Хроника "10а"

Привокзальная площадь постепенно наполнялась людьми. Хоть и был уже поздний вечер, пассажиры всё приходили и приходили, таща за собой громоздкие чемоданы, сумки, закинутые на плечи, коляски, в конце концов, маленьких детей, надрывно кричавших и плакавших. В потоке толпы, которая была готова с минуты на минуту утянуть в неизвестном направлении молодого человека, стоял, зябло переминаясь с ноги на ногу и периодически поглядывая на экран смартфона, Александр Пушкин. — Володь, ну, вы-то где? — в очередной раз позвонив другу, начал ныть он. — Я тут пришёл слишком рано, замёрз уже весь, и мне смертельно скучно. Приезжайте уже! Сбросив звонок, Пушкин тяжело вздохнул, но тут же закашлялся, поперхнувшись холодным воздухом. Поёжившись, он оглянулся ещё раз. Поездку в Москву на несколько дней десятый класс уже очень давно выпрашивал у него, сам же учитель ещё с сентября приставал к Жуковскому, чтобы тот отпустил их. Наконец, согласие было получено. Сопровождающими были назначены молодые учителя, которые ладили лучше всего друг с другом и имели лучший контакт с детьми: Пушкин (разумеется, в первую очередь, как классный руководитель), Маяковский и Есенин. За последних двух Александр лично просил у директора. — Удивительно, что ты вообще на нужный вокзал пришёл, — вместо приветствия произнёс Сергей, протягивая Пушкину ладонь для рукопожатия. — Фу, какой ты, — литератор почти обиженно фыркнул, но руку пожал. — А что я могу сделать, если ты у нас кретин. Топографический. — Ой, Есенин, иди ты… к чёрту! Я их тут в свет вывожу, а они ещё и обзываются. — Попрошу не обобщать! — кашлянул, напоминая о себе, Маяковский. Поздоровавшись с Сашей ещё раз, он сжал есенинское плечо, сдерживая чужой пыл. — Ну бля, Саш, чего ты… — В моём доме попрошу не выражаться, — Володя закатил глаза, складывая руки на груди. — Кто как обзывается — тот сам так называется! — показав Есенину кончик языка, Пушкин насупился и отвернулся. Серёжа точно что-то ответил бы (не факт, что достаточно цензурно, но всё же), но к компании молодых учителей вырулил с чемоданом в руке Чацкий. — Здравствуйте! — улыбнувшись преподавателям, он посмотрел на наручные часы. — Впрочем, я, кажется, рано… — Рано — не поздно, — Пушкин улыбнулся юноше в ответ. — Не знаешь, как там остальные? Парень пожал плечами, но тут внезапно неподалёку раздался очень характерный грохот, а люди начали стремительно расступаться, ругаясь и осуждающе смотря на школьников. — Поберегись! — с оглушительным криком к ним четверым подлетел Коля Ростов, кативший вслед за собой чемодан, колёсики которого, угрожая отвалиться, неровно дребезжали по мостовой. — Так нечестно, у тебя чемодан легче! — после него к собравшимся подбежал и Вова Ленский, едва успевший затормозить перед грозной фигурой Маяковского. — Я тебе не Долохов, чтобы так жульничать, — фыркнул Николай. — Умей проигрывать, детка! — Тоже мне, — подошедший вслед за ними Онегин недовольно нахмурился, становясь позади Ленского и смотря на Ростова. — Как дети малые, ей-богу. Наконец, эта троица решила обратить внимание и на учителей: — Здравствуйте! — почти в один голос воскликнули Вова и Коля, а вслед за ними и Женя. Пока обступившая компанию толпа с интересом рассматривала их, классный руководитель, игнорируя весьма эпатажное появления своих учеников, заговорил с ними. — Коль, а где сестру-то потерял? — умилённо смотря на мальчиков, словно на собственных детей, поинтересовался Пушкин. — А она с Олей уже встретилась, они за кофе пошли, — Ростов махнул рукой в сторону предполагаемой кофейни. Ленский, всё ещё тяжело дыша после гонки с чемоданами в качестве утяжелителей, развернул свой багаж и уселся прямо на него, выдвигая ручку и опираясь на неё локтями. Выдыхая густой пар, он поправлял выбившиеся из-под шапки кудри. Женя подошёл к нему, кладя руки на макушку юноши и облокачиваясь на него. — Имей совесть, Жень! — Ленский дёрнулся, а Онегин покачнулся, едва не упав, кажется, ещё и вдобавок ко всему, поперхнувшись воздухом. — Ну и фиг с тобой, хреновая из тебя подставка — откашлявшись, он фыркнул и, стянув в одно ловкое движение шапку со смешным понпоном прямо на глаза Вовы, отошёл от него. На пару минут все вновь затихли, оглядывая площадь у вокзала и, видимо, ища глазами своих друзей. Пока, впрочем, нашёлся только неблагополучного, но привлекательного вида ларёчек. Катастрофически аппетитно пахло шаурмой, так что все присутствующие невольно поёжились из-за желудков, которые дружно заурчали, призывая пойти и отдать последние сто пятьдесят рублей (вероятно, ещё и остатки здоровья) улыбающемуся во все тридцать два зуба Ахмету. Пушкин, тем временем, скользнув между Чацким и чемоданом, подкрался к Онегину со спины, ужасно напугав юношу. — Извини, Жень, я не специально, — литератор поднял ладони в примирительном жесте, с искренним сожалением глядя на испуганного парня, отчаянно сдерживавшего поток браных слов. — Ничего, — поправив спадавшую с плеча лямку сумки, постарался улыбнуться Онегин. Пушкин продолжал, чуть понизив голос: — От тебя сигаретами пахнет. Будь осторожнее. Глаза Онегина широко распахнулись, юноша невольно дёрнулся и бросил нервный взгляд исподлобья на Пушкина, но, заметив, что тот не ругает и не осуждает, расслабился, смотря уже не враждебно, а дружелюбно. — Спасибо, — растерянно проговорил Евгений, благодарно улыбнулся учителю и вернулся к Ленскому, по-прежнему сидевшему на своём чемодане. — Вов, у тебя жвачка есть? — Нет. — А если я хорошо попрошу? Вова обернулся, смерил взглядом парня и улыбнулся. — Может, и появится. — Тогда, пожалуйста, — Женя, всё ещё стоявший за спиной Ленского, наклонился близко-близко к его лицу, обжигая горячим дыханием, — Дай мне жвачку, будь добр. По спине Вовы пробежался табун мурашек, а ему самому резко перестало быть холодно. — Ладно, подлиза, держи, — он протянул Онегину пластинку, завёрнутую в розовую бумажку. Женя что-то ещё промурлыкал на ухо юноше, оставил быстрый поцелуй на его виске и выпрямился. Потихоньку подтягивались и остальные: Оля с Наташей вернулись, подошли Элен с Анатолем, Пьер, Андрей, Таня. За Родю с Митей почему-то ужасно переживал Вова: всё названивал то одному, то другому, сообщал местоположение всей их группы, присылал фотографии и всячески осведомлялся, почему эти двое задерживаются. Наконец, (отчего-то загадочно переглядывающиеся) юноши подошли к общей компании, а Ленский набросился на них с объятиями, разве что не пища от переизбытка чувств. — Митенька, я так соскучился! — сорвавшись с насиженного чемодана, Вова метнулся к друзьям, тут же накинувшись с объятиями на того, кто стоял ближе. — Володька, — Разумихин в ответ рассмеялся, сжал маленького Ленского своими сильными руками, немного приподнимая того над землёй, — Я тоже скучал по тебе… по вам всем! Как только Митя, отпустивший Вову и подавший руку подошедшему Жене, отошёл на шаг в сторону, Ленский набросился на Родю, который, видимо, уже обрадовался тому, что избежит учести Разумихина. — Родька, привет! Ты хорошо себя чувствуешь? Выглядишь бледным, — затараторил Вова, обнимавший пошатнувшегося от такого напора Раскольникова. — Я тоже соскучился, только отпусти, ради бога, — прохрипел юноша, у которого из груди весь воздух выбили. — Всё зашибись, только не высыпаюсь: режим ко всем чертям полетел. — Это да, понимаю, — шмыгнул носом и, наконец-то, отпустил несчастного Родю Ленский. — Жень, а ты чего как неродной там стоишь? (Женя, к слову, просто мирно беседовал с Митей и не предпринимал попыток удушить одноклассников). Впрочем, Вову это не устроило: он схватил Онегина за ладонь и подвёл к немного опешившему Раскольникову, которому только и оставалось, что смотреть на этого юношу (явно с шилом в жопе) и слабо улыбаться. — Да умею я здороваться с людьми, не переживай ты так, — Женя закатил глаза и пожал протянутую руку Родиона. Внезапно откуда-то со стороны общего сборища донёсся клич Пушкина. Несмотря на его внушительный рост*, мужчина в сером кремовом пальто едва ли выделялся среди толпы, и даже его сверкающие глаза (к которым все подряд так любили подбирать множество прочих эпитетов) не могли служить маяком. — Так, десятый класс, всем подойти сюда! — он активно замахал рукой над головой, привлекая к себе внимание. Маяковский же, который всё же был повыше и позаметнее Пушкина, и который действительно мог быть исполняющим обязанности маяка, чуть отошёл, беспокойно оглядываясь по сторонам. Подойдя к компании, собравшейся вокруг Ленского, он обратился к своим ученикам: — Ребят, вы Сергея Александровича не видели? — он чуть наклонился, пристально всматриваясь в лица юношей. — Не-а, — едва успел произнести Онегин, как неподалёку донёсся знакомый голос. — Володя, я тут! — среди множества потока голов мелькнула одна белобрысая макушка. Оставив детей, Маяковский уверенно шагнул вразрез с толпой и тут же очутился возле Есенина, который был на порядок ниже всех прохожих старше двенадцати лет. — Балбес вы, Сергей Александрович! — выдохнул Маяковский, обхватил коллегу за плечо и повёл того к остальным. — И что это у тебя уже? — Шаварма! — гордо заявил Есенин. — Будешь? — Шаварма здесь только ты, а это — шаурма, — закатил глаза Володя, но всё-таки взял один свёрток из рук Серёжи. — А вообще откуда такая уверенность, что я бессмертный? — Ты о чём вообще? — жуя лаваш и едва выговаривая звуки, пробубнил Есенин. — Это, чёрт возьми, шаурма с вокзала! — В студенчестве тебя это не смущало, — парировал Серёжа, а Володя не нашёл, что и ответить, кивнул, признав резонность аргумента, и надорвал бумагу, в которую было завернуто потенциально термоядерное блюдо. — А вы тут чем занимаетесь? — весь красный, к ним подлетел Саша Пушкин. — Я тут детей пытаюсь пересчитать, а вы… Ну-ка марш мне помогать! — Они тебе цыплята что ли, чтобы их считать? — фыркнул Серёжа, но, поймав на себе угрожающий взгляд Александра Сергеевича, быстро замолк. — Чацкий — это, конечно, замечательно, но ваша помощь мне тоже нужна, — процедил Пушкин, пытаясь найти взглядом опять куда-то девшегося Печорина. Наконец-то, вся эта суматоха закончилась, а (уже порядком замёрзшие) ученики были распределены по вагону плацкарта. Едва не потеряв на платформе Пьера, выловив из другого поезда Ростова и вытащив Долохова с Курагиным из чебуречной, измотанный классный руководитель наконец упал на свою койку и тихонечко взвыл. — Ёбаный в ро-от, — едва слышно простонал он, услышав, как из другой части вагона его снова зовут. — Саш, сиди, я разберусь, — Маяковский утешительно похлопал Пушкина по плечу, останавливая. — Там девочки с простынями разобраться просто не могут, — с верхней полки неподалёку свесился Коля. — Так шёл бы и помог, — выплюнул Андрей, расправлявший наволочку Наташи, сидевшей рядом и влюблённо смотревшая на парня. Признаваться в том, что она легко бы сделала это и сама, девушка не стала, дав волю рыцарским замашкам Болконского. — Там уже Дуня с Машей сами разобрались, — протискиваясь в узком проходе, отрапортовал Маяковский. Учитель изобразительного искусства, протягивая руки к верхней полке, случайно задел плечом кого-то, пробубнил извинения и продолжил своё затяние. Этим кем-то оказался никто иной, как Александр Андреевич Чацкий, немножко помятый, прискакавший будто с другого конца не вагона, на всего поезда. Около учительских мест он притормозил, поправляя капюшон толстовки, старался отдышаться. — Саш, а ты чего тут стоишь? — Пушкин рассеяно посмотрел на Чацкого, вновь подошедшего нему и будто желавшему что-то сказать. — Иди, обер-секретарь, отпускаю… А вообще спасибо, ты очень выручил. В соседнем «недокупе» (как называл его Ленский, в принципе придумавший предостаточно прозвищ этого места) разместилась компания из Жени, Вовы, Мити и Роди. К юношам периодически забегала Дунечка, чтобы помочь разобраться с пододеяльником и стащить печенюшку. — Чур, я на верхней полке! — воскликнул Ленский, одновременно с Онегиным бросившись к заветному месту. — Нет уж! — цокнул языком Евгений, бедром деликатно отталкивая парня. — Но я очень хочу быть сверху, — произнёс Вова, а поперхнулся Женя, — Хотя бы здесь! Не будь злюкой. — Не нарушай наших традиций, — фыркнул Женя, почти выиграв в схватке за полку. — Давай на камень-ножницы-бумага? — поняв чужое физическое превосходство, захныкал Ленский, хватаясь за локоть Онегина и жалобно заглядывая в чужие глаза. Сидевшие напротив на нижней полке Родион и Дмитрий с интересом какое-то время наблюдали за голубками, многозначительно переглядываясь и изредка перешёптываясь, но, в конце концов, Разумихину надоела эта возня. — Так, завязывайте! — Митя встал, хлопнув по коленям, и подошёл к друзьям, разводя их руками по разные стороны от стола. — У нас вообще-то две верхних полки, чудики. Вова, ты забирайся сюда, а ты, Женя, вон туда. Могу подсадить. Давай, давай, не тормози! Ленский показал Онегину язык и закинул рюкзак на заветную полку. Наконец, все были распределены, а, всё ещё некоторое время перебрасывавшиеся колкими фразочками вперемешку со флиртом, Владимир с Евгением унялись. Все спустились с верхних полок и уселись за стол. Поезд тронулся. По вагону всё ещё туда-сюда сновали пассажиры, за ними ходили уставшие, но вежливо улыбавшиеся проводники. Отовсюду доносился шум приглушённых голосов сливавшийся в единый мотив с нараставшими постукиваниями колёс. Вагоны плавно покачивались, почти убаюкивая людей в нём. Многие уже, завернувшись в одеяло, дремали, неуютно ворочаясь на верхних полках плацкарта. — А вы, кстати, неужели, не хотите наверху лежать? — доставая запасы сладостей, кажется, на век вперёд, поинтересовался у Роди с Митей Ленский. — Нет уж, увольте, — усмехнулся Раскольников, откидываясь назад и смотря на загадочно улыбающегося Разумихина напротив. — Почему так? — изумлённый такой красноречивой реакцией Родиона, Вова повернулся лицом к нему. Родя, поправляя чёрную толстовку, смерил взглядом растерянного юношу, сидевшего рядом и едва заметно улыбнулся. — А вот узнаете! — Раскольников наконец прыснул, посмотрев в широко распахнутые глаза друга. — Щеглы, вы на поезде когда в последний раз ездили? — вмешался Разумихин. — На «Ласточке» летом… — На поезде, Вов, «Ласточка» не считается. Ленский пожал плечами. — Жень? — повернулся к тому Дмитрий, но тут же махнул рукой, закатив глаза. — Забыл, у нас же тут мажоры с личными самолётами! — Да не загибай ты, самолёта личного у отца нет, — Онегин сложил руки на груди, строя из себя оскорблённого до глубины души человека. — А вертолёт, можно подумать, есть? — усмехнулся Вова, а потом осёкся и сам же ответил на свой вопрос. — Есть. На пару минут юноши замолчали, и в их маленьком закуточке воцарилась полная тишина. Митя копошился в своём рюкзаке. Ленский, зажав Раскольникова в ловушке между стеной и самим собой, уставился в окно, увлечённо наблюдая на пробегавшими мимо припорошёнными снегом деревьями, железнодорожным ограждением, огоньками далёких домов. Впрочем, Роде было решительно всё равно: он запрокинул голову и блаженно закрыл глаза. Их уединение было прямо по-семейному уютным, тишина стояла такая правильная и доверительная, нарушаемая лишь гулом будто бы далёких голосов пассажиров. Всем было просто, по-человечески хорошо. — Хотите, я за чаем схожу? — Митя, украдкой рассматривавший своих друзей, улыбнулся, преисполнившись к ним самыми нежными чувствами. — Давай! — Ленский оторвался от созерцания дороги, дёрнулся и случайно въехал локтём во что-то мягкое. — Бля-ять, — судя по хриплому стону, «чем-то мягким» оказался живот Раскольникова. — Мить, я с тобой схожу, меня тут покалечат, и до Москвы я такими темпами не доеду. Вы-то будете чай? Женя, всё это время молча наблюдавший за потасовкой, сдерживал смех, честно говоря, только ради приличия. В конце концов, он не выдержал и расхохотался, обратив на себе внимание всех трёх юношей и, кажется, какой-то пожилой мадам с соседней полки. — Несите, — он фыркнул в последний раз и посмотрел на Вову. — Этому тоже. Когда Родя с Митей удалились, Онегин вновь перевёл взгляд на Ленского. Тот сидел напротив него такой притихший, улыбающийся совсем кротко, почти несчастно. Даже кудри сейчас не торчали во все стороны, как одуванчик, а были заправлены осторожной рукой юноши за оба уха. Взгляд у Вовы был потуплен, направлен, кажется, куда-то вовсе сквозь серую столешницу в крапинку. Ресницы юноши дрожали. В руках он крутил какую-то бумажку, перебирая её тонкими пальчиками, то и дело сминая, складывая, расправляя и вновь сминая. Он думал. Ленский сейчас был подобен древнегреческому богу: такому юному, непорочному воплощению смирения и какой-то светлой печали. — Всё хорошо? — Женя опёрся локтями на столик, придвигаясь к Владимиру и мягко улыбаясь. Сколько бы они ни подкалывали друг друга, взаимная привязанность, вышедшая на какой-то вовсе непостижимый уровень, уважение и бесконечная нежность, которую они были готовы дарить друг другу, всегда стояли на первом месте в их порой непростых отношениях. Евгений оглядел эту трогательную картину в последний раз и, наконец, решился вторгнуться в это царство непорочности. Он осторожно протянул руку, будто боясь сделать больно, прикоснулся к чужому виску, мягко заставляя юношу приподнять голову и посмотреть ему в глаза. Встретившись с рассеянным взглядом карих глаз, Онегин едва заметно кивнул (себе, по большей части, наверное) и в одно ловкое движение выправил вороные волосы из-за одного уха. Кудри, оказавшись на свободе, тут же упали на щеку, лоб, скулу, шею Ленского, заставляя того зажмуриться и тихонечко фыркнуть: щекотно. — Просто меланхолия, всё замечательно, — окончательно забыв обо всех остальных в этом мире, Вова погладил по тыльной стороне ладони Евгения. — Про стихи вот думаю. — Стихи — это хорошо, — Женя усмехнулся, и поезд качнуло: он начал тормозить. — Тебя подменили, ты не Женя, Женя мои стихи не хвалит, — юный поэт фыркнул, почувствовав красноречивый ответный пинок под столом. — Ну и не надо, — Онегин махнул рукой и, бросив удовлетворённый взгляд на развеселившегося Вову, забрал два стакана из рук только что подошедших друзей.

***

— Мальчики, хотите в «Мафию»? — к их «недокупе», в которому четверо юношей гоняли чаи уже час с небольшим, ели сушки, принесённые Разумихиным, и лениво рассказывали истории из жизни, подошла Дунечка Раскольникова. В стеклянном стакане, поставленном в блестящий мелихоровый подстаканник, звенела ложка. В нём чуть подрагивал чай, а с края свисала верёвочка от чайного пакетика, пачкавшая прозрачное стекло коричневыми разводами. Ленский, теребивший её всё это время, наконец, отстал и вновь упал на Евгения, что-то пробормотав, кажется, про костлявость парня. За это время здесь произошла небольшая рокировка: Женя пересел к Вове, а Родя — к Мите. Таким образом Ленский, пытавшийся всё это время совладать со строптивым Онегиным, сейчас почти лежал на его плече, а Раскольников вовсе не напрягался и положил голову прямо на колени сидевшего у окна, напротив Жени, Разумихина. Честно признаться, он почти засыпал, но, услышав голос сестры, даже приподнялся. — Я хочу! — Вова, наконец-то отстал от Жени и взметнул руку, ударившись ладошкой о верхнюю полку. Стараясь особо не вслушиваться в тихие маты Ленского, Женя с почти искренним сожалением посмотрел на него (даже злорадную улыбку почти сдержал) и погладил по ушибленному месту. Быстро поцеловав покрасневшие костяшки, Онегин промурлыкал: — Чтобы не болело. — Господи, завязывайте уже, — поморщилась Дуня, по-прежнему стоявшая в проходе. — Вы милые, все дела, понимаю, но кто-то кроме Вовы играть планирует? В конце концов сошлись на том, что весь их неразлучный квартет в игре, а к ним в «недокупе» тут же, как по команде, завалились Пьер, Андрей и Машенька Болконские, Оля, Наташа и Коля Ростовы, Гриша Печорин и Саша Чацкий. Кое-как устроившись в маленькой комнатушке без стенки, они начали, избрав Чацкого ведущим. — Саш, ради бога, только давай без твоих длинных предысторий, а! — Печорин прислонился плечом к верхней полке и, усмехнувшись, смерил взглядом Чацкого. Тот в ответ лишь закатил глаза и раздал карты. Убедившись, что все в курсе правил, они начали. — Итак, город засыпает, просыпается «мафия», — Чацкий потёр ладони, ухмыляясь и добавляя уже тише, — Хоть поржём. Глаза открыл Андрей, стоявший совсем рядом с Сашей, поводил рукой у его лица, привлекая внимание ведущего и случайно почти до смерти пугая его. — Блять, — дёрнувшись от неожиданности, пробормотал он и принялся искать глазами второго члена мафии. — Мафия просыпается, ало! Только после этого шевельнулся Вова и слабо улыбнулся Чацкому, переводя взгляд на своего соучастника на этот раунд. — Хорошо, — едва сдерживая смех, кивнул Саша. — Мафия засыпает. Просыпается комиссар в количестве двух штук. Оживились Дуня с Женей, ошарашенно посмотревшие друг на друга. Махнув рукой, они оба подумали, что это не худший вариант напарника. — Комиссар в количестве двух штук засыпает… — А можно нормально говорить? — протянул Печорин. — Заткнись, — парировал ведущий, почти не обращая внимания на одноклассника. — Просыпается врач. — Доктор, попрошу, — шепнул Григорий, показывая ведущему карту и злорадно улыбаясь. — Мед. брат засыпает! — выплюнул Саша. — Как ты его понизил оперативно, — фыркнул Вова, уткнувшийся лицом в руки, сложенные на столе. — Мирным слова не давали, — ехидно заметил Женя. — Молчал бы лучше, — ткнув Онегина локтём в бок, цыкнул Ленский, собиравшийся до последнего спасать своего любовника. А любовник явно нарвался. — Город спит! — пощёлкав пальцами, ведущий закатил глаза с мыслью «ну что за детский сад». — Просыпается маньяк. Лицо маньяка было уже помятым, уставшим, с явно нездоровыми синяками под глазами. Волосы маньяка висели сосульками, спадая неровным каскадом. Взгляд у маньяка тоже был уставший, а вид заёбаный, будто уже надоело носить с собой тяжёлую пилу. Или топор. Маньяком был Родя Раскольников. Чацкий кивнул, почувствовал мурашки, пробежавшие по спине от взгляда этих красивых, но страшных глаз, и пробудил путану. Поднялся Митя Разумихин с видом самого несчастного человека на свете, а ведущий, поперхнувшись хохотом, чуть не сложил свои полномочия. Получив подзатыльник от путаны, Чацкий фыркнул в последний раз и плюс-минус успокоился. — Город просыпается.

***

— Володь, ну у меня там така-ая наливочка! — Сергей подсел к Маяковскому, промычав что-то нечленораздельное и изобразив рукой какой-то кавказский жест. Впрочем, никакого зова гор и предков с Кавказа Владимир не ощутил и лишь скептически смерил Есенина взглядом. — Не забывай, что мы вообще-то следующие три дня на работе безвылазно, так что оставить наливочки, ругательства и, — он понизил голос, — Твои неуместные заигрывания! Есенин усмехнулся, проигнорировал слова Володи и закинул одну руку ему на плечо, поворачиваясь и опаляя горячим дыханием шею мужчины. — Да ладно, тебе же нравится! — протянул он. Тут Маяковский нахмурился, игнорируя мурашки побежавшие по спине, резко повернулся и схватился своей твёрдой, шершавой рукой за подбородок Серёжи. — Ну-ка дыхни. — Володь! — Дыхни. — Ну, Володь! — Алкаш неисправимый, — сказал, как выплюнул, Маяковский, презрительно отводя от себя чужое лицо и демонстративно отворачиваясь к окну. — Всё под контролем, Володь, расслабься, — блаженно улыбаясь, протянул Пушкин, подошедший к голубкам и упавший на сиденье напротив. — Это я проспонсировал. И не делай такое страшное лицо! Работа, сам понимаешь, напряжённая, а расслабиться-то надо, душу, так сказать, отвести. Тем более, что я по долгу службы конфисковал у Долохова бутылку! Не пропадать же добру, в конце концов. Немного поразмыслив, Владимир Владимирович тоже махнул рукой. — Доставай, что у вас там. Просиявший Саша загадочно улыбнулся Серёже, огляделся и выставил на стол бутылку коньяка. — Норма-ално у нас тут десятый класс балуется, — присвистнул Маяковский. — Да ладно, у остальных я отбирать не буду, а это так — невинное хулиганство — оклад за три, а не два в полугодии, — Пушкин задорно подмигнул и протянул бутылку коллеге. — Я из горла пить не буду, — Маяковский поморщился. — Брезгую. — Ну и бери сам кружки поездные. Или ими тоже брезгуешь? — Есенин оживился и принялся язвить. Тут Володя повернулся к нему, посмотрел на Серёжу, точно на вошь и, не отводя взгляда тёмных глаз, сделал два больших глотка прямо из горла бутылки. Саша рядом восторженно зааплодировал. — Серёж, а его у тебя, я смотрю, на слабо легко взять, — Пушкин усмехнулся, наклоняясь через стол поближе к Есенину. — И не говори, — фыркнув, Сергей украдкой посмотрел на своего Володю. — Мы первый раз потрахались, считай, на слабо. — Да ну? — Родной деревней клянусь! Пушкин с Есениным многозначительно переглянулись, кивнули друг другу, достали по сушке, «чокнулись» ими и хором произнесли: — За здоровье.

***

— Ну блин, опять встали, — тяжело вздохнув, тихо протянула Машенька Болконская, перебравшаяся к окну. Девушка меланхолично разглядывала всё бегущий и бегущий пейзаж за окном уже довольно: её убила мафия в первую же ночь. Как, правда, у них рука на это чудо поднялась, до сих пор никто особо не понимал. Сейчас, впрочем, поезд прибыл на станцию «Тверь», где делал сорокаминутную остановку. — Ага, — шмыгнул носом Пьер. Тем временем, пока эти двое были «убитыми», то есть выбывшими из игры, рядом, во всё том же «недокупе» происходили жаркие споры, дебаты (иногда перетекающие во взаимные оскорбления шуточного или не совсем характера). Устало вздохнув, заскучавший Чацкий бегло окинул взглядом свою запись в блокноте, чтобы хотя бы самому помнить, кто есть кто: 1. Женя — комиссар 2. Вова — мафия 3. Митя — путана 4. Родя — маньяк 5. Андрей — дон мафии 6. Пьер — мирный 7. Наташа — мирная 8. Оля — мирная 9. Гриша — доктор 10. Дуня — комиссар 11. Маша — мирная 12. Коля — мирный — Да блять, у нас доктор лечит самого себя уже четвёртую ночь подряд, это же Печорин, кто ещё! Не может он быть мафией, сами подумайте, — внезапно оказавшийся азартным Митя распалялся ни на шутку, встал и, активно жестикулируя, отстаивал свою теорию. — Не факт, вдруг, это Женя, — потянул задумчиво Родя, который, сощурившись, осматривал всех игроков. — Ах, так, значит, ты такого обо мне мнения! — Ничего личного, — Раскольников развёл руками, едко ухмыляясь. — А я вот на тебя, Родя, ставлю! — покрасневший от напряжения Вова нерешительно заговорил. Скрывать свою мафиозную сущность у него пока что почему-то удавалось успешно. — Да он просто стрелки со своего Женечки переводит, и, на самом деле, они за одно! — скрестив руки на груди, Оля закатила глаза. — Ну, а кто по-твоему тогда мафия? — забыв обо всех предосторожностях, подскочил со своего места Ленский, ударившись затылком о верхнюю полку. — Так, отставить, — Онегин нахмурился и обеспокоенно усадил Вову на место, поглаживая по ушибленному месту. Оля, впрочем, не успокаивалась. — А что, если ты? Вова, ты мафия! — Да ты вообще его видела, — вмешался Андрей, понявший, что придётся не только вывозить всю мафию на себе ему одному, но и выручать своего непутёвого напарника. В спор вступила Раскольникова. — Смотрите, у нас путана уже несколько раз была у маньяка и обезвреживала его, верно? Тут явно или что-то личное замешано, или она в курсе, кто здесь маньяк. Предлагаю народное голосование! Сфокусировавшись только на мафии, мы все передохнем от какой-нибудь пилы! Монолог девушки выслушали внимательно, многие закивали в ответ, но выступил Печорин, всё это время молчавший: — А по-моему, те, кто больше всех выступают, в итоге как раз мафией и оказываются. — Тоже разумно, — протянул Болконский. — Да бред же! — Онегин закатил глаза, посмотрев на Гришу, как на умалишённого. — Тоже самое и по отношению к тебе можно сказать, не выёбывайся. Через ещё несколько минут дискуссии, разбавленной потоками бранной речи, Чацкий, почти засыпавший, устало объявил: — Мирные жители повесили одного комиссара на центральной площади города вслед за двумя своими единомышленниками. Мафия процветает. Маньяк продолжает бродить по улочкам вашего города. Убито уже шесть человек со стороны мирных жителей, — немного подумав и осмотрев своих поникших одноклассников, Саша решил разбавить атмосферу. — Ну вы и дебилы, конечно! Получилось плохо: Женя, последний выживший комиссар, уничтожающе посмотрел на ведущего, остальные устало и молча разделяли его негодование. — Давайте прервёмся? — Машенька солнечно улыбнулась, рассеивая тучи напряжения, зависшие над их компанией. — Действительно, Саш, твоя, между прочим, остановочка! — подал голос Ленский. — С какой это радости? — Чацкий уселся на краешек полки, складывая руки на груди. — Мы где вообще? — В Твери, мой хороший, — фыркнула Дунечка и, посмотрев на тихо взвывшего Сашу, возводившего глаза к небу, утешительно похлопала юношу по плечу. — Да ладно тебе, герой-любовник, — Вова всё не унимался, подкалывая приятеля. — Молчи лучше! — он шикнул, устало отмахнувшись от Ленского. В то время Печорин (пришедший в этот коллектив только в девятом классе) стоял рядом, недоумённо переводил взгляд с одного одноклассника на другого. В конце концов, он наклонился к Коле, вопросительно указав на полуживого Чацкого. — А, так наш бывший одноклассник, Лёшка Молчалин обратно в Тверь после восьмого класса переехал! — однако, заметив, что Гришу такой ответ не устроил, Ростов продолжал. — Странный он был немножко, дёрганый какой-то, но в целом нормальный чел. Они с Сашей дружили раньше очень хорошо, даже слух прошёл, что они, ну… ну, голубые, короче. (Услышав последние слова, Чацкий испепеляюще посмотрел на одноклассника и показал тому средний палец.) — Но это не так! — Коля поспешно поправился, продолжая уже тише. — Короче, перед самым отъездом Молчалина они вдрызг разругались. С тех пор вот и не общаются. В принципе, у нас с ним никто больше не общается, не сошлось как-то, может, разве что Пьер его с Днём рождения поздравляет.- А чего вы Чацкого стебёте-то тогда? — Гриша осмотрел одноклассников, снисходительно усмехнувшись. — Да потому что люди они нехорошие! — Чацкий подскочил, то ли в шутку, то ли всерьёз насупился и в два уверенных шага вышел в коридор. — Идите к чёрту! Всё! Сюда я больше не ездок! — и удалился. В «недокупе» повисло неловкое молчание. — Ну блин, вот и остались мы без ведущего, — уныло протянул Вова, окончательно кладя и руки, и голову на столик, уперевшись в него лбом. — Может, сходить, извиниться? — отозвалась Машенька Болконская. Онегин махнул рукой. — Да ладно, пускай немного пообижается, мы хоть в тишине посидим. Всё равно он скоро вернётся: заскучает. Кому он там пиздеть будет? Долохову? Курагину? — Да ты циник, — присвистнул Печорин. Впрочем, все согласились с резонностью доводов Евгения.

***

Вагон вновь тронулся, покачиваясь, он постепенно набирал скорость, мерное постукивание колёс тихонечко разадавалось по всему вагону и тонуло в шелесте приглушённых человеческих голосов. Была уже глубокая ночь, и кто-то старался заснуть, но по большей части просто переворачивался с боку на бок на полке, кто-то же напротив решил объявить бойкот сну: читал книгу, листал ленту в социальных сетях, тихо переговаривался со своим соседом. А был десятый класс — толпа шумных, неугомонных подростков, которых возненавидел уже весь, кажется, не только вагон, но и весь поезд. — Молодые люди, будьте добры, потише! — к компании, собравшейся вокруг Печорина, уже в который раз обратился брюзгливый мужчина с полки напротив. Впрочем, всем было всё равно, потому что Печорин вообще-то тут не анекдоты травил, а рассказывал полную хронологию своих любовных похождений, вписок, пьянок, визитов в ментовку, побегов из дома и прочих аспектов своей увлекательной жизни. А такое, простите, в сериалах по «России 1» не показывают. — Короче, и тут я вижу, что она уже с другим у кальяна сосётся… — Молодые люди! — явно пародируя их общего знакомого, кашлянул Пушкин, привлекая к себе внимание. — Мне на вас уже жалуются, ну, сколько можно, идите спать. — Ну, Александр Сергеевич! — ученики дружно запротестовали, создавая невыносимо громкий цыплячий хор. В самом деле, Пушкин сейчас чувствовал себя именно курицей-наседкой. — А хотите с нами в карты? — Печорин, вошедший в кураж, обольстительно улыбнулся учителю, который не удержался и поморщился. — Скажите хоть честно, — он наклонился над столом и понизил голос, — вы уже наливали? Десятиклассники растерянно переглянулись, как бы выбирая своего кандидата от народа, который достаточно убедительно признается во всём, чего они не совершали. Они вполне справедливо боялись, что учитель им так просто не поверит. — Я не собираюсь на вас стучать, сам же молодым был, боже мой, — Саша закатил глаза, понимая, что к чему. — Да вы и сейчас очень даже ничего! — Печорин не унимался. Пушкин глубоко вдохнул, выдохнул, задержал дыхание, снова вдохнул. — Грегор, так подкатывать будешь к буфетчице, чтобы тебе пирожок бесплатно дали, — учитель посмотрел на (явно пьяно) улыбающегося Печорина. — Повторю свой вопрос. Вы наливаете? Обещаю, ничего я вам не сделаю. — Только чуть-чуть, — вздохнул Митя. — Только Печорину. — Но он поделился, — Женя всё это время старался удерживать в вертикальном положении легко пьянеющего и теперь немного пошатывающегося Ленского. — Всё ясно, — Пушкин махнул на этих оболтусов рукой. — Но всё же рекомендую ложиться, тем более, что вы пили. Завтра будет тяжёлый день. Спокойной всем ночи! Проводив взглядом удаляющегося учителя, Дуня (с которой Печорин тоже поделился) встала и заговорила: — Гриш, ты, конечно, мизогин невыносимый, но сам по себе забавный, иди в КВН. Там таких любят, — дружелюбно помахав рукой на прощание, девушка ушла к себе. — До завтра, мальчики! — Ну что, будем доигрывать? — чуть рассеянным взглядом окинул оставшихся одноклассников Чацкий. — Не знаю, — протянул Женя, откидываясь назад и чуть приобнимая за плечо Ленского, который тут же ничком опустился на него и, кажется, даже задремал: мальчик устал. — Гриш, скажи честно, ты же доктор? Немного поразмыслив, Печорин кивнул. — Я же говорил! — оживился Митя. — Ставлю на то, что маньяк — Родя, а путана — Дима, — несмотря на влияние алкоголя, Печонин по-прежнему оставался в строю и состоянии продолжать строить предположения (в отличие от Вовы Ленского, который совершенно точно бессовестно дрых на плече Онегина). — В точку, — заскучавший Раскольников безэмоционально кинул на стол карту. Разумихин же быстро кивнул, переворачивая свою карточку с яркой картинкой. — А Андрей кто? — поинтересовался Печорин, ища взглядом пропавшего одноклассника. — Дон мафии, — подумав пару секунд, отозвался ведущий. — Подождите! — Евгений, поперхнувшийся водой, подскочил на месте, сбросил с себя безмятежно посапывавшего Вову и удивлённо посмотрел на юношу. — То есть, вы хотите мне сказать, что этот, — он указал рукой на Ленского, — Мафиозник? — Не мы такие, жизнь такая, — поднимая указательный палец вверх, безапелляционно заявил Григорий, заплетаясь в собственных пьяных словах. — Пацаны, погнали спать, а? — Хорошая мысль, — зевнул Чацкий и встал. — До завтра! Их «недокупе» наконец-то опустило: в нём остались только его законные жильцы. Родя, признаться честно, дремал последние часа три-четыре, одним глазом, всё же следя за игрой. Его же он регулярно закатывал, созерцая жалкие попытки вычислить мафию. Митя тоже почти дремал, сейчас он мог разве что пустым взглядом осматриваться, впрочем, ничего перед собой не видя и смотря как бы сквозь объекты. Свой режим Разумихин ломать не привык и, честно говоря, не особо-то и хотел. Впрочем, пришлось. Самыми бодрыми оставались Женя с Вовой, без устали стебавшие друг друга уже несколько минут. Иногда казалось, что всё, им надоело, но тут всё начиналось сначала. — Жень, помоги, пожалуйста, одеяло в пододеяльник засунуть, — очаровательно улыбнувшемуся Ленскому, казалось, было невозможно отказать, но Онегин верил, что нет ничего невозможного. — Мафиозник-метр-с-кепкой, а сам? — он фыркнул, рассматривая насупившегося Владимира. — Тебе ролевых игр захотелось, а? Заправь чёртово одеяло, и, может, потом поговорим. — А если откажусь, что, в плен возьмёшь? — А ты что, арестуешь? На натянутых струнах сексуального напряжения между этими двумя можно было хоть ноктюрн играть, но весь вагон уже спал, желания играть ноктюрн никто тоже не имел, поэтому это безобразие продолжалось ещё пару минут, пока, наконец, Вова ни справился сам, показал язык Жене и улёгся на своё место. — Спокойной всем ночи! — шепнул он, заметив, что и Митя, и Родя уже давно спали на своих нижних полках. — Спокойной ночи всем, кроме мафиозника-метр-с-кепкой! — никто его об этом не просил, но Женя продолжил, не удержавшись. — Засранец, — пробормотал Вова, уже закутавшийся в одеяло почти с головой. — И я тебя люблю, — Онегин, кажется, послал парню воздушный поцелуйчик, но адресат его не получил, так как уже тихо посапывал, погрузившись в царство Морфея. Евгений остался один-единственный бодрствующий на весь вагон.

***

Сквозь неплотно задёрнутые занавески солнечный свет начал пробиваться совсем рано, в четыре, почти пять часов утра. Колёса всё так же монотонно постукивали по рельсам, за окном сменялись всё те же пейзажи, впрочем, всё чаще прерываемые маленькими и не очень населёнными пунктами, у которых поезд делал коротенькие, буквально минутные остановки. Ничего страшного в этом не было, никто особо не торопился, но вот Родя Раскольников просыпался на каждой чёртовой станции. И вот снова, вслушиваясь в электронный голос, доносившийся с улицы, с платформы, он обнаружил, что в поезде совсем просветлело, стало так уютно, а вагон даже потерял вид наркопритона с вытрезвителем напротив. Родя посмотрел на свой телефон: на экране высвечивались четыре цифры: 04:38. — Блять, — протянул он, страдальчески закатывая глаза. Но внезапно к нему в голову пришла странная, совершенно безумная и сумасбродная идея. Впрочем, когда каких-то три жалких эпитета, которые он смог подобрать, останавливали Раскольникова? Правильно — никогда. Он встал с полки, хрустнув спиной, подошёл к соседней и, опустившись на колени, прильнул к ней. — Родь, солнце, ты чего? — Разумихин то ли не спал вовсе, то ли просто был очень чутким. — Мне не спится, — не думая о том, что надо бы извиниться за раннюю побудку, юноша положил локти, а на них и голову на матрац где-то неподалёку от руки Разумихина. — Мне тоже, — Митя осторожно, словно боясь спугнуть, погладил Родю по спутанным волосам, трепетно расправляя спутавшиеся пряди, то заправляя выбившиеся за уши, но взлохмачивая его ещё больше. Родя вдруг подскочил, до смерти напугав юношу. Он ухватился обеими руками за тёплую ладонь, которая секунду назад поглаживала его по голове, прижался к ней сухими губами, целуя быстро, мимолётно, но с таким чувством, с каким целуют только иконы. Он приложился к тыльной стороне руки лбом, что-то пробормотал, а затем резко встал, выпрямляясь и уводя по коридору вслед за собой Разумихина. — Митя, милый мой, хороший, посмотри только, какая красота! — держа за обе руки юношу, Родя заговорил сбивчиво, на выдохе, почти как сумасшедший, заглядывая в глаза Разумихина широко распахнутыми своими. Он привёл юношу в маленькую комнатку, в которой обыкновенно собиралась очередь в туалет по утрам. Не самое романтичное место, но что поделать, РЖД другими не обеспечило, приходится выкручиваться. — Красиво, красиво, — освободив одну руку, Митя вновь погладил по вороным волосам, на этот раз притягивая к себе парня, который как-то странно, непривычно широко и наивно, но, несомненно, безумно искренне, улыбался. Убедившись, что вокруг ни души, Разумихин наклонился над Раскольниковым, долго целуя юношу, который в свою очередь, охваченный совершенно необъяснимым порывом, обхватил чужое лицо в свои потеплевшие ладони. На лицах молодых людей узкими полосками лежали лучи солнца, которые перетекали с золотых кудрей Мити на его широкий лоб, усыпанный едва заметными веснушками и родинками, переливались на его нос, щёки и, наконец, водопадом обрушивались на сверкающие чёрные локоны, на бледную кожу и острые скулы, капельками путались среди пушистых, немного подрагивавших ресниц. Наверное, именно оно — почти по-майски яркое и нежное солнце — пробудило ото сна не только самого Родю Раскольникова, но и всю ту нежность, на которую он мог только быть способен благодаря лишь своей невыразимой любви к этому Мите Разумихину. Поезд уже совсем скоро, через час-полтора, прибывал в Москву. — Пообещай, что этот город будет наш, — отрываясь ненадолго от чужих губ, проговорил Родя, чтобы увидеть утвердительную улыбку, а затем сцеловать её с чужих губ. Конечно, Москва будет их. По крайней мере, ближайшие три дня, которые, несомненно, станут просто незабываемыми. Так надеялись они, все до единого: от мечтателя-Ленского до пессимиста-Раскольникова. И никто не ошибся.