Хроника "10а"

Пушкину Александру Сергеевичу нравился его класс. Серьёзно, он искренне любил этот коллектив. Ещё он любил своих коллег-преподавателей. Все они были личностями как минимум незаурядными, а с несомненным большинством у литератора были замечательные отношения. Со всеми в лицее, от мала до велика, Пушкин общался, как со взрослыми, способными здраво рассуждать и принимать взвешенные решения, людьми, уважал чужое мнение и право. До тех пор, пока компания из почти двадцати человек, включающая в себя даже Есенина с Маяковским, компания «взрослых, способных здраво рассуждать и принимать взвешенные решения», людей, не разбредалась по Третьяковской галерее, как стадо овечек. Слепых и глухих овечек. Только стоило классному руководителю найти Болконского — пропадал из поля зрения Чацкий; находился Чацкий — пропадал Болконский. В конце концов Пушкин уселся на один из бархатных диванчиков посреди зала и, ловя на себе сочувственные взгляды смотрительниц галереи, тихонечко взвыл, закрывая глаза и мысленно проклиная всю концепцию поездок с классом. Наконец он смог собрать мысли в кучку, вспомнить о том, что у него есть номер телефона Онегина, неподалёку от которого должен ошиваться как минимум ещё и Ленский, потому что эти двое принадлежали к категории «мы с Тамарой ходим парой». Тем временем, эта парочка прогуливалась буквально по соседнему залу. — Вов, а там что? — сощурив глаза, Евгений указал рукой на какое-то расплывчатое зелёное пятно. — Это Андрей, это неинтересно, — Ленский схватил Онегина под руку и, энергично лавируя между людьми, потащил его куда-то дальше. — Иди сюда, слепошарик ты мой. Смотри, это Рокотов! Женя осмотрел вначале светлое пятно на тёмном, кажется, почти черном фоне, потом перевёл взгляд на Вову, который стоял к нему достаточно близко, чтобы видеть его черты лица и различать в нём именно Вову Ленского. — Ты, блять, издеваешься? — Евгений поднял одну бровь. — Сам ты издеваешься и, между прочим, над самим собой! — Ленский фыркнул и демонстративно сложил руки на груди, но, на деле, вовсе не обиделся на Евгения: куда больше он переживал за юношу и его стремительно падавшее зрение. — Ну вот как ты мог ухитриться забыть и очки, и линзы, а? — Забей, — Женя, поняв беспокойство Вовы, ухмыльнулся и потрепал того по волосам. Это всегда работало безотказно, и Ленский, смутившийся на минуту, уже забыл, на что ругался. — Жень, подойди поближе! Взгляни, это — «Портрет неизвестного в треуголке», — глаза Ленского горели, он смотрел то на полотно, то на Евгения, который, в свою очередь, полный непонимания, вглядывался в картину, силясь обнаружить повод для такого восторга. — И? Портрет как портрет, я бы даже сказал, что не самый удачный, — Женя пожал плечами. — Технически — да, это не самая выдающаяся картина. Но только послушай! Рокотов писал портрет жены своего друга, который у него эту картину и заказал. Но женщина умерла, мужчина женился во второй раз, а портрет-то остался. Вот этот друг и попросил художника переписать картину так, чтобы не оскорблять чувства новой жены, но продолжать наслаждаться бывшей возлюбленной, поэтому Рокотову не пришло в голову ничего лучше, кроме как сменить героине пол, превратив её в «неизвестного в треуголке»! — рассказывая это, Ленский увлечённо жестикулировал, ходил возле картины туда-сюда, так что остальным зрителям пришлось расступиться. В итоге, кажется, его слушал не только сам Евгений, но и половина Третьяковки. Наконец, запыхавшийся Вова остановился, устремив взгляд лучистых глаз к Онегину. Тот смотрел на него из-под опущенных ресниц и едва заметно улыбался. Как только Ленский заметил, что Женя улыбнулся как-то иначе и готовится что-то сказать, то в два широких шага подошёл к нему и положил палец на чужие губы. — Не смей шутить про дрочку, — вздохнув, процедил он. — Но, — Онегин поперхнулся воздухом: да, отношения, в которых партнёры понимают друг друга с полуслова, это, конечно, замечательно, но неужели он настолько предсказуем?! — Мы в приличном обществе вообще-то! — вспыхнул Вова. Впрочем, «приличное общество» вполне хорошо расслышало этот диалог между юношами и тихонько посмеивалось, пряча улыбки и смешки в кулаках, скрывая их за неловким кашлем. — Тебе нужно отключить интернет и заблокировать википедию, — вынес свой вердикт Онегин, продолжая неотрывно рассматривать Ленского, выражение лица которого то и дело сменялось, выряжая весь тот спектр переменчивых эмоций, испытываемых юношей. — Вот вы где! — «приличное общество» растолкал Пушкин, пробиваясь к своим подопечным. — Я их тут ищу, ищу, а Ленский здесь стэнд-ап проводит! Онегин, ты-то чего ржёшь? — Ничего, — хихикнул Женя и пошёл вслед за учителем, предварительно беря под руку Вову, который должен был служить ближайшие несколько дней собачкой-поводырём этому несчастному со зрением минус четыре.

***

По залу неподалёку ходили два молодых человека. Они почти не разговаривали, хотя, очевидно, не были в ссоре, однако даже молчать друг с другом им было приятно, потому они лишь изредка перебрасывались мимолётными улыбками, взглядами и кивками. Впрочем, в живописи действительно разбирался явно лишь один из них: темноволосый, статный мужчина ходил, заложив руки за спину и рассматривая картины не с восхищением чем-то недосягаемым, а с какой-то долей критики и почти соперничества с теми, кто уже давно был мёртв. Его златокудрый товарищ же ходил за ним по пятам, смотря на полотна с непониманием, но как минимум любопытством. В конце концов, ему искусство не было столь интересно, а вот Владимир Маяковский, шедший рядом, был. Сколько они ни были знакомы, Есенину всегда было мало, он всегда стремился к тому, чтобы понимать Маяковского, эту сложную натуру, которая отчего-то так невыносимо манила к себе. Вдруг Владимир задержал свой взгляд на одном полотне, затормозил и, наконец, встал. — Я, помнится, копировал эту картину в универе на практике, — наклоняя голову к Серёже, пояснил он. — «Над городом» Марка Шагала. Что думаешь на её счёт? Не только Есенин стремился познать Маяковского, но и Маяковский Есенина. Мужчина подошёл к полотну чуть ближе, всматриваясь в аккуратные мазки, чётко очерченные формы и яркие, контрастные цвета. Фигуры мужчины и женщины, парящих над небольшим городком, признаться честно, занимали его на этой картине меньше всего. Маленькие домики с их маленькими окошками и маленькими дверцами, заборчики, лесенка, прислонённая к одному из строений, церковь, деревья и кусты, и, наконец, бросающийся в глаза первым, ярко-алый дом. Что здесь происходит? Кто здесь живёт? Чья это коза? Кто залез на чердак в этом домике? Что хранится в этом маленьком сарайчике, больше похожем на песочницу? Почему окна в этом доме горят красным, пугающе-багряным? Где все люди, и почему никто не топит печей? Все эти вопросы волновали Серёжу куда больше всего остального. Впрочем, нельзя отрицать, что картина не оставила его равнодушным, пусть и завлекла весьма своеобразно. — Тут мужик срёт, — он указал пальцем на передний план и, шмыгнув носом, наконец-то вынес свой вердикт спустя пару минут молчания. — Ну и балбес же ты, Серёжа, — Маяковский закатил глаза, невольно улыбаясь. — Тут же такой исторический контекст! Переворот, течение времени, революция, наконец, и, самое главное, люди, люди в послереволюционные времена! Думаешь, я бы стал делать копию картины просто о любви? Плохо ты меня, значит, знаешь! — взмахнул руками Володя. — Неправда, хорошо я тебя знаю, — мягко улыбнулся Есенин, делая к мужчине небольшой шажок и осторожно беря его ладонь в свою, беззлобно усмехнулся. — Знаю, что ты свою Революцию любишь больше, чем меня. Маяковский пару секунд думал, как реагировать на это, а потом вдруг решил не язвить, а поддаться своим настоящим чувствам: он звонко рассмеялся, сжимая тёплые пальцы Серёжи своими. — А вот и неправда. На секунду Маяковскому показалось, что они и есть эти летящие над городом влюблённые. Осудят их? Будут распускать слухи? Оскорбят? Плевать. Владимиру абсолютно плевать сейчас на всё и на всех, он готов забыть все нормы и правила, лишь бы быть рядом с этим искренним, жизнерадостным Серёжей, лишь бы летать с ним под облаками, держась за руки. Лишь бы с ним. А всё остальное — дело наживное.

***

— Ёб твою мать красотища кака-ая, — тихо выдохнул Пушкин, очутившись на свежем воздухе. Каким-то чудом он собрал всех своих детей. Собранный десятый «а» галдел возле классного руководителя, а Есенин с Маяковским были приставлены следить за этими оболтусами. — Саш, куда Курагин опять делся? — Пушкин подошёл к своему извечному помощнику — Чацкому. Тот лишь пожал плечами и уверенными шагами направился к оживлённой компании, собравшейся вокруг Наташи: там снимали тик-токи. Тик-токи на Чацкого действовали, как чеснок на нечисть какую-нибудь, будем честны, однако сейчас всё, что ему оставалось, — это закатить глаза и пробраться к Элен Курагиной. — Всё, рекомендации у нас в кармане! — звонко рассмеявшись, Наташа дала «пять» ладошкой двум своим подружкам: Оле Лариной и Вове Ленскому. Чацкий, увидевший здесь Ленского, признаться честно, как минимум опешил. Этот юноша всегда представлялся ему таким возвышенным, поэтичным героем романтического романа с горячим сердцем и безвинной душой. Он идеализировал таких, как Ленский. А жизнь в двадцать первом веке диктовала свои правила. Обнаружив на себе недоуменный взгляд Саши, Вова мягко улыбнулся и, приобняв одноклассника за шею, вышел из толпы, заговорил: — Понимаешь, жизнь — штука такая… Не строй только такого разочарованного лица, ради бога! — Ленский осторожно ткнул пальцем юношу в бок и выбил из Чацкого искренний смешок. — От поэзии до тик-тока один шаг. — Завязывай, поэт из тебя получше, чем философ, — Саша фыркнул и подошёл к Онегину, чтобы отдать в добрые руки Вову. — Жень, забирай своего тик-токера. Тем временем Ленский бессовестно упал в объятия Евгения, у которого действительно было мало и сил, и желания сопротивляться ему, поэтому он лишь символически вздохнул и погладил юношу по спине. — Понимаешь, Саш, поэзия не мешает мне быть простым подростком, а пубертат — сочинять стихи, — отошедший от парня Вова вновь улыбнулся всё ещё растерянному Чацкому, а потом вдруг помрачнел. — А ещё, знаешь, не обожествляй лучше так людей. Напорешься. По своему опыту говорю. Чацкий вновь посмотрел на Вову и улыбнулся. Всё-таки Ленский нравился ему безоговорочно: его открытость и жизнелюбие, соседствующие с серьёзностью, высокое — с житейским, не могло не восхищать юношу. Сбивчиво поблагодарив Владимира, он ушёл искать Курагина дальше, но остался погружённым в свои мысли. Впрочем, удаляясь, он услышал следующий диалог: — Вов, а кого ты там так обожествлял, что «напоролся»? — в голосе Онегина слышится неподдельный интерес. — Тебя, — Вова отвечает просто.

***

— Хоть убейте, а я не люблю Москву, — затягиваясь сигаретой, произнёс Чацкий, сидевший на подоконнике у раскрытой форточки и куривший последние несколько минут. В номере Печорина собралась небольшая компания, в которую входили почти все те, кто играл в «Мафию» по дороге сюда. Митя с Родей примостились на одной из кроватей, рядом с ними сидели Маша Болконская и Дунечка Раскольникова, сложившая руки на груди, Вова бессовестно уселся прямо на стол, Женя, как сторожевой пёс, стоял подле, в кресле же развалился сам хозяин — Гриша. Андрей совсем недавно удалился. — Мне лично всё равно: что Москва, что Питер — везде тут уныло, это, блять, средняя полоса России, — хмыкнул Онегин, посмотревший на Чацкого в перерыве между попытками отобрать у Ленского чипсы. — Какой ты противный! — выхватывая пачку крабовых «Lay's», воскликнул Вова. — Это два замечательных города, а ты просто циник невозможный. — Вероятно, — равнодушно пожал плечами Онегин. — Лично я присоединяюсь к Жене, — Родион сложил руки за головой и улёгся на кровать, задумчиво рассматривая потолок. — То ли дело, в Анапе… Пока Раскольников (на пару с сестрой) предавался тёплым летним воспоминаниям почти десятилетней давности об отдыхе на российском юге, Разумихин глотнул пиво из банки. Сейчас ему было очень хорошо: он абсолютно расслаблен, проводит время в хорошей компании со своим парнем рядышком, немножко пьян, а ещё он всем сердцем любит тот город, в котором находится. Москву Дима обожал, как, впрочем, и любой большой город. Необыкновенное удовольствие ему почему-то доставляла эта бесконечная текучка людей на улицах и площадях, толпы в метро, уличные музыканты, множественные кофейни и закусочные, громко сигналящие машины, высокие дома, паутины проводов под куполом неба, лабиринты проспектов, яркие вывески, которыми усеян буквально каждый фасад… Движение, движение, движение — большие города создают ощущения единого организма, живого и развивающегося. А все люди здесь — шестерёнки, необходимые для его работы. Митя чувствовал себя такой же шестерёнкой: занятой, нужной. Он был на своём месте. — Послушайте, — Вова заговорщицки осмотрел друзей, а когда они затихли и обратили всё своё внимание на него, юноша спрыгнул со стола и обвёл их таинственным взглядом. Он молча взял бутылку вина, которую он распивал в компании Онегина, Чацкого и Раскольниковой, налил в пластиковый стаканчик багряную жидкость, немного покрутил его в руке, рассматривая напиток, как прирождённый сомелье. — Ну, Ленский, не тяни! — Родиону надоел первому этот погорелый театр одного актёра, но Женя незамедлительно угрожающе шикнул на него. — Друзья мои! — Владимир торжественно поднял (совершенно несолидный) стаканчик, вновь так оглядывая слушателей, точно они были членами какого-нибудь тайного общества и присутствовали на его собрании. — Сегодня я посвящаю вас в тайну, которую едва ли кто-то постигает за всю свою жизнь, но которую мало кто может оценить в полной мере. Я расскажу вам об эросе самой неприступной женщины в вашей жизни. Я расскажу об эросе Москвы! После этого короткого монолога последовала минута молчания. Первым отозвался Гриша: — Чё? — Через плечо! — Вова глубоко вздохнул, закатил глаза и махнул на Печорина рукой. — Короче, я когда к региональному этапу олимпиады по литературе готовился, мы на курсах разбирали постмодернистов. «Эрос Москвы» — рассказ Владимира Сорокина, пересказывать я некоторым неучам его не буду, но саму суть, Саш, для тебя специально расскажу. Чацкий с интересом развернулся на подоконнике, внимательно рассматривая Ленского: чёрные кудри, подрагивавшие, казалось, при каждом вздохе юноши, его энергичные движения: жесты, шаги, даже мимика была пропитана радостью жизни. Владимир очаровывал. — Есть несколько мест, в которых нужно побывать и сделать некоторые вещи, чтобы прочувствовать Москву, — это, так называемые, её эрогенные зоны, — взволнованный Вова чуть заметно покраснел. — Говорят, если сделать всё — обязательно полюбишь этот город. Правда, боюсь, сейчас не всё получится сделать, фонтаны на ВДНХ, например, закрыты… — Так, всё! — Женя, сидевший на краешке кровати и заворожённо наблюдавший за каждым движением своего любовника, вдруг встал, хлопнул в ладоши, привлекая к себе внимание. — Этим я предлагаю заняться завтра в свободное время, а сейчас — спать. Тем более, Пушкин совсем скоро снова пойдёт с обходом, а нам тут ещё надо номер привести в божеский вид и дым выветрить. Было уже два часа ночи, все уже устали, засыпали на ходу, а потому без проблем тут же согласились с Онегиным. Когда комната Печорина потеряла вид притона, все пожелали друг другу спокойной ночи и с чистой совестью разошлись спать по собственным номерам, однако условившись завтра снова провести время вместе, но на этот раз для того, чтобы прикоснуться к эрогенным зонам Москвы. Женя зашёл последним и закрыл дверь их с Ленским номера, украдкой поглядывая через плечо на юношу, который уже сладко потягивался и, кажется, собирался переодеваться в пижаму. Закусив нижнюю губу, Онегин промолчал и тоже стянул с себя толстовку, оголяя выступающие рёбра, ключицы и лопатки. Когда парни уже легли на сдвинутые кровати и посмотрели друг на друга, то неловко обнаружили, что в оба спят в старых футболках Евгения. — А я-то думал, куда эта футболка делась, — беззлобно улыбнулся Женя, наблюдая за очаровательно смущавшимся Ленским. Онегин осторожно провёл пальцами по мягкой щеке юноши, заставляя того вздрогнуть от неожиданности. Женя ласково поглаживал лицо Вовы, заворожённо рассматривая молодого человека, черты лица которого, столь знакомые и родные, сейчас он едва видел, но помнил лучше, чем что-либо. Накручивая завитки кудряшек на палец, Евгений как бы невзначай задевая подушечками пальцев уши Владимира, всегда бывшие для того особенно чувствительным местом. И Онегин знал это. А Вова знал, что Женя знает, и то, что сейчас Онегин делает всё это специально, только ради того, чтобы сделать ему, Ленскому, приятно. Сказать, что Владимир был счастлив с ним — ничего не сказать. — Спокойной ночи, — промурлыкал Евгений, приподнявшийся на локте и наклонившийся над алевшим ухом Вовы, опаляя того горячим дыханием. Онегин мягко поцеловал Ленского в висок. Владимир же быстро перевернулся к нависшему над ним Евгением лицом, обнял того крепко-крепко, целуя в губы отрывисто, неумело, неловко даже, но с такой осторожной, совсем мальчишеской страстью, что у Онегина не оставалось другого выбора, кроме как сжать маленькое тело Ленского в руках, заставляя того пискнуть от бессилия, и взять инициативу в свои руки. Каждый невинный поцелуй Вовы в уголок губ, Женя превращал в затяжной французский. В конце концов, они запыхались, перекинулись парой многозначительных фраз о тонкости стен, пожелали друг другу спокойной ночи ещё раз, а напоследок Ленский поцеловал Женю в щёку, обнял того, утыкаясь носом в чужую шею, и почти тут же засопел. Онегин положил руки на спину юноши, закрыл глаза и неожиданно даже для самого себя, моментально провалился в сон.

***

— Александр Сергеевич, — едва прожевав бутерброд, проговорил Вова, — А мы сегодня куда пойдём? Десятый класс в компании своих сопровождающих учителей завтракал в кафе гостиницы, в которой они остановились. Это был небольшой зал, уставленный столами разного калибра: на шесть человек, четыре и двое. Онегин, едва отговоривший Ленского завтракать вдвоём, отдельно, пообещал юноше романтический ужин и сейчас сидел за одним столом вместе с Вовой, уписывающим за обе щеки блинчики, невыспавшимся (впрочем, как и обычно) Родей, Митей, в котором энергия, казалось, не иссякала вовсе, Дуней и Машей. Друзья мило болтали друг с другом, лишь изредка пихаясь под столом и нагло воруя еду из чужих тарелок (впрочем, конкретно это было на совести лишь Ленского). Тем временем Пушкин, уже откушавший, ходил между столами и изредка подключался к разговорам детей. — Сейчас на Воробьёвы горы съездим, потом — Парк Культуры, — допивая свой кофе, промурлыкал Александр Сергеевич, высматривая, что бы можно было выпросить здесь. Наконец сердобольная Машенька Болконская поделилась с вечно голодным учителем пирожком, и тот отстал. — Классный он у нас всё-таки, — откидываясь на спинку стула и смотря в спину удаляющегося учителя, улыбнулся Женя. — Не представляю, если честно, как бы мы без него. — Ну, Жень, не надо о грустном! — протянул Вова, в компенсацию за моральный ущерб забирая у парня последний оладушек (предыдущие три, к слову, тоже отошли к Ленскому). — Куда он от нас денется, в самом деле! Все присутствующие мягко усмехнулись. У каждого из десятого «а» класса, нет-нет, да и была какая-нибудь забавная или вовсе сумасшедшая история, связанная с Пушкиным. Пушкин любил свой класс. И эта любовь была взаимной.

***

Солнце вышло из-за туч. Вышло, кажется, почти впервые за этот январь: неправильный, поломанный какой-то, самый настоящий апрельский январь. Петербургские школьники дружной стайкой забились в вагон метро и, осуждая прозаичную систему московских проездных вместо питерских жетонов, борясь за сидячие места и с пыхтением копошась возле них, пошатываясь, хватаясь за жёлтые поручни, всё-таки кое-как доехали до станции метро «Воробьёвы горы». Взобравшись по витиеватой ступенчатой дорожке на холм, перебрав все самые литературные ругательства, они наконец-то очутились у шумной дороги, возле которой и находилась их цель — смотровая площадка, канатная дорога, главный корпус МГУ. Прямо сейчас они медленно направлялись к широкой гранитной лестнице университета. Ленский, найдя Чацкого, просочился к тому сквозь толпу и, задыхасясь от бега, заговорил: — Саш, помнишь об эросе Москвы? Так вот, это наша первая станция. Сам не зная, отчего, Чацкий вдруг заволновался. Что ему сейчас придётся делать? Это вообще прилично? Законно? Кто знает, кто знает… — Не смотри на меня так ошарашенно, — фыркнул Вова, ткнул одноклассника локтём в бок и встал на одну ступеньку с ним, поворачиваясь в ту сторону, где на горизонте виднелись небоскрёбы «Москва-Сити». Онегин тем временем, прищурившись, наблюдал за этим издалека. Не то, чтобы он вообще что-то особо видел, но даже иллюзия контроля над ситуацией его успокаивала. — Сейчас остановись и посмотри вдаль, на горизонт, на Москву, — взобравшись на самый верх, вновь заговорил Ленский. — Смотри, не моргая, смотри до боли, а глазах, пока они не наполнятся слезами, а картинка не сольётся в нечто совершенно неразличимое! Владимир, смотря на Чацкого, как на своего подопытного кролика, ходил вокруг него. — А нахрена? — Саша недоверчиво фыркнул. — Молчи! Нужно молчать! — Вова замахал руками, морщась. — Тебе просто заткнуть меня наконец хочется? — Чацкий усмехнулся. — Молчи, балбес, — решив, что утвердительный ответ будет всё-таки как-то неприличен, повёл плечом юноша. — Давай, на счёт три. Раз. Два. Три! Юноша распахнул серые глаза. Вначале смотреть именно вдаль получалось, откровенно говоря, плохо: вокруг было катастрофически много людей, взгляд и внимание Саши то и дело срывались то на одного, то на другого человека. Пять секунд. Глаза начали неумолимо слезится, стало больно, захотелось сию секундно же зажмуриться, послать к чёрту Ленского и его идеи, уйти и продолжать презрительно закатывать глаза всю оставшуюся жизнь при упоминании этого города. Остановился Чацкий в последний момент. Он не привык разворачиваться на половине пути. Восемь секунд. Как говорится, открылось второе дыхание. Было уже не столько больно, сколько неприятно, но юноша продолжал стоять и упорно всматриваться в горизонт. Сейчас получалось лучше: всё, что было ближе десяти метров к нему будто погасло, затухло, замолчало, исчезло. Где-то вдалеке кричали вороны. Шумели машины. Лаяла собака. Десять секунд. Смотреть было легко, даже почти приятно. Для Саши почти исчезли все звуки: остался лишь шум его собственного дыхания, три сталинские высотки, две дымящиеся трубы и небоскрёбы Москва-Сити. Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять. Де-сять стеклянных колоссов, хотя Чацкий точно знает, что их больше. Куда вдруг делись остальные? Он не знает. Тринадцать секунд. Порыв ветра. Перестало существовать аб-со-лют-но всё. Саша увидел Москву такой в последний раз, и перед его глазами всё поплыло. Он моргнул. Он прикоснулся к первой эрогенной зоне Города. Покрасневшие глаза его наполнились слезами, намокли ресницы, горячие слёзы струйками покатились по щекам (кто только придумал, что слёзы могут хлынуть из глаз?), стало вдруг больно, неприятно, обидно: его втянули в такую сомнительную, сомнительную с самого начала авантюру, как он только мог ввязаться в это, чтобы потом стоять и плакать, как ребёнок перед МГУ, а вокруг тем временем всё плывёт и плывёт, смешивается, как акверель, ускользает, ничего нельзя разглядеть, всё мутное, странное, непонятное, хотя он же плачет, это не удивительно, будто всё знакомо, но почему-то не получается ничего различить, говорят, так бывает при инсульте или инфаркте, он не помнит, но в сердце что-то явно защемило, и биться оно начало быстро, неприятно, так что в висках стучит, и слышится шум собственной крови, хотя сейчас он, кажется, слышит все звуки мира машины птицы глупые птицы зачем они так громко кричат это совершенно глупо и бессмысленно куда идут все эти люди им ведь совсем не нужно сюда летит самолёт шумит слишком неприятно и звучит инородно как расстроенный рояль в оркестре, но рояль не играет кажется в оркестре похуй ему здесь не место совсем не место вся эта мелодия и без него глупа и бессмысленна шумно шумно это не музыка, а лишь уродливый грохот, но его почему-то приятно слушать и не хочется совсем не хочется совершенно не хочется прекращать. Он моргнул. Всё исчезло. Чацкий стоял на ступеньках МГУ, там же, где был и двадцать секунд назад, он тяжело дышал и суетно оглядывался по сторонам. Юноша резко оборачивался то вправо, то влево, хватая ртом драгоценный воздух. Кажется, он почти забыл дышать в эти роковые девятнадцать секунд. Де-вят-над-цать се-кунд. Саша видит знакомые лица: вон там фотографирует что-то Дуня, чуть поодаль от неё беседуют Маша и Андрей, совсем рядом, тоже на ступеньках, стоит Вова и куда-то показывает пальцем, что-то говорит Жене. Почти интуитивно, подчиняясь какому-то природному инстинкту, Саша Чацкий переводит свой рассеянный взгляд в ту сторону, куда указывет Ленский. И вздрагивает. Смеётся, запрокидывает голову, смеётся смело, от души, громко, на вид совершенно беспричинно, как помешанный или пьяный. Саша вновь посмотрел за злополучную линию горизонта.

Де-вят-над-цать не-бо-скрё-бов.

***

— Володь, да ты достал уже, пойдём дальше! — околачивавшийся вокруг Маяковского Серёжа ныл и маялся последние несколько минут, пока мужчина пристально и молча рассматривал высотку университета, фотографировал её на зеркальный фотоаппарат, некогда подаренный всё тем же Есениным, делал заметки и зарисовки карандашом в блокноте. Сергей повис на чужом плече, заглядывая в блокнот. — Ну скажи хоть, чего тебе этот МГУ так сдался, а? — пробубнил уставший от бездействия Есенин. — Тоскуешь по нереализованным планам? Ладно тебе, в Питере тоже хорошее образование художественное получают, ты только не комплексуй! — Это я только тебе могу посоветовать, выпускник ПТУ. Кто ты там? Сварщик? — Специалист по технической эксплуатации и обслуживанию электрического и электромеханического оборудования, попрошу! — обиженно фыркнул Серёжа. — Электрик, значит, — Володя глубоко вздохнул, захлопнул альбом и повернулся всем телом к Есенину, устало смотря на мужчину. — Пойдём уже, куда ты там хотел? Сергей тут же просиял, забыв все обиды минутной давности, он схватил тёплую, шершавую ладонь Володи и, солнечно улыбаясь, потащил его в каком-то неопределённом направлении. Впрочем, далеко они не ушли, потому что прямо перед Есениным, будто из-под земли, нарисовался Александр Сергеевич Пушкин собственной персоной. — А вы куда собрались, голубки? — он скрестил руки на груди, ухмыляясь и рассматривая своих друзей. — Так, девочки, у нас тут, между прочим, по плану канатная дорога, так что живо пойдёмте со мной, будете мне помогать детей сортировать! — Пушкин хлопнул в ладоши, развернулся на сто восемьдесят градусов и уверенным шагом направился к небольшому зданию, ни секунды не сомневаясь в том, что Есенин с Маяковским безоговорочно последуют за ним. Так и получилось. — Вов, пусти, — пробурчал Онегин, тщетно старавшийся оторвать от собственного локтя Ленского. Очередь двигалась (мягко говоря) небыстро, потому Владимир неминуемо заскучал: играть с ним в города все (даже Маша!) отказались, а рассматривать пейзаж за окном ему надоело через пять минут, когда он уже перебрал все возможные эпитеты по поводу солнца, то и дело скрывавшегося за облаками и тучами. Поэтому его жертвой стал, разумеется, Женя Онегин, к которому Ленский так и лип, стараясь ухватиться за его руку, положить голову на плечо, приобнять, в тысячный раз сравнить длины пальцев и убедиться, что до жениных «сосисок» ему ещё очень далеко, и так далее. Евгения это уже порядком подзаебало, но он упорно держался, чтобы не послать Ленского куда подальше, тем самым, боже упаси, обидеть юношу, да и просто подпортить всем настроение в целом. Поэтому он терпел и почти не сопротивлялся. Наконец, пришла их очередь: в одну кабинку запрыгнул Ленский, шагнул Онегин, залез Раскольников и вошёл Разумихин. Они уселись на диванчиках друг напротив друга, так, что Женя оказался бок о бок с Вовой, а Родя — с Митей. — Красиво, правда? — Разумихин лучезарно улыбался, с приоткрытым ртом смотря в окно. Он сохранил совершенно чудесную способность радоваться даже самым незначительным мелочам, оставшись, казалось, навсегда юным и свободным. — И не говори! — Вова активно закивал, доставая телефон, чтобы сфотографировать вид на Москву-реку. — Слушай, ты чем там, кстати, с Сашей Чацким там занимался? — подал голос Родя, но в ответ он получил лишь загадочное подмигивание от Ленского. Запечатлев пейзаж на фотоснимках, юноши вновь заняли свои места и принялись горячо обсуждать всё подряд, всё, что они увидели и услышали за сегодня. Особенно активными и увлечёнными в принципе были именно Митя с Родей: им удавалось побывать в Москве всего-то пару раз: они не ездили сюда, как Вова, на олимпиады, или как Женя — по бизнес-делам в качестве сопровождающего отца. Последние двое уже на половине пути выпали из разговора, умилённо смотря на Разумихина с Раскольниковым и многозначительно переглядываясь. Когда Женя немного повернулся, чтобы шепнуть Вове что-то на ушко, оба юноши краем глаза уловили движение на соседнем сидении. Митя склонился над Родей, быстро поцеловал того в порозовевшие на морозе губы, но тот моментально смутился, отстранил от себя Разумихина узкой ладонью, извиняясь, заглянул в глаза. Эти двое встречались уже второй год, а Раскольников по-прежнему отчего-то стеснялся целоваться даже при самых близких друзьях, которые мало того, что хорошо относились к людям нетрадиционной ориентации, но и оба к таковым принадлежали, да ещё и встречались друг с другом. Родя стеснялся. А Женя нет. Он давно не считал такое неуместным или неприличным (он, впрочем, в принципе мало что таковым считал), а потому без особых раздумий скользнул ладонью на талию Вовы и, притягивая парня поближе к себе, поцеловал едва приоткрытые губы того. Решив всё-таки не наглеть слишком сильно (да и Вова таким же непосредственным не был), Женя в первый и последний раз осторожно укусил Ленского за нижнюю губу и отпустил. Он были почти на месте. — Блин, а я ведь реку не успел сфоткать, — впрочем, абсолютно без сожаления произнёс Владимир, покраснев на этот раз не от мороза. Разумихин с Раскольниковым, сидевшие напротив, переглянулись и громко рассмеялись, обнимая друг друга за плечи и оставляя в полнейшем недоумении и Онегина, и Ленского. Минуты их уединения тем временем, кончились, и юноши один за другим покинули кабинку. — Неловко, наверное, когда прям напротив вас целуются ваши друзья, я права? — к Роде с Митей подлетела счастливая Дунечка, многозначительно улыбнувшаяся им. — Неужели что-то было видно? — Родя невольно вздрогнул, но в ответ на это его сестра лишь рассмеялась. — Нет, я ничего не видела. Но и видеть ничего не нужно, достаточно просто знать Вову с Женей, — девушка подмигнула своим друзьям и вновь растворилась в толпе, слыша позади тихие смешки, перерастающие в хохот. Они вышли на улицу. Родя, по просьбе сестры, фотографировал её, стоящей, взявшись за руки с Машенькой Болконской. Вова делал фотоотчёт для родителей, снимая всё вокруг: и одноклассников, и сопровождающих учителей (разумеется, Пушкин не забыл послать воздушный поцелуйчик), и московские пейзажи, и себя, и Женю. Разумихин снимал на старенькую видеокамеру видеодневник их десятого «а» класса. Всем сейчас было хорошо. А десятиклассники чувствовал себя не просто кучкой людей, по алфавиту записанных в один список под обложкой, так называемого, «классного журнала», они больше, чем друзья. Они настоящая семья.

***

Дойти пешком до Парка Культуры было почти самоубийством, особенно с учётом вдруг поднявшегося ветра, но компанию закалённых петербуржцев остановил бы разве что только полярный буран. Однако, такую погоду они не считали какой-то выдающейся, поэтому просто убрали руки в карманы и потихоньку пошли по набережной, весело переговариваясь. — Женя, ну это невозможно, — Ленский цокнул языком, бросив лишь секундный взгляд, оценил масштаб трагедии по имени Евгений Онегин. — Застегнись хотя бы! Признаться честно, Онегин с Ленским, вместе гуляющие зимой — это картина маслом, которую необходимо увидеть каждому ценителю искусства. Евгений — статный юноша, в непокрытых золотых кудрях которого путаются снежинки, на ветру развевается длинный элегантный шарф, наброшенный на шею не столько для тепла, сколько для стиля, брендовое серое пальто как всегда расстёгнуто. Как любил говорить Вова, «Женя чертовски горяч, даже когда на улице чертовски холодно». Тем временем этот же самый Вова представлял из себя маленькую картошку на двух тонких ножках: да и не мог он выглядеть иначе в большом, почти шарообразный пуховике в сочетании с гигантским шарфом, обмотанным поверх верхней одежды, в складках которого стабильно тонул юноша; в сочетании с совершенно уморительной шапкой с помпоном. Тем временем у Роди с Митей было всё проще лишь по одной причине: Раскольникову всегда было на всё немножечко похуй. Именно потому он совсем не сопротивлялся Разумихину, пока тот обматывал вокруг его шеи шарф или натягивал шапку. Ему было совершенно непринципиально, как ходить: хоть с расстёгнутым пальто, хоть с застёгнутым, хоть и вовсе без него. Потому Дима только тяжело вздыхал, завязывал покрепче шарф на чужой шее, старался запахнуть пальто и вручить своему глупенькому Родьке перчатки. У него это с успехом получалось. Впереди этого малоуправляемого стада подростков шёл Пушкин, координирующий их передвижение, а позади — Есенин с Маяковским, следившие за тем, чтобы никто не отстал и не потерялся. — Знаешь, я, кажется, была в Москве всего раза два, и то, когда совсем маленькая была, — светившаяся от счастья Машенька, наконец полностью расслабилась и теперь без умолку рассказывала Дуне обо всём подряд. Лица обеих девушек покрывал лёгкий румянец отнюдь не от мороза. Хоть и беседовали они, как обычно, пальцы их были ненавязчиво переплетены; девушки держались за руки, ни к чему друг друга не обязывая, а просто потому, что хотелось — в своих запутанных (взаимо)отношениях они, честно признаться, сами разобрались не до конца. Только Раскольникова усмехнулась и склонилась к лицу подруги, чтобы что-то шепнуть ей на ухо, к девушкам совершенно беспардонно подлетел заскучавший Пушкин. Пока и Маша, и Дуня в мыслях ругались на учителя, тот, не замечая их не совсем довольных лиц, затараторил: — Ой, девочки, мне там так скучно одному идти, так что я, пожалуй, к вам присоединюсь! Знаете, я ведь родился-то здесь, в Москве, — очаровательно улыбающийся мужчина вдруг заметил, что девушки не особо вовлечены в его монолог. — А хотите, фокус покажу? — Александр Сергеевич, останьте вы от дам со своими фокусами! — к ним вдруг вырулил Печорин, тут же переключивший всё внимание классного руководителя на себя. Он отвёл его немного в сторону и снова заговорил, но чуть тише. — Вы мне лучше вот что скажите… Как к Тане Лариной подкатить? Пушкин аж встал прямо посреди тротуара от такого выпада. — Постой… ты же вроде к Элен клеился, нет? Григорий махнул рукой. — Элен в прошлом. Нервно постукивая пальцами по собственной ноге, Александр Сергеевич тяжело вздохнул и смерил взглядом Печорина. Ловелас, Дон Жуан, похититель дамских сердец, бабник — называйте, как хотите, — это всё ещё Печорин. Танечка же Ларина для литератора была трогательным ангелом, он прекрасно знал её тонкую натуру и бесконечно любил эту проникновенную душу. В своё время (кажется, в восьмом классе ещё), когда девушка была безумно влюблена в абсолютно равнодушного к ней Онегина и непрестанно страдала из-за своей любви, главным её слушателем и почти что психологом был именно Пушкин. О, сколько раз он видел её плачущей, бессильной, разбитой! Литератор любил девушку отцовской любовью и даже чуть не взъелся на Евгения (с которым они в принципе отличались какими-то панибратскими отношениями) за его холодность и почти презрительное отношение к девушке. До сих пор Пушкин с какой-то теплотой вспоминал их с Таней разговор после уроков в привычном кабинете литературе один-на-один.

***

— Тань, ну вот чего тебе этот Онегин вообще сдался, а? Этот бесчувственный лоботряс! В ответ на эти слова Ларина лишь скептически посмотрела на учителя. — Ну вот, смотри. Сегодня мы любовную лирику разбирали на литературе. Хорошие стихи? Девушка кивнула. — Хорошие! Вот и я о том же. Вот жили себе женщины и жили, спокойно бы родили там, воспитали детей и так же спокойно умерли бы. Но нет! Нарисовался поэт, влюбился, изволил написать оду к сей барышне. И вот, бум! Два века прошло, Таня, два века, а мы до сих пор знаем имена этих девушек, красоту их золотых локонов, сиянье их голубых очей, очарование ланит и так далее. Татьяна не удержалась и тихонечко засмеялась, пряча улыбку за ладонью. Убедившись, что девушка постепенно приходит в себя, Пушкин твёрдо улыбнулся и продолжал: — И зачем тебе только нужен парень, который даже не может написать стихи, увековечив тебя в истории, ну? — Баранки гну, — тихо проговорила по-прежнему улыбавшаяся Таня и отвела взгляд всё ещё воспалённых после слёз глаз, задумчиво посмотрев в окно. — То ли дело Ленский! — проигнорировав девушку, взмахнул руками литератор. — Красавец, далеко не глуп, да ещё и замечательный поэт! Вот потом будут через пару веков школьники проходить любовную лирику Владимира Романовича Ленского и его «Оду к Татьяне», вспомнишь меня ещё и благодарить будешь! — Пушкин подмигнул Лариной. — Вова замечательные стихи пишет, это правда, но, боюсь, проходить будут «Оду к Онегину», — Таня тяжело вздохнула и вновь принялась теребить носовой платок. После этих слов Александр Сергеевич выпал на несколько минут в осадок, а девушка, поблагодарив учителя, вскоре ушла.

***

Вновь вспомнив эту историю, Пушкин невольно прыснул, оглянувшись на Вову Ленского, схватившего за руку Онегина и что-то шептавшего ему на ухо. Таня шла тоже неподалёку, смеялась в компании одноклассниц, ставшими ей настоящими подругами за эти два года. Классный руководитель перевёл взгляд на Печорина и невольно помрачнел. Чтобы кто-то вновь разбил его дорогой Танечке сердце? Чтобы этим «кем-то» был этот сердцеед? «Только через мой хладный труп», — подумал Пушкин, но виду не подал. — Знаешь, Гриш, я подумаю. Подойди ко мне позже, ладно? Можешь хоть сегодня вечером ко мне в номер заглянуть, — напряжённо обдумывая сложившуюся ситуацию, проговорил литератор. — Да без проблем! — Григорий ухмыльнулся и отошёл в компанию одноклассников, оставив Пушкина наедине с его сложными мыслительными процессами. В парке Культуры имени Горького был залит каток, на который, собственно, эта дружная компания и направлялась. — Я в этом участвовать не собираюсь! — заявил с самого начала Евгений, но слушать его, как и скептично настроенного Родиона, воодушевлённая парочка Вовы и Мити не собиралась. В конце концов на лёд были вытащены они оба, а Вова, как главный фигурист на районе, уже был нарасхват и давал одноклассникам уроки основ катания на коньках. Оказалось, что не только эти двое чуть ли не впервые стоят на коньках, а прочие десятиклассники хотя бы желание научиться имели. Женя с умным видом стоял у бортика, и ему было супер. Наконец, Митя, держа парня за обе руки, осторожно увёл Родю подальше, чтобы учиться: Вова с Женей остались тет-а-тет. Онегин, всегда отличавшийся своей упёртостью, в этот раз почему-то спорить особо даже не стал, поэтому позволил, погружённый в свои мысли, Ленскому взять его за ладони и оттащить от бортов. — Давай, я сейчас покажу, как ездить, а то, боюсь, ваше высочество даже не снисходило до наблюдений за праздными холопами! — фыркнув, он получил шутливый подзатыльник (или просто ускорение?) и немного отъехал. Ленский двигался плавно, гармонично: было понятно, что этот юноша прекрасно знает своё тело и владеет им. Казалось, для него не существует разницы между променадом по Невскому и этими петлями на шершавой поверхности льда: у юноши было фигуристское прошлое, поэтому все движения его были лишь делом привычки и техники. Женя, улыбаясь, похлопал театрально раскланивающемуся Вове, который, не желая больше медлить ни секунды, осторожно вывел Онегина на большой лёд, уверенно держа за руки. — Если ты меня уронишь — укушу, — Евгений красноречиво посмотрел на Ленского, угрожающе подняв одну бровь. — Вова, у меня проблемы, — Онегина перебил обеспокоенный Разумихин, подкатившийся к Ленскому. Он вздохнул. — Проблема. Одна проблема. Проблема по имени Родион Раскольников. Вова невольно присвистнул и понимающе похлопал Митю по плечу, глядя на намертво вцепившегося в бортик одноклассника. — Понимаю, очень понимаю, у самого тут есть один экспонат… — Я всё слышу вообще-то! — Евгений, по-прежнему едва стоявший на коньках, как-то умудрился подойти к друзьям, угрожающе смотря на Ленского. Впрочем, лёд — не то место, на котором Онегин должен был позволять себе выёбываться, а скорее наоборот: помалкивать в тряпочку и надеяться, что Вова, по доброте душевной, не бросит его на произвол судьбы где-то посреди катка. — И всё, как суперклеем прилепился! — посмотрев на Родю, Дима расстроено развёл руками, продолжая полностью игнорировать Женю. — Я когда кошку пытаюсь помыть, она примерно так же себя ведёт: глаза выпучит, во что-нибудь когтями вцепится и шипит. Ленский (никогда, к слову, не бывший кошатником) лишь сочувственно кивал и поддакивал Разумихину, аналогично игнорируя Онегина. — Ладно, ты иди лучше, пока тебе глаза не выцарапали, — посоветовал Вова, а сам обернулся к Жене. — Ну что, живой, фигурист? — Завались, — прошипел «фигурист». — Ой, ну, тогда я поеду, пожалуй! — деланно разочарованно разводя руками, Ленский направился куда-то в сторону. Евгений медлил секунду. Две. Три. На пятой он начал волноваться. Через минуту он совсем потерял Вову из вида и запаниковал. — Вова! — он начал умоляюще звать юношу. — Вова! Вова Ленский! Ленский, пожалуйста! Вова! Внезапно что-то тёплое и мягкое влетело прямо в его спину. Женя охнул, пошатнулся и упал под тяжестью навалившегося на него веса. Сам же «вес» упал вслед за парнем, вернее, прямо на него и уже был готов взвыть на всю Москву на чистейшем русском матерном. — Блять, — протянул Женя, который не ударился, но перепугался. Он развернулся и уселся на льду. — Какой вы некультурный, молодой человек! — напротив него, прямо на льду сидел и широко улыбался Вова Ленский. «Вес» тут же был прощён. — Вернулся! — Женя был несказанно рад. — А думаешь, я бы тебя бросил тут? Плохо ты обо мне думаешь. — Люблю тебя, — примирительно улыбнулся Онегин и встал, опираясь на руку Ленского. Концом их почти двухчасовой тренировки были отбитые колени и локти Онегина, зашкаливающий счётчик укусов, которые причитались Ленскому, великое множество шуток, которые вынуждено слушал весь каток (хотя, возможно, не желал слышать) и их общий навык — подъезжать к людям, «как в «Титанике», чем они жутко смешили всех вокруг, но, вообще-то, очень гордились. Однако, Женя всё-таки порядком устал и через два часа мог только «как в конце «Титаника»: валяться на льду на животе и изображать из себя мёртвого персонажа Ди Каприо. Впрочем, всех устраивал и такой вариант.

***

До конца их поездки оставалось два дня: прошла ровно половина. Десятиклассники ходили по музеям и картинным галереям, шатались по городу, забегая в торговые центры, кофейни, книжные магазины. Два дня пролетели действительно незаметно (не то, что учебные дни и недели, тянувшиеся, казалось, десятилетиями), но нельзя отрицать, что за эти двое суток в коллективе десятого «а» произошли некоторые метаморфозы. — Ну что, Саш, всё ещё ненавидишь Москву лютой ненавистью? — поинтересовался Ленский, открывший дверь печоринского номера немного пошатывавшемуся Чацкому: тот явно был (не)много пьян. — Всё… супер! — юноша рассеянным взглядом посмотрел куда-тот сквозь одноклассника. Осторожно оттолкнув Вову плечом, Чацкий вошёл в комнатку, сопровождаемый ворохом заинтересованных взглядов, принадлежавших Онегину, Раскольникову, Разумихину и Болконскому (который, очевидно, немного повздорил с Наташей и теперь пришёл запивать своё горе в компанию этих оболтусов). Дунечка в этот раз отказалась присутствовать на заседании «этого клуба анонимных алкоголиков» и предпочла уютно уединиться в своём номере с Машей; кроме того, она не очень понимала, с какой радости в их душевную компанию примешался Григорий, который, впрочем, по большей части всё равно только и делал, что сидел в своём излюбленном кресле молча заливал в себя «Гараж», внимательно смотря на одноклассников, будто бы желая выведать какую-то тайну. А сейчас Гриши и вовсе не было, хоть и отделились они от общей компании с Чацким вместе. — Саш, как всё прошло? — Вова подсел к Чацкому, который тем временем упал на кровать и опрокинул в себя стакан воды. Смерив заинтересованного Ленского мутным взглядом, юноша откинулся и что-то невнятно пробормотал, закрывая глаза локтём и заметно морщась. С минуту все молчали, так что Чацкий все же решил не оставлять одноклассников в неведении: — Всё заебись, (Ленский облегчённо выдохнул), но на такие авантюры я больше не соглашаюсь, Володь, учти! — А почему? — Вова выглядел таким наивным, будто родился вчера, но на самом деле ему просто было интересно рассматривать всегда такого сдержанного и правильного одноклассника, который прямо сейчас лежал перед ним пьяный в говно. — Эффект от такого количества алкашки — супер, а вот побочки — отстой, — Чацкий перевернулся на живот, отворачиваясь от излишне любопытного Ленского. — А теперь расходитесь лучше по своим номерам, а, дайте опохмелиться! — он без агрессии махнул рукой в сторону двери. Все тут же поднялись, понимающе закивали и, собрав свои вещи, пошли на выход. Только Родя немного задержался, подошёл к Чацкому и положил на прикроватную тумбочку блистер таблеток, поставил рядом стакан воды. Саша, поняв, что к чему, благодарно кивнул усмехнувшемуся Раскольникову. — Вов, иди сюда, — когда уже почти все вышли, Александр вдруг резко подскочил с кровати и громко окликнул вздрогнувшего Ленского, который незамедлительно подлетел к нему. — Извини, если что, это моя вина, — негромко затараторил он, отводя взгляд, но Саша отрицательно покачал головой. — Спасибо тебе, Вов. Я, кажется, полюбил Москву, знаешь. Хорошо здесь. И с Гришей мы хорошо погуляли, мне кажется, почти подружились. Представляешь? Всё-таки совместное пьянство действительно объединяет! — подытожил он. Когда неразлучный квартет покинул номер, все моментально набросились на задумчивого Ленского, так как никто, кроме него, не слышал, что же там напоследок сказал Чацкий. — А Москву он полюбил, вот что! — шагая по звенящей под ногами плитке коридора, Вова весело рассмеялся, тряхнув кудрями. — Женя, с тебя сотка. К спорам между Онегиным и Ленским на некую «сотку», видимо, регулярно переходившую из рук в руки и уже являющуюся семейным бюджетом, все давно привыкли, а вот к пьющему Чацкому — нет. — Ты с каких пор отличников спаиваешь? — фыркнул Митя. — С тех же, с каких с одним из них трахается регулярно, — прищурившись, ухмыльнулся Евгений, наблюдая за стремительно краснеющим Ленским. — У тебя тройка по географии, отъебись, — попытался парировать Владимир, но все дружно рассмеялись. Наконец, когда все уже переместились в комнату Вовы и Жени, Ленский закончил держать по-театральному загадочную паузу и вновь заговорил: — Он и Печорин выпили по бутылке чего-то алкогольного на каждого, — заметив недоумённые взгляды, Вова поспешил продолжить. — Я ему рассказ тот дал почитать, мол, пускай сам выбирает, что дальше делать. Вот он и выбрал пьяный променад по Бульварному кольцу, я тут ни при чём! Пока троица друзей задумчиво притихла, Ленский уже успел успокоиться, как Женя вновь вмешался: — Всё с тобой ясно. Вернёмся в Питер — отберу всю литературу неподобающую. Будешь у меня «Колобка» читать, а не отличников спаивать, — сказал Онегин и, усмехаясь, протянул Ленскому бутылку вина, предлагая отпить прямо из горла. — Ого, вся эстетика пошла по пизде? — хмыкнул Родион, приподняв одну бровь и с интересом смотря на поэта, приложившегося к горлышку зелёной бутылки. — Отстань. Будешь? — Вова протянул красное полусухое Раскольникову. Тот поморщился, махнул рукой и встал, подходя к притихшему почти у дверей Мите. — Мы вообще уже лучше пойдём, спать хочется, да и Митя, кажется, заболевает, — Родя многозначительно посмотрел на удивившегося Разумихина. — Давайте, до завтра! — До завтра! — Женя с Вовой помахали на прощание. Только очутившись в коридоре, Дмитрий шикнул Роде: — С каких, блин, пор я заболеваю? — С тех самых, — усмехнулся Раскольников, опасно смотря на того из-под спадающих на лицо волос, — С каких мне хочется целоваться. Москва странно влияет на людей, вы не находите? Всегда сдержанные и порядочные здесь пьянствуют; закрытые и нелюдимые — целуют своих парней в коридорах отелей. Вот и Родион Раскольников сейчас сделал два решительных шага вперёд, заставляя Разумихина невольно отступить, вжавшись лопатками в стену. Да, Родя ниже, намного ниже, но, чёрт возьми, разве не в этом весь шарм поцелуев с ним? Как ни странно, первым отстраняется Дмитрий, кладя тёплые ладони на узкие плечи юноши. — Пойдём лучше к нам? — непроизвольно краснея, промурлыкал он это на ухо вздрогнувшему Раскольникову, который тут же кивнул ему. По пути в свой номер, они встретили раздосадованного и тоже пьяного Печорина, который, не замечая ничего вокруг, размашистыми шагами направлялся в свою комнату.

***

— Она тебе не пара. Оставь девушку, раз она сказала «нет», значит, нет. Финита, Гриш, извини, но тебе придётся поискать другую барышню, — это было последним, что услышал Печорин от своего классного руководителя, к которому, несмотря на нетрезвое состояние, всё-таки добросовестно заявился в назначенное время. Пушкин утешительно похлопал Григория по плечу, всучил определённую дозу таблеток на случай похмелья и отпустил восвояси. — Спонсируешь пьянство своих учеников, ай-яй-яй! — Есенин шутливо погрозил пальчиком Саше и звонко рассмеялся. — Володь, всё, опасность миновала, доставай нашу поляну. Пока десятиклассники неумело распивали некрепкие алкогольные напитки, их учителя, всего этажом выше, распивали с умом. Да и градус был повыше (хотя это мы ещё не заглядывали в тусовку Курагина — там всегда чёрти-что происходит). Чокнувшись с Серёжей и Володей стаканами с коньяком, Саша Пушкин пробормотал их обыденный тост за здоровье и задумчиво уставился в стену. — Прилетит тебе когда-нибудь за всё хорошее, помяни моё слово, — несмотря на замечательное настроение, Володя был пессимистично настроен на этот счёт. — Ой, да ладно вам! — Пушкин фыркнул, допивая коньяк. — Я люблю свой класс, а они — меня, я уверен. Если что и случится из ряда вон… совсем из ряда вон выходящее, никто не сдаст: все свои. — Смотри там всё равно, Саш, будь осторожнее, — Есенин обеспокоенно посмотрел на друга. — Там, говорят, в одиннадцатых классах какие-то крысиные мысли пошли. Я ни на что не намекаю, но от сумы и тюрьмы не зарекайся! Пушкин звонко рассмеялся, беспечно потягиваясь. — Оставить пессимизм, наливайте лучше, — Саша протянул бокал Володе, который сегодня был в амплуа бармена, и вновь посмотрел на почему-то грустно улыбавшегося ему Есенина. — Скажешь тоже: тюрьмы!