосовый пирог, запах которого успел пропитать не только кухню, но и всю их небольшую квартиру. На большом блюде были красиво разложены мандарины, бананы, виноград и яблоки. Серёжа уже успел украсть пару ягод винограда, за что несколько раз получил по затылку. Стояли салаты и ждали своей очереди холодец и шпроты. В общем гуляли молодые люди, как в последний раз. На Есенине всё ещё был растянутый свитер красного цвета, который он когда-то отобрал у Володи. «Он тебе всё равно мал!» — уверял своего любовника юноша и радостно кутался в мягкую ткань. Раздался звонок в дверь. — Серёжа, открой, у меня руки в кукурузе, — попросил Маяковский, напряженно глядя в сторону часов. Было только девять вечера, но, видимо, Пушкину пришло в голову припереться раньше положенного. — Девочки, здравстуйте, мои девочки! — радостно вскрикнул Саша, как только Сергей открыл ему дверь. Молодой Пушкин был похож на восьмое чудо света. Бесконечно привлекательный и обаятельный юноша, подобно смерчу, врывался в чужую жизнь и бесконечно крепко привязывали всех к себе. Александр, казалось, любил весь мир, и мир отвечал ему тем же. Саша любил смеяться и старался, чтобы этот смех радовался других, чтобы те тоже начинали смеяться. Саша Пушкин обожал жизнь и обожал каждый чёртов цветок и каждого жучка или другую какую тварь этого мира. — Саша, ты рано, — радостно воскликнул Серёжа, крепко обнимая друга за шею. — Осторожно, задушишь же! — рассмеялся Саша, протягивая блондина бутылку шампанского, какие-то дорогие конфеты и цветы. — Цветы Володе, это за то, что он согласился меня терпеть. — Умно, — раздалось с кухни. — А то, — озорно подмигнул Есенину Александр. — Ах, точно, совсем забыл! — шлёпнув себя по лбу, вспомнил о чём-то Саша. — Вань! — крикнул он за своё плечо. — Входи давай! На пороге появился немного уставший юноша, с тёмными, прямыми волосами. Он был одет просто, в руках держал тяжёлый пакет и вежливо улыбался хозяевам. В Иване Пущине прекрасно считались благоразумие и спокойствие. Был в нём тот стержень, та сила ума, которой иногда не хватало его лучшему другу — Пушкину. Они вместе учились в закрытом лицее для мальчиков, потом поступили в один университет, снимали одну квартиру на двоих. Казалось, они никогда не уставали друг от друга. Часами могли говорить обо всём подряд, совсем не замечая бег времени. Их объединяло прошлое, наслаждало настоящее и соединяло воедино будущее. — Ваня, Пущин, какими судьбами? — обрадовался Есенин, пожимая тому руку. С Иваном он познакомился где-то год назад, когда тот пришёл забирать из бара пьяного в говно Сашу. Есенин Ване нравился. За свою открытость наверное, за оптимизм, который он так часто видел у Пушкина. Да и просто с Есениным было приятно. — Да так, не смог отказать Саше, — улыбнулся Ваня. — Тут вот подарки, — указывая на пакеты, сказал он. — Это позже. Володя, — закричал Есенин, — иди хотя бы поздоровайся! Маяковский вышел к гостям, на ходу  снимая фартук и поправляя рукава рубашки. — С Наступающим! — радостно обнимая Маяковского, закричал Саша. — А теперь давайте выпьем! Все рассмеялись, поддерживая Александра. Маяковский вместе с Пущиным принесли в комнату стол, застелили его белоснежной скатертью и заставили едой. Саша поскорее разлил шампанское, и всё чокнулись бокалами, провожая старый год. Комната наполнилась смехом, стуком вилок о дно тарелок, грохотом первых салютов. Сквозь тёмное окно видно было яркий шпиль Адмиралтейства и Петропавловскую крепость, Дворцовый мост и Неву. Весь город будто бы осветился радостью людей, обрёл какой-то свой неповторимый новогодний шарм. И в каждом доме, в каждой маленькой квартирке сейчас сидели люди и просто радовались жизни. На тёплую землю осторожно упали первые снежинки. Сначала они растаяли, а потом всё новые и новые их неповторимые сёстры стали устилать мостовые набережной, главных улиц и тёмный переулков. Светились армады фейерверков, блестели искры бенгальских огней. Под милые звуки «Иронии судьбы» раздавались новые тосты и новые поздравления. Пробили куранты. За столом все как-то чересчур засуетились, Саша поскорее налил в бокалы шампанского и, подняв свой, громко и даже слишком торжественно произнёс: «С Новым годом!» — Ура! — закричал Серёжа, чокаясь по очереди с каждым за этим чудесным столом. Есенин осторожно поглядел на Володю, который сидел прямо напротив, и мягко ему улыбнулся. Не обращая внимание на орущего Пушкина и чересчур спокойного Ваню, Серёжа нагнулся к Маяковскому и тихонько спросил: «Можно тебя поцеловать?» Есенин не смог описать те чувства радости и восторга, которые он ощутил, когда увидел чуть заметный кивок в ответ. Мягкие и тёплые губы Есенина жадно впились в холодные и потрескавшиеся губы Маяковского. Серёжа цеплялся за поцелуй, как утопающий за соломинку, как будто другого бы шанса у него просто не было. Они целовались долго и влажно, даже не умело, будто они никогда этого не делали. И под последний, двенадцатый бой часов они наконец-то отстранились друг от друга, пьяно и удивлённо поглядывая друг другу в глаза. — Я люблю тебя, — шепнул Володя, поднимая бокал и подмигивая оторопевшему Сергею. Наступил новый, ещё незнакомый, две тысячи восьмой год, год белый мыши, как свежий снег за их питерским окном.