Хроника "10а"

      Евгений Онегин лежал без сна. За окном висела тяжёлая февральская темень, молчали птицы, как будто они все разом исчезли из леса, даже не шелестели своими тонкими иголками могучие ели и сосны, обрамляющие территорию лицея. Сквозь кремовые занавески был виден одиноко свисающий с кирпичной стены уличный фонарь. Его белый, холодный и далёкий свет очерчивал контуры школьного двора и терялся где-то напротив забора.       Женя осторожно встал с кровати, стараясь не задеть спящего Владимира, которой демонстративно отвернулся к стене и так и заснул, обнимая одеяло, практически полностью отобрав его у Онегина. Вчера вечером они успели поругаться, впрочем, из-за очередного пустяка. Женя все выходные провёл в городе, ночуя у бабушки, которой резко стало хуже, и он переживал, что в следующую субботу ему придётся ехать не к ней на квартиру, а в больничную палату. Вове об этом он решил не сообщать, потому что не хотел волновать Ленского своими проблемами. А Ленский был уверен, что его бросили. Так вот они и злились друг на друга без причины. Как два маленьких карапуза в песочнице.       Женя поёжился от холода: ещё бы, ведь на нём не было никакой одежды, кроме нижнего белья. Он на ощупь поднял что-то с пола, отдалённо напоминающее его рубашку, и подошёл к окну, долго вглядываясь в пейзаж. Не потому что тот был красивым или каким-то необычным, а потому что Женя со своим минус четыре, честно сказать, не особо то и видел, где находится даже окно. А ещё ему очень сильно хотелось курить. Но даже великодушный Пушкин, который прекрасно знал о пристрастиях своего ученика, в комнатах курить категорически запрещал, дабы не сработала пожарная сигнализация. Женя тяжело вздохнул и поглядел на недорогие, круглые наручные часы, по котором медленно бегала серебристая стрелка. Было уже почти семь утра. Будить Ленского в такое время было, попросту говоря, чистым свинством, поэтому Евгений осторожно собрал всю свою одежду, быстро натянул её на себя и выскользнул из комнаты с пачкой сигарет. За окном начался снегопад.

***

— Женя, блять! — громко ругнулся Вова, кидаясь в Онегина чем-то тяжёлым, на ходу натягивая свои штаны. — А нельзя было меня раньше разбудить, идиот?       Женя, только вернувшийся с утренней прогулки, пожал плечами и положил кинутый в него учебник физики на тумбочку. — Мне тебя в семь утра надо было будить? — А хоть бы и в семь! — буркнул Вова, — Вон, на завтрак опаздываем! — Ничего страшного, переживёшь, — махнув рукой, заявил Онегин, складывая тетради в рюкзак. — Не все у нас тут на голодовке, — парировал Вова, выталкивая любовника из комнаты. — Что у нас первым? — Шёл пятый месяц учёбы, а ты так и не выучил расписание, — пожурил его Женя. — Иди ты нахер! Что у нас? — Русский, — лениво протянул Онегин, — к Саше можно и опоздать. — Точнее сказать, Саша и сам может к себе опоздать, — фыркнул Вова, хватая Евгения под локоть и утаскивая его всё дальше и дальше от их комнаты.       Юноши быстро спустились на первый этаж их скромного общежития, где тут же столкнулись с потоком средней школы, уже торопившейся на урок. За столом десятого класса было шумно. Курагин что-то очень эмоционально рассказывал девушкам из девятого класса, которые, как по команде, хлопали ресницами и томно вздыхали от его слов. Картина была, собственно, очень комичная. Юноши быстро обогнули стол и присели с самого его краешка. Там с максимально несчастным видом Родион гипнотизировал взглядом манную кашу. — Ну Родя, перестань изображать пятилетнего! — сетовал Митя, — Давай, ложечку за маму! — с самым наивным и даже тупым лицом попросил Разумихин.       Вся его огромная фигура выглядела очень комично с этим идиотским (как его назвал Раскольников) выражением лица, он был похож на настырного ребёнка-переростка.       Он поднёс ложку, полную каши, к самым губам Раскольникова, но тут лишь покачал головой и сделал вид, будто его вырвало. — Ты же знаешь, как я ненавижу манную кашу, — проворчал юноша, — эх, вот сейчас бы маминых пирожков! — мечтательно протянул Родион, посматривая на сестру.       Та сидела чуть поодаль, без особого аппетита заканчивала завтрак и увлечённо рассказывала Маше о своём сне. Болконская сидела напротив неё с самой милой улыбкой, внимая каждому слову подруги. — Ну хотя бы одну ложечку! ради меня! — взмолился Дима. — Ладно, — кивнул Родя, послушно глотая пищу и тут же пытаясь побороть рвотный позыв. — Мерзость, — прокомментировал Женя, усаживаясь на табурет рядом с Разумихиным, — только не блюй на стол, его только что помыли, — попросил он Раскольникова, поморщившись. — Иди нахуй, Жень, — лениво ответил Родя, отчаянно споласкивая рот чаем. — Доброе утро! — подбежав к столу, воскликнул Ленский. — Чего такие кислые лица? — Дай-ка подумать, — саркастически протянул Женя, — может быть потому что сегодня понедельник, на завтрак опять какая-то несъедобная хуйня, ещё и мороз на улице? — Фу, какие вы все скучные, — обиделся Ленский. — Девочки, не ссорьтесь, — улыбнулся Митя.       Женя только пожал плечами, пытаясь высвободить из плена трубочку шоколадного «Чуда», но пальцы его никак не могли подцепить краюшек упаковки. Вова скептически продолжал наблюдать за этой картиной, пока, не выдержав, громко не спросил: — Это твой завтрак?       Евгений довольно кивнул, наконец избавившись от шуршащей бумажки. — А не лопнешь? — Ха-ха, очень смешно, — передразнил Ленского Онегин.       Родя посмотрел на Разумихина тем самым взглядом «сейчас начнётся» и кивнул в сторону двери. Митя однако покачал головой и указал на собственный недоединный завтрак, мол, давай всё же послушаем эту голубятню. — Ты себя вообще видел, Жень? Кожа да кости! — как мамочка причитал Ленский. — А если у тебя появится гастрит? — Уже, — устало ответил Онегин. — Уже что? — Гастрит уже, дурная твоя голова. — Ты идиот?       Онегин хмуро уставился на Вову и максимально агрессивно отпил своё любимое «Чудо». — Ну и иди в жопу, я тут о тебе забочусь, а ты! — обиженно отвернулся Ленский, молча дожёвывая порцию и гордо относя тарелку на мойку. — И что мне с ним делать? — устало спросил Онегин, переводя взгляд то на Родю, то на Диму. Те синхронно пожали плечами и рассмеялись.

***

      В родном кабинете номер семнадцать Вова демонстративно отвернулся от Жени и завёл и какой-то беспечный разговор с Таней, сидящей через проход. Хорошо было хотя бы то, что он не отсел назад к Чацкому (с которым после поездки они были не разлей вода), а остался за своей любимой первой партой. Онегин же решил игру поддержать: надел белые airpods и уткнулся в телефон. — Какая собака между ними побежала? — заинтересовано спросил Пьер, обращаясь к Андрею. — Не знаю, — сухо ответил тот, будто бы удивляясь, что его друг может задавать такие глупые вопросы. — Да ладно, это же интересно! — поддержала одноклассника Наташа. — Милый, иди спроси у Жени, — смотря на любовника тем самым «ты не сможешь мне отказать» взглядом, прошептала девушка.       Андрей в сердцах несколько раз ругнулся, но всё же встал и подошёл к Онегину. Чувствовал он себя родителем непутевого подростка, у которого необходимо выяснить, курит ли тот марихуану. — Опять поссорились? — хмуро просил он у блондина.       Женя, сначала не заметивший внимания к своей персоне, вопрос проигнорировал, но когда его несколько раз откликнули, всё же хмуро кивнул Андрею, убирая наушники. — А из-за чего хоть? — продолжал вынужденный допрос староста. — Да из-за хуйни всякой. Вот ты, — Евгений внимательно осмотрел Болконского, как бы оценивая его взглядом, — вот ты тоже не любишь, когда к тебе проявляют чрезмерное внимание и заботу?       Андрей вздохнул — это чувство было ему хорошо знакомо. Они тут же принялись обсуждать все типичные проблемы отношений, как-то сразу сближаясь. Андрей никогда до этого не думал, что может обсудить с Онегиным что-то помимо учёбы, Евгений же в свою очередь всегда считал Болконского скучным и неинтересным. Оказалось, что всё обстоит совсем по-другому. — Ну вот, — грустно вздохнул Пьер, — кажется они теперь не остановятся, пока не вспомнят все сплетни последних лет. — Да, это была огромная ошибка, — согласилась Наташа, — кто же знал, что они такие сплетницы. — Я вообще-то всё слышу! — возмутился староста. — Люблю тебя, — улыбнулась девушка и упорхала к Олечке Лариной.       Постепенно класс заполнялся учениками десятого класса, они громко галдели, обсуждали выходные и сверялись сочинениями по «Грозе» Островского. Все ждали Пушкина. Вернее, все понимали, что вовремя учитель всё равно не придёт, но надежда, что он явится хотябы к концу первой «лекции» (в понедельник русский у десятого был сдвоенный) была. Последним в класс вошёл Печорин. — Ребят, видели мусоров у главных ворот? — обеспокоенно спросил юноша, оглядывая класс.       Повисла неловкая пауза. — Я просто курить выходил и, увидев их, подумал, вдруг что-то серьёзное. — Да ладно, забей, — протянул Федя, — сейчас Пушкин придёт — всё узнаем.       Пушкин действительно пришёл, поздоровавшись с классом своим коронным: «Доброе утро, девочки!» В настроении он был отличном, даже каком-то чересчур возбуждённом. Лицо его то и дело озарялось какой-то особенной, загадочной улыбкой, будто бы ему была известна какая-то тайна, о который никто более знать не мог. Он уселся за свой стол, сомкнул пальцы рук и внимательно оглядел учеников, выискивая себе жертву. — Ну, Грегор, порадуй меня, — остановившись на Печорине, попросил Пушкин, — как ты думаешь, что делает человека счастливым? — Ну, — неловко начал юноша, — деньги? — Какой ты чёрствый, Грегор, ещё варианты? — Не знаю я, Александр Сергеевич! — Так и будешь в следующем году в декабрьском сочинении писать? — А там такой темы нет, — возразил Гриша. — Ладно, — махнул рукой учитель, — Маша, есть варианты? — Любовь, — тихо шепнула девушка. — Именно! — Александр радостно хлопнул в ладоши. — Давайте-ка вспомним, где мы читали о любви, приносящей счастье, и запишем это в нашей тетрадке, а потом вместе зачитаем. — Ему Таня вчера дала что ли? — недовольно забурчал Родя. — Сейчас вообще-то русский, он в курсе? — Хватит ныть! — осадил его Митя, уже начавший что-то быстро писать.       Раскольников к чтению был равнодушен, а потому каждую литературу старался просто поскорее пережить. Все эти задания с примерами он ненавидел, потому что ничего умнее «Колобка» ему в голову не приходило. — Ну, Таня, готова? — спросил у девушки литератор. — А сказки можно? — смущённо спросила она. — Отчего же нет — литература ведь. — Тогда «Златовласка»* подойдёт? Мне в детстве очень нравилось, как папа чувственно читал нам её вслух, да и сама идея произведения была довольно интересной. — Помню, помню, — задумчиво протянул Пушкин, — хотя мне всегда нравилась «Обезьянье царство»**, вот там уж точно любовь была настоящая, тёплая и, как говорится, до гроба. — «Железный Генрих»***, тоже с похожей историей, — заметил Вова. — «Железный Генрих» — это классика, — улыбнулась Дуня. — А я бы привела в пример «Маленького принца», хотя там скорее про любовь дружескую. — Это же тоже любовь, даже иногда более верная и прочная, — подметил классный руководитель. — Вот за такое мы его и любим, — тихо шепнула Маша своему брату.       Андрей кивнул, слегка улыбаясь, просматривая на энергичного учителя, который уже несколько минут вместе с Вовой и Дуней анализировал стиль и посыл произведения Экзюпери.       Прозвенел дребежжащий звонок. — Ладно, что-то мы разошлись, — усмехнулся Пушкин, — сочинения все мне быстро на стол, кто последний — тот сегодня поливает цветы! — Александр Сергеевич, это нечестно! — возмутился Курагин, оказавшейся последним. — У Онегина с Ленским преимущество! — Не ной, Анатоль, в следующий раз будешь стараться бежать быстрее. Так, я скоро вернусь! — смешно раскланившись, он упорхнул в сторону учительской, напевая себе под нос какую-то цирковую мелодию. — Просто прелесть, — проворчал Родион.

***

      По дороге в учительскую Александр решил свернуть в класс черчения и изо, надеясь найти там обоих своих друзей. Он, как всегда, не ошибался. Отворив скрипучую дверь, он тихонько засмеялся, разглядывая смущённые лица Сергея и Владимира. Те явно вместе не стол учительский на прочность решили проверить, а явно чем похлеще удумали заниматься. — Саша, блять, — выплюнул Есенин, — тебя родители стучаться не учили? — Все претензии к Жуковскому: считайте, что он меня вырастил, — безлобно улыбнулся Пушкин, опускаясь на одиниз скрипящих школьных стульчиков. — Угадайте что? — За тобой приехали? — Кто приехал? — непонимающе посмотрел он на друзей. — Милицейские машины у ворот видел? — пробасил Маяковский. — Ха-ха, очень смешно. Дорогие мои, нет, сами звёзды сошлись надо мною вчера! — радостно воскликнул литератор. — У тебя был секс? — устало спросил Есенин, запуская цепкие пальцы в жёсткие волосы Маяковского. — И это тоже, но сейчас не об этом! — он сделал театральную паузу, после чего продолжил. — Даша Шатова из одиннадцатого согласилась со мной встречаться! — Вот ничему, Володь, человека жизнь не учит. — Ага, — хмуро кивнул брюнет, — ей восемнадцать-то уже есть? — Будет в марте, — выпалил Пушкин, — нет, ну вы видели её глаза, как два чёрных звёздных неба, и такие загадочные, как утренний туман… — Жди повестку из СИЗО, — усмехнулся Серёжа. — Да идите вы оба в жопу, тоже мне, «друзья» называется, — обиженно проворчал Пушкин и быстро вышел из класса. — Зря мы так с ним, — промурлыкал Маяковский, разнеженный чужими ласками. — Предчувствие у меня плохое. — И ты туда же, «предчувствие» у него! Перебесится и оклемается. Ничего с ним не будет. — А милиция? — Полиция, Володь, полиция. Опять кто-нибудь на перекрёстке в столб въехал, не в первый раз же. — Ну, ладно, — успокоился Владимир и блаженно прикрыл уставшие глаза, полностью отдаваясь чужим пальцам.       Эти два до безумства влюблённые друг в друга мужчины даже не расслышали трели очередного противного звонка, приглашающего всем начать второй урок. Да им это и не нужно было, ведь у каждого из них были сокровенные сорок пять минут, которые можно было провести с большей пользой. Например, зацеловать своего любовника до смерти, главное, чтобы засосов потом не было видно. Не нужна этой школе новая порция слухов.       А вот у Александра Пушкина урок был, и мужчина, до сих пор оскорблённый высказываниями друзей, не шибко спешил в класс. Будто бы у него тоже появилось «дурное предчувствие». Дети его, однако, ничего не заметили и никак не обратили внимание на задумчивого литератора. И не обращали до тех самых пор, пока в дверь нервно не постучали. — Александр Сергеевич, — громко откашлился стоящей на пороге кабинета Жуковский. Вид он имел какой-то жалкой и осунувшейся собаки, которую целую ночь бранил хозяин. — Можно Вас на пару слов? — Конечно, — удивился литератор, — откройте страницу сто пятнадцать, Пьер, прочитай всем, я сейчас вернусь, — на словах «сейчас вернусь», Жуковский как-то совсем грустно улыбнулся и поник ещё сильнее, даже рыжие его волосы превратились в тусклом свете в серовато-русые.       В коридоре Саша наконец-то смог разглядеть человека, стоящего за спиной директора. Это был грузный мужчина лет пятидесяти, с маленькими, бегающими глазками. Губы его постоянно как-то странно причмокивали, сам он сильно шепелявил и постоянно шмыгал носом, широкий лоб, весь изрезанный сеткой тонких морщинок, то и дело покрывался лёгкой испариной. Человек этот казался рассеянным и даже слегка глуповатым, но страх всё равно внушал. — Майор Демидов, — представился он, протягивая Пушкину удостоверение. — Вчера к нам обратились по одному весьма деликатному вопросу…       На этом моменте Василий Андреевич отвернулся и, шепча какие-то непонятные слова про себя, отошёл к лестнице. Его руки дрожали, как у кого-нибудь алкоголика. Он вообще думал, что грохнется в обморок или схватит инфаркт, да и, как он предполагал, далеко не единственный. Голоса Александра и Демидова долетали до него с трудом, да ему и не нужно было вслушиваться в разговор: суть того была предельно ясна. — Вася, — тихо попросил бледный Пушкин, подходя к Жуковскому — дай детям задание и пообещай, что не оставишь их. — Саша, ты чего? — выпалил директор. — Всё обойдётся.       Литератор грустно и как-то механически улыбнулся, яркие глаза его потускнели и подёрнулись ледяной коркой. — Мне надо ехать, скажи им, чтобы не забыли сдать мне письменные ответы по литературе, только не обещай, что оценки выставят скоро, не обнадёживай их, пожалуйста. — Саша, — позвал его директор, но мужчина не обернулся, только неловко повёл плечами. Из его прекрасных глаз текли слёзы, а губы дрожали от холода и обиды.       «За что вы так со мной?» — подумал он, садясь на заднее сиденье полицейской машины. Но вопроса его не услышало даже серое нынче небо.

***

— В смысле, блять, Пушкина увезли? — озвучил мысли всего десятого класса Александр Чацкий, опёршийся на стену мужской раздевалки.       Одноклассники его все стушивались и не ответили. Для всех это был самый настоящий шок. Никогда ещё никого из их учителей не увозили на полицейской машине на допрос, и уж, тем более, ни на кого не писали заявления, в котором бы говорилось, что один человек изнасиловал другого. Это было попросту немыслимо. — Как сон плохой, из которого никак не можешь вырваться, — прошептал Коля. — Пушкин, конечно, был иногда говнюком, но чтоб за это на него заяву писать — это слишком! — заметил напряжённый Долохов. — Что делать будем? — тем временем продолжил Чацкий, внимательно обводя всё помещение взглядом. Старшеклассники пожали плечами, продолжая нехотя переодеваться на физкультуру. — Может к Жуковскому сходим, выясним все подробности? — неловко предложил Ленский. — Так себе идея, — ответил ему Андрей, завязывая шнурки белых кроссовок, — ему скорее всего и нельзя ничего рассказывать. Бессмысленно это.       Все снова замолчали. — А может расследование проведём? — глаза длинноволосого юноши загорелись. — Выясним, кто подал заявление, поговорим с ним и убедим отозвать! — Ага, молодец, — усмехнулся Женя, — только делать всё будешь в одиночку. — Да иди ты нахуй, Жень! — обиделся Владимир, отворачиваясь от любовника, чтобы завязать волосы в тугой хвост. Бегать с такой длиной, честно сказать, было неудобно, поэтому Ленский на физре всё больше финтил и пытался разговорить пожилого физрука, а тот, собственно, против не был. Может быть Вова просто умел очаровывать людей, а может быть старый мужчина был рад любой компании. Спросить об этом Вова никогда бы не решился.       Тем временем старая дверь с обшарпанной краской скрипнула, и в их скромную раздевалку влетел разгневанный Раскольников. Он швырнул рюкзак на пол, а сам ударил ногой по стопке синих гимнастических матов, повторяя «Суки, мрази, пидорасы, блять, конченные, я им потом всё припомню, идиоты последние!» — Родь, что случилось? — тут же обеспокоенно начал Митя, подходя к разозлённому юноше. — Щедрин, блять, вот кто случился! Блядина, блять, ни расписание составлять не умеет, так ещё и на выходе стоит, будто больше делать нечего ему, козёл! — А можно не так эмоционально орать? — устало попросил Печорин, закуривший сигарету. — Нет, нельзя, — огрызнулся Родя. Он схватил Митю за руку и потащил его к выходу из раздевалки. — Так что случилось-то? — возобновил попытку что-либо понять растерявшийся Разумихин. — Я, значит, смотрю расписание, — чуть успокоившись, начал объяснять Родя, — и вижу, что физра третьим! Ну провокация чистой воды, согласись! — Дима растерянно кивнул. — Я и решил пойти в общагу, поспать чуть-чуть, там дальше всё равно матеша. Ну и что ты думаешь? — Разумихин пожал плечами. — Я забираю пальто, уже прощаюсь с охранником, как меня останавливает Щедрин и интересуется, куда я иду. Я ему отвечаю, мол, в общагу. А он мне: «С чего это вы с середины уроков уходите?» Я говорю: «Голова болит», а он, знаешь, что ответил? «Только с разрешения классного руководителя» — говорит и смеётся так гаденько, ну, как он умеет. Ты представляешь? Я его обматерил даже, сейчас, наверное, к директору вызовут, — юноша наконец-то закончил свою нервную тираду, жадно глотая ртом воздух. Ему не терпелось ещё чего-то добавить, но Митя мягко положил ему свои лодони на плечи и улыбнулся. — Тихо, успокойся, всё в порядке. Иди сюда! — он пригласил Раскольникова в тёплые объятия, и тот покорно согласился, зарываясь носом в синтетическую футболку. — Вкусно, — прошептал Родя. — Чего? — не понял Дмитрий. — От футболки пахнет твоим яблочным шампунем… вкусно, — повторил юноша, полностью успокаиваясь и уже даже почти не злясь на поганого географа.       Митя Разумихин действовал на него, как сильнейший антибиотик от всех невзгод, болезней и печалей. Такие антибиотики вызывали привыкание и приторную зависимость от этой нежности. Но ощущение экстаза было слишком прекрасным, чтобы от него отказываться. Митя легонько поцеловал его в макушку — таблетка полностью расстворилась на языке.

***

— На первый-второй расчитайсь! — прикрикнул пожилой учитель.       На нём был старый синий спортивный костюм, на груди весели узкие очки, лысина блестела от пота. — Андрей, проведи разминку! — скомандовал он, а сам подозвал к себе Ленского. — Владимир Владимирович, — тут же оживился юноша, — ну не ставьте вы Раскольникову два, ну впервые за год человек на физ-ру пришёл! — Вот поэтому и два, а не докладная на имя директора, — усмехнулся Набоков, — ладно, защитник, кого нет сегодня? — Курагина Анатоля (понятия не имею где он, на русском ещё был), а, и Оли с Наташей тоже, но они в туалет пошли. — Понятно, спасибо, — поблагодарил юношу учитель. — Онегин, Разумихин, повесьте девочкам сетку! — Что, а у нас опять баскетбол? — заныл Ленский. — Не жалуйся, Вова, можешь пойти играть к девочкам в волейбол, — улыбнулся учитель и похлопал парня по спине.       Тот радостно вскрикнул и направился к Дуне весело рассказывать о том, что сегодня никто его не убивать не собирается, а только слегка калечить мячом. — Детский сад, — пробормотал Набоков, выставляя оценки в свой старый блокнот, служащий ему журналом. — Что, Вова, не пускают в серьёзную песочницу? — нахально поинтересовался Женя, опаляя своим дыханием чужую шею. — Свали в туман и не мешай мне подавать, спортсмен ты наш! — Вова придирчиво осмотрел юношу.       Тот был одет в одну из своих объёмных белых футболок, кудрявые волосы на голове живописно разлетелись во все стороны, будто бы женина рука не раз взлохмачивала это гнездо, чтобы казаться ещё мужественнее и сексуальнее. Тонкие, худые ноги изрезанные синими пульсирующими венами, казалось, девственно чистые от волос (которые, на самом деле, были светлым, золотистым пушком светившимся на солнце), были обуты в новые дорогие кроссовки, на бёдрах сидели свободные чёрные шорты, так что Ленский иногда ловил себя на мысли, что он засматривается на чужие бледные икры. Онегин был красив, чертяга. Чересчур красив и привлекателен, так что Вова не понимал, как каждая натуралка в этом зале ещё не кончила. Неужели они не видели этих тонких пальцев, запястий и икр? Они не обращали внимание на шикарные волосы и такие яркие, голубые глаза? На что они вообще обращали внимание, если не на это? — Ленский, очнись, твоя подача! — напомнила ему Дуня. — Ага, извините, — сконфуженно пробормотал юноша, подбрасывая мяч.       Женя понимающе усмехнулся и встряхнул волосами, возвращаясь к остальным баскетболистам.

***

— Одиннадцатый класс идёт, — процедил Родион, нервно поправляя рубашку, — Митя, давай быстрее! — крикнул он, приоткрывая дверь. — Сейчас! — ответил Разумихин, застёгивая чёрный ремень. — Чего там случилось, Митя? — поинтересовался Женя. — Не знаю, идём? — спросил он у друзей, но Онегин отрицательно покачал головой, кивнул в сторону Вовы, тот складывал спортивный костюм. — Подождём эту капушу и пойдём. — К чёрту, идём, Митя! — гордо вздёрнув головой, ответил Ленский.       Женя показал ему язык, Вова в ответ покрутил пальцем у виска, Митя тихо ругнулся. Они вышли из раздевалки и наткнулись на разгневанного Родиона, выяснявшего отношение на повышенных тонах с Иваном Шатовым из одиннадцатого класса. — Так, что происходит? — тут же вмешался Митя, расталкивая толпу зевак. — У подстилки своей спроси, — выплюнул Шатов, показывая Раскольникову фак. — Ещё раз обвинишь в чём-нибудь мою сестру, я тебе нос с лица снесу, и никой твой ёбырь тебе не поможет, урод. — Ты как меня назвал? — тут же оживился Родион. — Так, граждане, успокаиваемся! — прикрикнул Разумихин, бесстрашно становясь между двумя спорившими. — Оставить оскорбление, мы же в общественном месте! — Иди нахуй хоть ты и мальчика своего забери, а! — А то что? — не выдержал Родя, передразнивая интонацию Ивана.       Дима не успел остановить удар, тот пришёлся в район его плеча.       Закричали девушки. Митя покачнулся и увидел, какими глазами смотрел на него Раскольников. Родя, кажется, плакал. Митя хотел что-то ему сказать, но получил ещё один удар, теперь уже слабее и чуть ниже, в бок. Тело обожгло, но боли пока не было. — Это тебе и твоему дружку за мою сестру, сучёныш! — плюнул Шатов и удалился, вытирая сбитые костяшки о светлые брюки и нервно дёргая плечом.