Хроника "10а"

За неделю до Нового года снег бесследно исчез. Не совсем уж, конечно, бесследно: грязные лужи, которыми были утыканы тротуары, портили и пейзаж, и праздничное настроение. Впрочем, Вову Ленского это не останавливало ничуть, и сейчас он радостно перешагивал (или перепрыгивал) лужи, подёрнувшиеся тонкой корочкой льда. Вдруг, остановившись, юноша задрал голову и невольно приоткрыл рот. Тридцать первого декабря пошёл снег. — Ну, чего ты туда уставился, как дурачок? — подойдя к нему, Онегин хмыкнул, смерив взглядом парня. — Впрочем, почему «как»… — Жень, иди ты к чёрту, — фыркнул Ленский и, ткнув собеседника локтём в бок, продолжил свой путь, пряча лицо в шарфе. Прямо по курсу находился двухэтажный частный домик с тёмной крышей, обитый светлым сайдингом, к которому они как раз и держали путь. Дом этот ограждал досчатый не глухой забор, сквозь который были видны невысокие яблони и кусты сирени. Над крыльцом мигала гирлянда и висела веточка омелы — в лучших европейских традциях. На входной двери красовался венок. Одним словом, этот домик был будто вырван из туристического буклета-путеводителя по Германии: он совершенно отличался от соседних домов, казался каким-то сказочным и совершенно точно был невероятно уютным. Это был дом семьи Ленских. Вова, гремя ключами и переминаясь с ноги на ногу, дрожащими от холода, покрасневшими пальцами, с третьей попытки таки открыл калитку. Тут же навстречу ему бросилась красивая, белоснежная и очень пушистая собака, радостно вилявшая хвостом и без устали кружившая вокруг своего хозяина, высунув розовый язык. Рассмеявшись, Вова раскрыл руки, позволяя собаке наброситься на него с приветственными «объятиями». Он радостно смотрел в её голубые глаза, почёсывая за стоявшим ушком и нашёптывая всевозможные ласковые слова. Они не виделись всего день, а уже безумно соскучились друг по другу. Впрочем, обмен нежностями был прерван тактичным покашливанием Онегина, напомнившего парню о своём существовании. Поцеловав свою подругу последний раз в широкий лоб, Ленский выпрямился и наконец-то направился к двери. — Я скоро тебя ревновать к собаке начну, — цокнул языком Евгений, готовый уже войти в тёплый дом, но резко остановившийся: Вова вдруг затормозил, встав перед самым входом. — Жень, — он лукаво улыбнулся, смотря на юношу из-под ресниц и осторожно указывая пальцем наверх. Онегин поднял взгляд и увидел причину торжества — омелу. — Ты собаку только что целовал, даже не вздумай! — Женя уже было брезгливо поморщился, но Вова слушать его не стал, приподнялся на цыпочках и, обхватив его лицо ладонями, мягко поцеловал в приоткрые губы, зажмуриваясь. Быстро отстранившись, Ленский улыбнулся и моментально юркнул в помещение. Онегину же оставалось только развести руками с мыслью «и что с ним поделаешь?»

***

— Да не переживай ты так, боже мой, — Ленский фыркнул, смотря на то, как Онегин нервно поправлял галстук перед зеркалом. — Вы уже знакомы, и мама с папой очень любят тебя. Можно было и не наряжаться. Евгений бросил недовольный взгляд на непрерывно улыбавшегося последний час Вову. Тот сидел на краешке своей кровати, уперевшись ладонями в седушку между коленей и немного покачиваясь. — Иди ты нахуй, Вов! Был бы на моём месте — волновался бы ещё больше, — Женя фыркнул и, одёрнув жилет, уселся возле Ленского, задумчиво уставившись в одну точку. Владимир осмотрел парня и, немного подумав, резко подался вперёд, обнял того за плечи, роняя на кровать. Впрочем, Жене, с сожалением подумавшему о вновь сбившейся одежде, даже возражать почему-то лень стало: он лишь подтянул ноги поудобнее, расслабляя спину и закрывая глаза. Ленский что-то пробубнил под боком, утыкаясь в его плечо и сжимая его в объятиях лишь сильнее. В ответ на это Онегин положил одну руку на спину Вовы, поворачиваясь к тому лицом, и погладил того, осторожно проводя пальцами по позвоночнику, очерчивая лопатки. Блаженно улыбающийся Ленский только приподнялся на локте, потянувшись к губам Жени, как вдруг раздался оглушительный дверной звонок. — Блять, — ругнулся он, спрыгивая с постели и слетая по лестнице вниз, подбегая к входной двери, открывая её перед собственными родителями. Женя, поправляя в сотый, кажется, раз свой жилет, неспешно направился следом. Как только в дом вошли два этих человека, помещение тут же наполнилось ароматом мандаринов, шоколада, мороза и совершенно детского восторга от предвкушения праздника и волшебства, которым сию секундно же заражались все присутствующие. Вова Ленский пошёл в своих родителей, переняв этот нескончаемый оптимизм, искренность и жизнелюбие. — Вова, ну-ка не тормози, принимай пакеты! — смеясь, Елизавета Семёновна протянула сыну две тяжёлые сумки, доверху набитые продуктами. — Женя, привет! Не думала, что ты придёшь так рано, но это хорошо, что ты уже здесь, — она тепло улыбнулась Евгению, отбиравшему тяжёлую ношу у парня. — Здравствуйте, — улыбнувшись в ответ, Онегин пожал руку вначале ей, а затем и мужчине, который только сейчас поставил на пол оставшиеся два пакета и захлопнул входную дверь. — Приветствую, Евгений, рад тебя видеть! — поправив на носу очки, он улыбнулся. Роман Алексеевич — папа Вовы — был человеком добрым и мягким, но уверенным и увлечённым: он преподавал историю в одном из престижных питерских высших учебных заведений. Это был высокий, но худощавый человек пятидесяти лет с аккуратной «испанской» бородкой, чёрные, как смоль, волосы которого лишь едва тронула седина. Взгляд его всегда был осторожным и почти рассеяным, а руки напротив — твёрдыми, жилистыми, будто принадлежали они не профессору истории, а лесорубу. Мама же Вовы была невысокой, пухленькой, но энергичной женщиной с волнистыми волосами, спадавшими до плеч (в этом сын однозначно пошёл в неё) с уверенным, живым взглядом тёмных глаз. Рядом с ней — хочешь ты того или нет — оживал каждый, запасу сил и энергии этой женщины может позавидовать любой. По образованию медсестра, она не работала по профессии, но занималась любимым делом — кулинарией, — пекла торты на заказ и была вполне довольна своей жизнью. Сыну они оба посвящали себя без остатка — Вова был единственным, действительно желанным и долгожданным ребёнком, перенявшим от обоих родителей всё самое лучшее, он в полной мере ощутил их любовь и безумно любил в ответ. В их семье царило безраничное доверие: Вова посвящал родителей во все свои радости и переживания, делился проблемами и собственным творчеством, совершенно искренне рассказывал обо всём, не боясь осуждения. Он знал, что родители всегда будут на его стороне. Что они примут его таким, какой он есть. И они принимали, и не просто принимали, а любили Вову таким, какой он есть. О его влюблённости, переросшей в отношения с Евгением они знали с самого начала, переживали, поддерживали, болели и радовались за своего сына.

***

— Жень, отбери у него ножик, пока он не поранился, а, — Елизавета закатила глаза, посмотрев на сына, пытавшегося нарезать овощи для салата. — Вов, почисти лучше яйца, это менее травмоопасно. — Ну мам! — тот было попытлся возмутиться, но ему уже всунули миску с варёными яйцами. — И ты туда же, — он насупился, посмотрев на пожавшего плечами Евгения. После минутного молчания, женщина вновь заговорила: — А вы сразу после полуночи ведь к тебе, Жень, планируете? — Ну, не прям сразу, — Онегин улыбнулся своим мыслям, — Час-два ещё здесь точно посидим, я думаю. — Это хорошо. Только, Вов, напиши мне утром, когда вы там проснётесь, ладно? Я уж не буду вам названивать, отвлекать от чего-нибудь… Я же все понимаю! Онегин звонко рассмеялся, Ленский всыпыхнул. — Мам! — Да не отпирайся ты, боже мой! — Елизавета тепло улыбнулась, посмотрев на такого счастливого, любимого и любящего Вову. Вот и она тоже была счастлива. Кухня наполнилась звуками постукивающих ножей, шуршарием яичной скорлупы и напряжённым посапыванием Вовы. Женя нарушил молчание: — Ты с таким серьёзным видом на экзамене по матеше не сидел, ты… — Да ты постоянно это говоришь! — Потому что ты где угодно сидишь серьёзнее, чем тогда на огэ. — Тебе напомнить, как ты русский писал? Обменявшись колючими взглядами, они отвернулись друг от друга, но уже через секунду оба прыснули. — Дурак же ты, Женя, — смеясь, Ленский потянулся к крабовым палочкам, которые как раз нарезал Онегин. — Могу сказать то же самое, — фыркнув, Евгений шлёпнул юношу по тыльным сторонам ладошек. Елизавета Семёновна негромко смеялась, то и дело оборачиваясь и благосклонно глядя на этих бесконечно влюблённых друг в друга юношей. — Жень, а чего ты как не родной-то? Переодень лучше костюм, пока не запачкал. Там у Вовы в комнате твой свитер оставался, он его, конечно, поносил немножко, но, думаю, это не страшно… — Мам! — Ленский подскочил, как ужаленный. — Спасибо, Елизавета Семёновна, я правда пойду переоденусь. И буду знать, кто мой свитер спёр. — Я не спёр, ты сам оставил! — Вова умоляюще посмотрел на ехидно улыбавшегося Евгения, перевёл взгляд на маму, но, не найдя и там поддержки, сел обратно, насупившись. — Да не пыхти ты так, — вернувшийся Женя пострепал юношу по чёрным кудрям. — Я тебе такой же свитер найду. — Не надо мне. Онегин глубоко вздохнул, осматривая надувшегося Ленского и сдерживая смех. — Свой отдам, не обижайся только. Тот посмотрел на парня и согласно фыркнул. Через час все салаты уже были готовы, а шаловливые ручки Вовы — отбиты, и наконец-то, стол, покрытый белоснежной скатертью, был заставлен всеми закусками. Пока Ленский младший молча и скурпулёзно раскладывал по блюду яблоки, виноград и, конечно же, мандарины, Евгений расставлял бокалы и беседовал со старшим Ленским. Они уже успели обменяться мнениями по поводу экономического положения в стране и мире, экологических проблем, прошедшего чемпионата по футболу и остались вполне довольны беседой и друг другом. — Жень, приходи ты к нам почаще, — Роман похлопал по плечу юношу, севшего рядом на диван. — Вов, тебя это вообще-то касается! С твоим молодым человеком так приятно беседовать, а ты его от нас прячешь. — Никого я не прячу, — парень фыркнул и упал на диван подле Онегина, положив голову на его плечо и задумчиво оглядев стол. Одним резким движением он таки украл кусочек колбаски с тарелки, на которой всё было разложено в строгой системе. — Вот жук! — Елизавета вошла в гостиную и рассмеялась. — И на секунду отлучиться нельзя. — Ивжвините, — быстро жуя колбасу, будто боясь, что отнимут, проговорил Вова.

***

Телевизор тихо играл в углу комнаты, но на него никто даже не смотрел, да и по тому, как щедро он был завешен мишурой, можно было весьма успешно предположить, что его здесь в принципе включают не часто. В другом углу разноцветными огоньками мерцала ёлка, вся увешанная красными и золотыми шарами. Судя по тому, что на ней не было ни единого пустого места, главным по части украшений в этом доме однозначно был Вова. Шкафы были увешаны мишурой, на всех окнах сверкали гирлянды, а под люстрами крутились шарики. Кажется, везде, где только могло висеть хоть что-то, это что-то висело. На столе, между тарелок, бокалов и салатников были разложены шишки. В воздухе витал запах мандаринов и корицы. Всё здесь было пропитано бесконечным счастьем. По одну сторону стола сидели родители Вовы, по другую же — сам Вова с Женей. Все четверо рассказывали истории из жизни, смеялись, чокались бокалами и бесконечно желали друг другу счастья, всё это даже почти дошло до рассматртвания детских фотокарточек Вовы, но после его бурного протеста, от этой идеи отказались (не без многочисленных подтруниваний над мальчиком, разумеется). Как раз в тот момент, когда Женя пополам сгибался от хохота, а безудержно смеявшийся Вова буквально лежал на юноше, раздался бой Курантов. — С Новым годом! — мама Владимира, захлопав в ладоши, встала, поднимая бокал с шампанским, которое как раз разлил Роман Алексеевич на всех четверых.  — Чёрт, бумажки с желаниями сжечь же надо! — воскликнул Вова, подпаливая от жениной зажигалки кончик листочка, который на мгновеление вспыхнул, а вскоре и вовсе рассыпался пеплом прямо в бокал. Своё желание Онегин сжигал не так суетно, задумчиво даже. — С Новым годом! — вскочивший со своего места Вова, поднял бокал, тут же чокнувшись со своей мамой. Как только поднялся Евгений, комната окончательно наполнилась звоном бокалов, смехом и радостным криком (Вова переисполнялся эмоций и совершенно не мог сдерживать этого). Залпом выпив шампанское, он на секунду сморщился, отставил бокал, а затем рассмеялся и обнял Женю обеими руками. На двенадцатый бой курантов Ленский быстро поцеловал Онегина в уголок губ, раскраснелся и спрятал лицо, уткнувшись в чужую шею. С родительской стороны раздались бурные апплодисменты, смех и бесконечные поздравления, тонувшие во всём этом великолепии звона счастья, наполнившего этот дом. Женя Онегин был впервые за последнее десятилетие счастлив в новогоднюю ночь. И сейчас он понимал, что всё это было не зря, если привело его сюда, в этот дом, к этим людям, к этому бесконечному счастью. — С Новым годом! — продолжая одной рукой обнимать за плечи Вову, он осмотрел в начале этого юношу, а затем и его родителей. — Спасибо вам, вам всем огромное. Не буду лукавить: если год пройдёт вот так, как я его встретил, мне ничего на свете больше не нужно. Спасибо, правда спасибо, я вас всех так люблю, вы и не представяете! — он улыбнулся. В уголках глаз Елизаветы Ленской собрались сверкающие кристаллики-слезинки. — Женя, мой мальчик! — она сошла со своего места и сжала в объятиях обоих юношей. Роман Ленский тут же подошёл к ним, обняв своими большими тёплыми руками всё своё семейство, частью которого все они уже признали Женю Онегина, который сейчас стоял и едва не плакал. От счастья, разумеется. Следующий час они рассказывали о планах на наступивший год, постоянно срываясь на нескончаемые рассказы и шутки, пили шампанское и продолжали желать друг другу всего самого наилучшего. Подарили подарки. Свои коробочки (от родителей и самого Вовы, не устававшего улыбаться и блаженно рассматривать его) Женя оставил здесь, отнёс только в комнату Владимира: всё равно он сюда скоро обязательно вернётся. В третьем часу Женя и Вова удалились. Родители последнего не хотели отпускать их долго, прощались они чуть ли не четверть часа, но в итоге юноши, смеясь и чуть-чуть пошатываясь от выпитого алкоголя, вывалились на мороз. Как только дверь за ними захлопнулась, они замерли на крыльце, оставшись наедине друг с другом в кромешной темноте. Их горячее дыхание сейчас обращалось в пар: на улице заметно похолодало. Вова резко повернулся к Жене, смотря на него помутнёнными глазами. — Пожалуйста, — выдохнул перевозбуждённый Ленский, дрожавший не понятно, отчего, и не понятно, к кому обращаясь. Онегин понял бы всё и без этих слов. Он наклонился к юноше, одной рукой прижал того за талию к себе, сделав с ним пару непроизвольных шажков, а пальцы другой сжал на чужом затылке. Женя приблизился к лицу Вовы так, что между ними оставалась буквально пара милиметров, так, что они чувствовали не только обжигающее дыхание друг друга, но и биение сердца. Вова что-то залопотал, смутившись от такой долгой близости с Евгением, который бессовестно растягивал момент и всё никак не переводил это во что-то большее и чертовски желанное, Онегин не закрывал глаз, в упор не просто смотря на Ленского, а бесстыдно рассматривая его. Наконец, пытливый взгляд Жени скользнул ниже, на бессильно приоткрытые губы Вовы. Евгений что-то неразборчиво прохрипел и резко сократил расстояние между ними, впиваясь поцелуем в губы Ленского. Взрыв чувств, разбивший в дребезги остатки здравого рассудка Владимира, будто вырвался наружу. На небе засверкали, загрохотали, рассыпаясь в тысячи разноцветных искр, фейерверки. Под этим сверкающим апогеем восторга целовались два до смерти влюблённых юноши. До квартиры Онегина на Невском проспекте они доехали быстро, даже в каком-то полузабытье. Почти не разговаривая, они ехали в такси, оглаживая колени друг друга, держась за руки, изредка наклоняясь и молча дыша в шеи друг друга. Взаимная влюблённость, однажды вспыхнувшая между ними, стремительно перерастала в настоящую любовь, крепнувшую с каждым днём и разпалявшуюся сейчас ещё и во влечение. Однако, выйдя на мороз, они оба будто протрезвели, посмотрели друг на друга и рассмеялись. Как бы они ни были влюблены, заявлять об этом вот так открыто, всему миру, было непривычно и странно даже для них. На центральном проспекте Петербурга народу было много и в новогоднюю ночь. — Ты тоже у меня не впервые, не ломайся, — злорадно усмехнулся Евгений, глядя на замявшегося у дверей Ленского. Тот в ответ лишь фыркнул и, сняв обувь, почти по-хозяйски шагнул вглубь квартиры. Онегин пожал плечами и направился на кухню, параллельно включая по пути гирлянды и торшеры, игнорируя верхний свет. Вова одобрительно хмыкнул и последовал вслед за хозяином. — Ты будешь? — выставляя бутылку вина на чёрную барную стойку, подсвечиваемую лишь фиолетовой светодиодной лентой, поинтересовался Евгений. Немного подумав, Ленский махнул рукой, кивнув, хитро улыбнулся и подошёл к Онегину, опираясь локтями на противоположную часть стойки. — От вина ведь в сон клонит, да? — Ага, — Женя протянул юноше, с грехом пополам забравшемуся на высокий барный стул, бокал, полный исчерна-красного напитка. — С Новым годом? — С Новым годом! После дружного тихого звона бокалов, они осушили их слишком быстро, совершенно  неграмотно и почти нервно, что тому же Онегину было совершенно непростительно. Ленскому же плевать: оставив пустую посуду, он потянулся к Евгению, обхватывая его лицо ладонями, быстро приближаясь и опаляя его жарким дыханием. — Можно? — он внезапно остановился. — Не задавай глупых вопросов, — шикнул Женя, кладя руки на талию Владимира, делая шаг вперёд и прижимая того к себе вплотную. Онегин наконец-то целовал первым: не перехватывал инициативу, а тут же брал её в свои руки. То ли алкоголь так скоро повлиял на его рассудок, то ли новогодняя ночь действительно волшебна: тот же Ленский сейчас был на седьмом небе от счастья, верил во все приметы и чудеса. Стараясь прижаться как можно ближе к Евгению, юноша принимал чужие ласки, стараясь продлить эти мгновения неземного удовольствия, задыхаясь, но не прекращая поцелуев. Вова дома у Жени был действительно далеко не впервые, а потому решительно отстранился и почти по-хозяйски утянул Онегина за руку в другую комнату. Наконец, они оказались во второй гостиной, служившей так же и библиотекой Евгения. Жилплощадь Онегиных представляла собой две совмещённых соседних квартиры, а потому здесь было две гостиные, ванные и так далее по комплектации квартир в центре Петербурга. Сейчас Ленский уводил Евгения в их любимую половинку дома, самую уютную. Здесь было по-семейному тепло, чувствовалось что-то совершенно необъяснимое, но невероятно приятное и хорошее. Впрочем, одна спальня здесь всегда запиралсь на ключ, и никто кроме Евгения туда не входил. Ёлку здесь они украшали тоже вместе, вдвоём: отец Евгения уехал за границу ещё несколько недель назад и не был в курсе того, что его дом привратился в настоящую новогоднюю сказку. Вова включил гирлянду, почти упал, садясь на диван, и похлопал рядом, приглашая парня сесть рядом. — Ну давай хоть итоги подведём что ли, — Ленский улыбнулся, смотря на Онегина, разливавшего вино, — Алкаш. — Сейчас тебе воду из-под крана налью вместо итальянского вина, договоришься у меня, — Женя фыркнул, но бокал Владимиру протянул. Тот лишь благодарно кивнул. — Я вот научился не только стихи писать, но и прозу, — Ленский отпил полусладкий напиток и продолжил рассматривать багряную жидкость. — Не знаю. Во Францию съездил. — Трижды. — Сомневаюсь, что это можно назвать настоящим достижением, — Евгений понуро хмыкнул, залпом опустошая бокал. — Я, если подумать, ничего особо и не сделал… — Жень! — Вова осуждающе посмотрел на собеседника. — Не надо так, милый. — Как ты меня назвал? — Онегин аж поперхнулся. Глубоко вздохнув, Ленский закатил глаза и отставил бокал. — Дурак ты. Так и назвал, — перекинув одну ногу, юноша в одно резкое движение уселся на коленях Евгения, скользнул тёплыми ладонями по чужим плечам. — Встречаться мы начали. Ты, конечно, меня полтора года френдзонил, но как без тебя сейчас жить — не представляю. Хороший ты, Женя, и я очень сильно тебя люблю. Евгений неожиданно даже для себя покраснел, посмотрел в чуть прикрытые, но такие нежные глаза Вовы и ещё больше смутился. Резко ему вспомнился прошлый год, и аж тошно стало. Мотнув головой, Онегин избавился от наваждения и улыбнулся Владимиру в ответ. Сейчас он не тот Евгений, которым он был ещё год назад. А изменил его этот мальчик, прямо сейчас сидящий у него на коленях и огаживающий его шею. — Я тоже тебя люблю. Милый, — на эти слова Жени Вова фыркнул, зажмурился и быстро поцеловал того в губы. Целуя Ленского, Онегин гладил того по спине, очерчивая сведённые к центру лопатки, позвонки, рёбра. С каждой секундой поцелуи становились всё настойчивее, оба юноши тонули в них, захлёбывались, задыхались — воздуха не хватало обоим, однако никто не хотел останавливаться. В другую комнату они перебрались бездумно, пьяно целуясь, спотыкаясь, прижимая друг друга к стенам, натыкаясь на них, на двери, углы. До спальни Евгения они не дошли. Как всегда. Упал Владимир на большое, обитое чёрной кожей кресло. Это была вторая гостиная — холодная, строгая, но возбуждавшая своей запретностью особый интерес к утехам именно в ней. По пути Евгений успел включить торшер у входа в комнату. Они не запирали двери и не заштортвали окна: оба юноши знали, что сегодня ночью эта квартира принадлежит только им двоим. Ленский шептал на выдохе имя Онегина, цеплялся руками за него, стараясь прижаться к юноше каждым миллиметром тела. Евгений же упёрся локтями в спинку кресла, вклинившись между ног Владимира, и терзал поцелуями и без того уже покрасневшие, пухлые губы, бессильно открытые. Ленский уже отдался Евгению без остатка. Холодная ладонь Онегина, скользнувшая под красный рождественский свитер, выбила из груди Вовы первый сдавленный полувздох-полустон. Случайно царапнувший по чужой шее Ленский заставил Женю угрожающе рыкуть. Примерно в этот момент целоваться Евгению надоело. Оторвавшись от чужих губ, он окинул взглядом покрасневшего до кончиков ушей Вову. «Хороший какой», — он мягко улыбнулся, а Ленский, обнаруживший, что его нагло рассматривают, фыркнул и отвернулся. — Да ладно тебе, — Женя шепнул это на ухо дрожащему Владимиру и скользнул ниже. Стянув с разгорячённого Ленского свитер, Женя принялся выцеловывать его ярёмную ямочку, ключицы, одной рукой гладить по впалому животу, а другой приобнимать юношу под изогнувшейся спиной. На шее Владимира багровыми цветами распускались пятнышки засосов, а из его груди с каждым мгновением вырывалось всё больше стонов, становившихся всё громче и развязнее. Наконец, Вова взял инициативу в свои руки. Схватившись ладонями за шею Онегина и подтягивая того к себе, он ещё раз поцеловал мягкие губы. Ленский целовал всегда неумело, но с таким чувством, что Женя прощал ему и исцарапанную спину, и синяки на ногах. Своё собственничество Владимир сейчас перестал скрывать, оттягивая горло чужого зелёного свитера и выцеловывая шею, на которой всё ощутимее пульсировала вена. Кусая кожу, а затем влажно целуя красные пятна, Ленский оставлял засосы, которые явно не сойдут ни через день, ни через два. Вова целовал Евгения во время прелюдий далеко не впервые, но волновался всё равно ужасно, боясь, что Онегин сочтёт него неопытным и смешным. Вова старался. А Жене всё нравилось.