Хроника "10а"

В медпункте холодно и пахнет какими-то противными лекарствами, ватой и спиртом. Находиться здесь совсем неуютно даже в течение пары минут с мыслями «дайте мне уже справку — я не хочу заниматься физ-рой», что уж говорить о сутках неподвижного лежания здесь: в отделённой перегородкой маленькой комнатке, где и стояло-то всего три койки, так как лежал здесь кто-то буквально раз в сто лет — это было феноменом. И имя этому феномену — Митя Разумихин. Второй феномен, тихонечко ругавший на чём свет стоит Разумихина, рано утром уже который день подряд мчался в этот чёртов медпункт, минуя половину лицея. Он осторожно постучался, выждав немного, но не получив ответа, открыл дверь и вошёл внутрь, тут же поморщившись от столь ненавистного больничного запаха. Родион Раскольников, казалось, полжизни провёл в этих ебучих больницах и ебучих очередях в них, так что эти белые стены, выложенные понизу противно-зелёной плиточкой, не вызывали в его душе ничего, кроме непреодолимого отвращения. Впрочем, сейчас он без раздумий шагнул в распростёртые объятия этой противно-зелёной плиточки. — Родя, доброе утро! — проснувшийся от стука в дверь Дмитрий чуть приподнялся на локте и слабо улыбнулся вошедшему. Пшеничные волосы Разумихина торчали чёрти-как, изображая настоящее гнездо, взгляд его серо-зелёных глаз был мутным и немного несфокусированным. Правое плечо стянуто белоснежной повязкой, так подло скрывавшей россыпь веснушек у родинок на коже юноши. Родя находился в смешанных чувствах: во-первых, Митя просто очарователен, поэтому хочется бесконечно улыбаться ему, но во-вторых, Митя сидит такой хороший, но побитый, помятый изрядно. Не дело это совсем: ладно, когда он, Родион, выглядит плохо и нездорово — это нестрашно и привычно (хотя Разумихин всё ещё ругается и пытается накормить его, уложить спать), но когда солнце в теле шестнадцатилетнего юноши носит на груди бинты — совсем, значит, в мире всё плохо. Наконец, Родя поддался непреодолимому желанию, возникающему рядом с эти юношей: он мягко улыбнулся. — Доброе утро, — решив отложить все выговоры и негодования на потом, Раскольников присел у изголовья кровати. Митя вновь лёг, и перевернулся на бок, чтобы смотреть Роде в глаза. — Как себя чувствуешь? — Я вообще не понимаю, зачем меня тут держат, всё у меня в порядке, не переживай! — попытался уверить его Разумихин, вновь приподнявшийся на одном локте. В этот раз он опёрся на больное плечо слишком сильно: оно предательски ослабло, его рука подкосилась, а сам Митя, невольно зашипев от боли, упал на подушку. — Ага, я вижу, — хмыкнул беззлобно уставший Родя, чуть привстав, склонившись над лицом Мити и поцеловав того вначале в лоб, а потом и в щёку, губы. — Медсестра скоро вернётся, — тихо рассмеявшись, помятый Разумихин прошептал это прямо в губы Раскольникова, вошедшего в кураж. Точно по команде, дверь со звучным скрипом распахнулась и в медпункт кто-то вошёл. Или вошли. — Митя, привет! Как самочувствие? Ой, Родь, а мы тебя уже обыскались, а ты тут уже сидишь, — с порога затараторил Ленский, видимо, даже не слышавший ни о каких правилах приличия. Онегин, вошедший вслед за ним, лишь закатил глаза, усмехнувшись. — Доброго утра, — Женя тоже подошёл к кровати и с достоинством пожал руку и Раскольникову, и Разумихину. — Блин, а нахрена я фломастеры брал… — протянул Ленский, опускаясь у кровати, как стремительно сдувающийся воздушный шарик; в ответ на непонимающие взгляды Мити и Роди, он продолжил. — Я думал, у тебя тут гипс. — Вов, ну ты и дурак, — потрепав Ленского по кудрям, Разумихин рассмеялся первым, пока остальные решали, уместны и тактичны ли вообще такие заявления. Болтая и обсуждая последние новости насчёт Пушкина, друзья совсем почти что забыли про завтрак и принялись судорожно собираться, уже опаздывая на него. Раскольников положил на прикроватную тумбочку апельсины и книжку, которую Митя как раз читал и всё жаловался, что времени нет. Появилось! Оставив быстрый поцелуй, который Разумихин отчаянно пытался продлить, Родя ещё раз поцеловал по-прежнему мягкие губы, будто бы стараясь залечить чужую ранку. — А у вас, кстати, какие планы на сегодня, День Святого Валентина? — вдруг поинтересовался уже стоявший в дверях Вова. — Меньше знаешь — крепче спишь. Идите уже завтракать, — фыркнул Митя, помахав им на прощание. Вновь оставшись один-на-один с противно-зелёной плиткой, он рухнул на жёсткую койку и тяжело вздохнул, устало уставившись в трещину на потолке. Всё тело ныло и болело. Признаваться Роде в том, что за всю ночь спал он ровно час, как раз до его прихода, Митя не стал. В столовой, куда как раз направились Родя, Вова и Женя, стоял приглушённый гул, почему-то разительно отличавшийся от обычного. Всегда это было нечто лёгкое, ненавязчивое, это был предутренний туман, повисший над столами; сейчас же это — грозовые тучи, оседавшие пеплом на языках говорящих. Ученики переглядывались между собой, украдкой или резко оборачивались, устремляя колючий взгляд на другой столик. Атмосфера была гнетущей, и даже развешанные повсюду розовые и красные сердечки из бумаги совершенно не помогали. Все будто подозревали друг друга в чём-то, но обвинить не решались. За тёмным окном бушевала метель. — Вов, здравствуй, — на привычное место Мити за столом, рядом с Ленским, присел Саша Чацкий, наклонившийся к юноше и заговоривший тихо, явно так, чтобы не услышал никто посторонний. — Ты как, всё готово? — Да, не волнуйся. — Тогда встречаемся после второго урока, как и договаривались. Приходи в кабинет музыки, там никого обычно не бывает. — Договорились, — проговорил Вова, и они пожали друг другу руки. Слишком долго пожали, Чацкий задержал слишком долгий взгляд на Ленском — во всяком случае, так показалось Онегину, подошедшему к столику и демонстративно кашлянувшему в кулак. — Доброе утро, Жень, — поздоровался выпрямившийся Саша с ним и протянул руку для рукопожатия. Онегин промолчал: он злился, а потому сжал чужую ладонь слишком сильно, будто стараясь забрать с неё прикосновение Вовы, потряс слишком грубо и отпустил абсолютно небрежно. Онегин злился и ревновал. — У тебя всё хорошо? — как только Чацкий отошёл, Вова обеспокоенно посмотрел в потемневшие глаза Евгения, севшего как обычно, напротив него. — Да. — Нет, я же вижу! — запротестовал Ленский. — У меня всё в порядке! — чеканя каждое слово, прорычал Онегин, сжав кулак. Сказав это, он поднял взгляд на Вову и заметил, как юноша перед ним растерялся, стушевался и… испугался? Владимир молча пожал опустившимися плечами и приступил к еде, более не поднимая взгляда на Евгения. Следующие два урока для них обоих были пыткой: Вова был не столько обижен на Онегина, сколько расстроен и обеспокоен его вдруг поменявшимся поведением; Женя же просто не умел извиняться, а потому ужасно нервничал и бесконечно ругал себя за то, что поднял голос на этого мальчика. Впрочем, несмотря на понимание и принятие своей вины, решительности у Евгения всё не появлялось. Оба урока они просидели вместе, но молчали. Онегин ни разу не осмелился на свой обыкновенный подкол или дружескую шутку над Ленским, всё, на что он сейчас был способен — изредка виновато поглядывать украдкой на Вову, надеясь, что тот (телепатически, видимо) поймёт, что Евгений сожалеет, и простит его. Но Владимир телепатом не был. — Вов, подожди, пожалуйста! — умоляюще вскрикнул Женя: как только раздался звонок на большую перемену после второго урока, Ленский подскочил со своего места и, быстро собрав вещи, стал пробираться к выходу из кабинета, очевидно, направляясь в злосчастный кабинет музыки. Юноша продолжал бы игнорировать Онегина, если бы тот не выбежал вслед за ним в коридор и не перехватил бы его запястье, останавливая. — Чего тебе? — поморщился Ленский, враждебно заглядывая в серые глаза: он ждал и надеялся, что за полтора часа Евгений образумится и извинится. Не дождался. — Что тебе от меня теперь нужно? Домашку по физике списать? По английскому? Давай, говори, ну же! Онегин давно не слышал того, как Ленский злится; Ленский давно не чувствовал себя использованным. — Нет, Вова, послушай, пожалуйста! — поймав ладонь вновь бросившегося в толпу юноши, Женя уже был готов окончательно поступиться собственной гордостью. — Мне ничего от тебя не нужно. В смысле, нужно, но не это… Чёрт. (Женя поморщился от своей вдруг взявшейся из ниоткуда нерешительности.) Я хочу извиниться перед тобой. Вот. Прости меня, пожалуйста: я был неправ, когда поднял на тебя голос. Я не должен из-за своих тараканов в голове и проблем причинять вред другим. Особенно тебе: ты уже настрадался от моего слепого эгоизма, граничащего с жестокостью. И ты точно не заслуживаешь такого к себе отношения, которое я продемонстрировал сегодня. Мне правда жаль, и я прошу у тебя прощения. Онегин произносил это на одном дыхании, но медленно, подбирая слова, обнажая все самые нежные струны своего голоса. Он был искренен и действительно сожалел. — Это правда? — хмыкнул Ленский. — Конечно! — Женя, всё это время сжимавший в своих руках ладони Вовы, поднял на него испуганный взгляд и невольно отпустил Ленского. Тот не тронулся с места и задумчиво посмотрел куда-то за плечо Онегина. — Эх, Женя, — шумно, но облегчённо выдохнув, Вова протянул руки к Онегину, обнимая его за шею, прижимаясь крепко-крепко, зажмуриваясь и чувствуя, как чужие руки ложатся на его собственную спину, гладят. — Это же не пранк доверием? Евгений тихонечко смеётся вслед за Ленским и прижимает к себе юношу так крепко, что даже немного приподнимает над полом; впрочем, сейчас им не страшно: они стоят в отдалении ото всей толпы, наверное, на них внимания никто и не обратил. — У нас сегодня годовщина отношений, какой «пранк доверием»? — фыркнул Женя и, наконец, отпустил Ленского. Поправив волосы, тот ясно улыбнулся Евгению, быстро приблизился к нему, оставляя невесомый поцелуй на чужой щеке и вновь отошёл: вспомнил о назначенной встрече. — Мне нужно торопиться. А о сегодняшней дате мы ещё поговорим! — задорно подмигнув Жене, Вова вновь скрылся в потоке учеников, оставляя глупо улыбающегося Онегина, у которого камень с души свалился, одного.

***

В кабинете директора творился абсолютный хаос уже который день после отъезда Пушкина. То и дело к Жуковскому входили то люди из органов и министерств, чтобы разобраться с документацией, то обеспокоенные родители. А на самого Василия Жуковского смотреть было грустно: всегда весёлый, задорный и оптимистичный мужчина увял и как-то осунулся за эти два дня. Он больше не шутил, сидя в учительской, с Чеховым, не подтрунивал по-дружески над Есениным, не смеялся с Пушкиным. Смеяться больше не с кем. Сейчас даже огненно-рыжие волосы Жуковского будто потускнели, а глаза вовсе потухли. Находясь в непрерывном напряжении уже несколько суток, он нервничал и раздражался, почти ни с кем без надобности не говорил, да и из своего кабинета не вылезал. Он был похож на отца, потерявшего сына. В кабинете же биологии было как никогда многолюдно: здесь на переменах вместо учительской (в который заседало общество, противоположное им по взглядам) собирались все учителя, сочувствовавшие Пушкину. То были Есенин с Маяковским — его верные товарищи и собутыльники ещё со студенческих времён; Цветаева с Ахматовой, которые хоть и далеко не во всём поддерживали своего коллегу, находили его приятным человеком, достойным собеседником и абсолютно точно невиновным в том, в чём его обвинили; Гоголь с Лермонтовым, выбравшиеся из цоколя и, казалось, негодовавшие больше остальных, Булгаков и Чехов, который, собственно, и предложил свой кабинет в качестве замены учительской и предусмотрительно убравший от греха подальше макет скелета человека по имени Кеша. Достоевский тоже изредка забегал к ним, но был катастрофически завален бумажной работой, будучи завучем. Впрочем, несмотря на гордое звание оппозиционного коллектива, учителя обыкновенно просто сидели здесь молча, пили чай, услужливо предложенный Чеховым, и печально переглядываясь, но, по большей части, просто скрываясь от неприятных людей из органов. — До Саши всё не дозвониться, — вздохнул грустно Серёжа, услышав, казалось, сотый гудок. — Я вчера съездил к нему — всё безуспешно, — Лермонтов хмуро разглядывал голые ветви деревьев, шатавшиеся за оконным стеклом. — Сомневаюсь, что до него вообще сейчас получится достучаться — хоть он и дома. Он там живой вообще? Все укоризненно посмотрели на ужасно пессимистического Мишу и продолжили молчать, вслушиваясь в завывание ветра внутри вентиляционных труб. — Мы вообще вчера дозвонились до его лучшего друга — Ивана Пущина. Он сейчас в Сибири, в командировке, кажется, а Саша ему и не позвонил, пока это всё происходило. Ваня разволновался ужасно, обещал прилететь уже сегодня, кажется, даже в школу зайти хотел, мол, забрать забытые Сашей вещи, — проговорил Маяковский, неотрывно смотревший с высоты своих почти двух метров куда-то в пол, в щель между досочками. — Что за вздор! — Цветаева вспыхнула, подскочив со своего места, едва удержалась, чтобы не стукнуть кулаком по столу. — Какого чёрта вы его выселяете уже?! Да вы Пушкина своими же руками в этой школе хороните! — Марин, — попытавшись умерить пыл подруги, Ахматова успокаивающе погладила ту по плечу. — Я вообще слышала, что заявление отозвано, — проговорив это, Цветаева вновь гордо уселась за одну из парт. После этих слов все тут же повскакивали со своих насиженных мест и кинулись на женщину с бесчисленными вопросами. — Стоп! — вновь встав, Цветаева развела руками и обвела всех присутствующих красноречивым взглядом, призывая к тишине. — Предвижу ваши вопросы. Услышала от Жуковского, пока он разговаривал с кем-то из полиции. Это не точно и не подтверждено — лишь моё доверие собственному слуху и здравому рассудку. Сейчас мы можем только оказывать ему посильную моральную помощь и поддержку. Нам сейчас и остаётся только надеяться на лучшее и оставаться твёрдыми в своей вере в Сашу Пушкина. Думаю, я не одна здесь знаю его принципы. Совершенно непоколебимые принципы! Он может по-чёрному шутить с Есениным, но вот изнасиловать старшеклассницу — никогда. Наш Пушкин не таков! Монолог, оборванный звонком на урок, был встречен согласными возгласами. Учителя разошлись, ещё более утвердившись в своих соображениях.

***

— Говорят, что это одиннадцатый класс всем коллективом обиделся на Александра Сергеевича и решил ему «за всё хорошее», как говорится, одним махом воздать, — Чацкий сидел на подоконнике в пустом кабинете музыки, а заговорил, как только дверь скрипнула, и в класс вошёл Ленский. — Я тоже слышал об этом. Слух, кстати, прошёл, что заявление отозвали, — Вова поставил на парту рюкзак и принялся там искать что-то. — Бред, — Саша печально фыркнул. — Не знаю, — протянул Владимир, вставляя флешку в системный блок учительского компьютера. — У тебя всё готово? — Да. — Молодец. Они промолчали ещё пару минут, пока Ленский открывал на компьютере вордовский документ и, видимо, перечитывал его. — Сколько копий печатать будем? — Давай штук двадцать пять для начала. Лицей небольшой, но для видимости нам, чтобы на каждом видном месте были эти листовки, думаю, хватит.

***

Пущин не навещал лицей уже очень давно: куда чаще они встречались в квартире у его дорогого друга — Саши Пушкина. Сейчас же Иван буквально влетел в школу прямо во время урока, подчиняясь каким-то почти природным инстинктам, метнулся на второй этаж — к кабинету директора. «Что за чертовщина здесь только происходит?» — вертелось в его голове. Известия о заявлении в полицию, написанном на Пушкина, о его увольнении и пропаже с радаров коллег и друзей, мягко говоря, ударили по Пущину. Он был ему невероятно дорог: вечный оптимист, неунывающий литератор, лёгкий на подъём и острый на язык, Саша Пушкин был необходим своему лицейскому товарищу, как воздух. А ещё он был необходим Василию Жуковскому — Саша был ему почти сыном. Пушкин был необходим своим друзьям-коллегам, которые за совсем малый промежуток времени уже успели истосковаться без его весёлых выходок. Александр Сергеевич Пушкин был необходим ученикам, почти поголовно любившим его без оглядки. Все в этой школе, казалось, были по-своему влюблены в Пушкина. Его смех, шутки, рассказы, поддержку, манеру преподавания, понимание, сочувствие. — Василий Андреевич, я постарался прибыть как можно скорее, здравствуйте! — чисто символически постучав в дверь, Пущин широкими шагами ступил внутрь кабинета директора, но тут же натолкнулся на незнакомого широкоплечего мужчину с раздражённым лицом. «Из органов», — сообразил Иван и отступил. Явно обрадовавшийся его появлению Жуковский кивнул и сделал молодому человеку знак рукой, чтобы тот вышел и подождал в коридоре. Дверь вновь захлопнулась прямо перед лицом Пущина, который шумно выдохнул, почти переходя на злой, утробный рык, и сорвал с собственной головы шапку, сжимая её в кулаке: он даже не переоделся, когда вошёл в школу. Прижавшись спиной к стене, он запрокинул голову и попытался выровнять дыхание, а вслед за ним и нервы, как учил его когда-то Саша: вдох-выдох-вдох-выдох-вдох. — Чем занимаешься? — Пущин спросил не от большого интереса, а скорее так, просто чтобы разбавить звенящую тишину в коридоре, обратив внимание на высокого юношу, прикреплявшего к стенду с объявлениями какой-то листок. Подросток вздрогнул, обернулся и смерил его непонимающим взглядом, таким, будто только что заметил чужое присутствие. — Объявление вешаю. Разве не видно? Вы из органов? — его голос был твёрд, но напряжён. — Разве не видно? — уставший от непрекращавшихся последние сутки переживаний, Пущин не удержался и передразнил старшеклассника, печально улыбаясь. — Родитель? — Нет. — А кто тогда? — Друг. — Чей? — Александра Сергеевича. Пушкина. Юноша распахнул лучистые серые глаза и поправил сползшие на нос аккуратные очки в тонкой оправе. — Извините… А зачем вы здесь? — Чацкий (а это был именно он) говорил теперь не насмешливо, не дерзко, а осторожно, боясь, что последний мост на пути к их литератору может оборваться. Пущин тяжело вздохнул, вспомнив о своей цели. — Вещи его забрать. Боюсь, всё кончено. Хотя вы, наверное, и рады, — он горько усмехнулся, переводя свой взгляд с Чацкого на пол. — Вы неправы! — юноша сделал уверенный шаг к Пущину и протянул ему в недрогнувшей руке одну из тех листовок, что клеил. — Вы ведь увидите его, верно? Пожалуйста, отдайте ему это, прошу вас от всего десятого класса. Как только дверь кабинета директора вновь распахнулась, десятиклассник, бросив на неё быстрый взгляд вора, нетвёрдыми шагами, почти переходившими в бег, направился вдаль по коридору, скрываясь за углом. Пущин растеряно посмотрел ему вслед, пробежался глазами по бумаге, заинтересованно поднял одну бровь и, сложив листок пополам, убрал в свой портфель. Из кабинета вышел человек из органов, а вслед за ним и сам директор, сдержанно кивнувший ему и повернувшийся к Пущину, нервы которого уже превратились в натянутую струну, готовую порваться в любой момент. — Заявление отозвано. Обвинения сняты, — Жуковский улыбался победно, но, казалось, будто даже немного прослезился. — Саша признан невиновным. — Невиновным! — с придыханием повторил Иван, не веря собственным ушам. — Невиновным! От переизбытка чувств он кинулся на шею Василию Андреевичу, который с готовностью обнял лучшего друга своего названого Сына. Они прошли в роковой кабинет директора, в котором последние несколько дней происходили ожесточённые баталии, дискуссии, споры, проводились разве что не расследования — одним словом — решалась судьба Саши Пушкина. Казалось, всё здесь пропиталось чем-то вязким, липким, тяжёлым и грязным — горечью тех несправедливых обвинений, которые были вынесены учителю. Жуковский открыл окно и наконец вздохнул полной грудью. — Я все равно поеду к Саше, — заговорил Иван, нерешительно становясь около письменного стола, на котором всё ещё лежали кипы документов, справок и личное дело Пушкина. Они были знакомы с Жуковским давно и в студенческую пору являлись негласными товарищами по вызволению дебошного Пушкина из баров и обезьянников. Сейчас оба мужчины оставались друг о друге замечательного мнения и продолжали выручать своего непутёвого Сашу раз за разом. — Конечно, это даже не обсуждается! Ему сейчас очень нужна чья-то помощь, поддержка… Есенин с Маяковским пытались и звонить, и писать ему, у двери его квартиры простояли совершенно безрезультатно. А они, между прочим, с ним друзья, сам знаешь. Саша даже мне не открыл, представляешь? — Жуковский горько усмехнулся, скрывая камень печали на душе. — Ему ты, Вань, нужен. Или он откроется тебе, или никому, понимаешь? Пожалуйста, помоги Саше, ты ему очень нужен, будь же рядом с ним, ради бога! Только представь, что он сейчас чувствует: он обожал каждого в этой школе, а тут такой нож в спину. Я верю в него, он сильный, очень сильный, но без него всем здесь ужасно плохо: ученики скучают, переживают за него. На десятый класс вообще больно смотреть (они под его классным руководством) — ты бы знал, сколько раз они ко мне приходили! И по-одному, и толпой целой вваливались, просили, умоляли вернуть Александра Сергеевича, а как же я им объясню, что будь моя воля — его бы никто и не забирал. Вот только виновник торжества не в курсе, как его тут любят… Он ведь, наверное, думает, что ненавидят. Пожалуйста, спаси моего сына. С последних слов твёрдый голос Жуковского сорвался на звонкий свист: по его щеке скатилась горькая слеза. Сил у директора уже совсем не осталось: бесконечные разборки и переживания по этому поводу сказались на нём, но времени на чувства у него уже не оставалось. Сейчас же перед ним стоял человек, разделяющий эту тяжёлую ношу. Перед Пущиным, который утешительно обнял его, похлопал по спине, мол, всё будет в порядке, вытащу этого идиота хоть с того света, даже плакать было не страшно. То, что Пущин прослезился тоже, Жуковский не увидел. — И передай, пожалуйста, что я его тоже очень люблю и жду здесь, — отойдя от Ивана, директор попытался вновь принять строгий вид, утерев кончиком носового платка капельки слёз из уголков собственных глаз.

***

Пущин поднялся на восьмой этаж как-то машинально, так же машинально, как нашёл нужную улицу, дом, парадную. В голове молодого человека роилось кошмарное множество мыслей, но ни на одной у него не удавалось сосредоточиться: отвлечься от Пушкина он не мог ни на секунду. Сердце колотилось бешено, когда он нажал на кнопку дверного звонка. Один раз. Два. Три. Тишина. Только шум собственной крови в ушах улавливал Пущин, сколько бы ни прислушивался. Внезапно ему в голову пришла одна мысль. Он нажал на звонок пять раз отрывисто, задержал два нажатия, и вновь пять отрывистых. По второму кругу. Третьему. Дверь открылась: это был их с Пушкиным особый пароль, придуманный ещё в универе. — Ну, здравствуй, — усмехнулся Ваня: как-никак, видеть Сашу после четырёх месяцев разлуки ему было радостно. — Ваня! — пролепетал Пушкин, тепло, но слабо улыбнувшись ему, он протянул руки к Пущину, обнял того за шею, прижался крепко-крепко, вдыхая запах своего родного человека. — Ты в одной рубашке, балбес, простудишься ещё! Пойдём внутрь, — потрепав Сашу по спутанным кудрям, гость невольно поморщился: всегда это были шелковистые завитки, сейчас — свалявшаяся шерсть пуделя, выгнанного на улицу. Проводив гостя в свою квартирку и усадив на разобранный диван, Пушкин направился на кухню ставить чайник. На первый взгляд Александр был весел, как и всегда, шутил безостановочно, что-то рассказывал без умолку — своим поведением он создавал впечатление до блаженства счастливого человека. Он бессовестно врал. Всё вокруг кричало об этой лжи: одна штора задвинута — другая — нет; на столе лежала куча каких-то бумаг вперемешку с книгами, но там не было ни единой тетради, ни одного сочинения; из-за комода предательски выглядывали две пустые бутылки; шкафы были открыты нараспашку; часы на стене остановились. В квартире Пушкина был не холостятский бардак. Здесь было неуютно и невыносимо тоскливо: это не квартира весёлого балагура, а разочаровавшегося в жизни человека. Как бы Александр ни пытался это скрыть перед лучшим другом — в порядке он не был. — Тебе чай чёрный или зелёный? — задорно улыбнувшись, Пушкин заглянул в комнату, где сидел его друг и весело подмигнул. — Или что-то покрепче? — Чёрный, ты же знаешь, — пока что решив поддержать игру Пушкина, отозвался Пущин. Когда наконец сам хозяин уселся на диван возле гостя и попытался продолжить свой театр одного актёра, Иван перебил его, заговорил начистоту, но аккуратно: — Саш, я знаю, что произошло. Я был в лицее. Пушкин моментально сник. Все его маски, столь искусно выстроенные, рухнули в одно мгновение, а на лице тут же прорисовалась густая тоска: под глазами темнели синяки, между бровями пролегла морщинка, да и сам он весь будто постарел лет на десять. Дивные некогда бакенбарды обросли и выглядели в край неухожено, завершая его тоскливый образ. Саше было плохо, и это читалось в каждом его движении. — Ну, тогда мне тебе рассказать больше нечего, — Пушкин весь напрягся, встал и вытянулся, быстрыми шагами подошёл к окну, сложив руки на груди, принялся рассматривать прохожих внизу. — Вообще знаешь, ты, думаю, вовсе можешь идти. Правда, сам видишь — я никакой. Оправлюсь — приезжай. Правда, я буду рад тебя видеть! Александр говорил торопливо, отрывисто, не оборачиваясь на опешившего Пущина, который вначале испугался, а потом нахмурился. — Саш, не неси ерунды. — Это не ерунда. Тебе самому со мной противно говорить будет, лучше уходи, правда. — Саша! — Пущин за пару секунд преодолел расстояние между ними, схватился за чужое поникшее плечо и развернул мужчину к себе, заговорил громко, твёрдо. — Слушай меня! Как только я узнал, что случилось, даже не от тебя, между прочим, узнал, то, не раздумывая, бросил всё, купил билеты на ближайший самолёт и примчался к тебе из Читы, из Сибири! Я сорвался к тебе в Петербург с другого, чёрт возьми, конца России, а ты говоришь такие вещи. Саш, (он мягко погладил друга по руке и перешёл на более ласковый тон) я сделал это не ради корыстных целей. Я приехал сюда не веселится. Я здесь только ради того, чтобы быть рядом с тобой, потому что всё, чего я хочу — это помочь тебе. Слышишь меня? Пушкин всхлипнул и молча кивнул. — Ну вот то-то же, — Иван слабо улыбнулся и распахнул руки перед Сашей. — Давай, иди сюда, горе ты моё луковое… Не раздумывая больше ни секунды, Пушкин прильнул к плечу друга, сжал того в крепких объятиях, набросился так на Пущина, что даже воздух у него из лёгких выбил, тому и дышать тяжело стало. Ну, ничего, Ваня потерпит: тут дело поважнее есть. Плачет это «дело» у него в объятиях, дрожит всем телом, всхлипывает, захлёбывается, задыхается, но все равно бормочет себе под нос что-то по третьему кругу: — Ваня, Ваня, мой хороший Ваня, спасибо тебе, спасибо за всё! Пущин улыбнулся. Он знал, что, когда Саша проплачется, ему станет легче. Спустя минут пять таких объятий, когда Пушкин окончательно затих, Пущин погладил его по спине и произнёс: — Ну, полегчало? — Полегчало, — Александр отстранился от друга, посмотрел в его глаза своими — красными, опухшими — и улыбнулся ему так искренне, так спокойно и благодарно, как только мог. Больше он не врал. Пущин отправил своего непутёвого друга в душ, чтобы тот помылся, побрился и в принципе привёл себя в божеский вид. Из клубов пара, наполнявших ванную комнату, литератор вышел действительно посвежевшим, румяным, здоровым на вид. Тем времнем Иван успел прибраться в захалмлённой квартирке, проветрить её, отдёрнуть шторы, наполнив помещение светом солнца, пробивавшегося из-за туч. Подогрев успевший остыть чайник, он сидел на кухне, рассматривал магнитики на холодильнике и ждал хозяина. — Как хорошо тут стало! — Пушкин по-кошачьи потянулся и, улыбнувшись, уселся на табуретку против Вани. — Ещё бы тут хорошо не стало: ты здесь такую пещеру устроил, а мне разгребать. Самому-то в потемашках шастать нравилось? — шутливо заметил Пущин. Саша лишь рассмеялся в ответ, умиротворённо поглядывая в окно. Наконец-то ему было вновь хорошо. После того, как его забрали прямо из лицея, Александр Сергеевич к нему приближаться не имел ни права, ни возможности: казалось, он провёл в участке за разбирательством несколько суток. Все было, как в тумане: Саша улавливал только то, был рядом Жуковский, или нет. После того, как Василий Андреевич исчез для Пушкина, всё его сознание заняли мысли о злополучном заявлении. Кто написал? Для чего? Почему? Ответов на эти вопросы он не знал да и сомневался, что хотел бы. А сейчас он сидит в тёплой кухне, слышит за спиной тихое бульканье воды в чайнике, тиканье часов на стене. На скатерть в цветочек падают тёплые полосы совершенно не зимнего солнца, которое, кажется, даже греет. За окном или щебечут птички, или он, Александр Сергеевич, совсем крышей поехал. Хотя нет, кажется, это действительно синицы. Или воробьи. Он не разбирается. Ему просто хорошо. Пожалуй, действительно хорошо ему бы не стало, если бы не человек, прямо сейчас сидящий напротив него и увлечённо разглядывающий безвкусный цветочный принт на кружке. Ване Пущину Пушкин был обязан многим. Кажется, даже жизнью. Возможно, несколькими, учитывая, сколько раз этот невероятный человек оказывался в нужное время и в нужном месте (а именно — неподалёку от него, Пушкина). — А где приличные кружки? — подняв одну бровь, усмехнулся гость, указывая на ту, что держал в руках, и которая явно принадлежала к бабушкиному сервизу. — Пардон, месье, приличных не завезли, — фыркнул Саша и отобрал чашку у друга. — Вообще в лицее у тебя есть одна хорошая! — Которая «любимому классному руководителю»? — разливавший чай Пушкин, чуть чайник не выронил, рассмеявшсь, вспоминая подарок десятого класса. Впрочем, он почти тут же вновь помрачнел. — Она самая. — Жалко, что забрать её у меня не получилось, — отдавая кружку, наполненную горячим чаем, другу, вздохнул он. — Правда хорошая была. — А ты куда собрался? — ухмыльнулся Пущин, делая глоток. — Не знаю, пойду стихи на Невском горланить или дворы подметать, как мне и пророчили, когда я на филфак поступал, — грустно усмехнулся Саша, но в ответ на его слова Пущин лишь звонко рассмеялся, встал и подошёл к вновь погрусневшему другу. — Куда ты собрался, Пушкин? Тебя не увольняли! Слова отозвались громовым раскатом в сознании учителя. Услышав это, Александр сперва подумал, что совсем рехнулся: похлопал глазами, зажмурился несколько раз, почти ущипнул себя за руку, чтобы убедиться в том, что стоявший перед ним Пущин — не сон и не галлюцинация. — Не уволили? — переспросил, запинаясь он. Пущин покачал головой. Второй переизбыток чувств за день не заставил себя долго ждать: Саша подскочил, как ошпаренный, бросился на шею пошатнувшегося от такого напора Вани. Он хлопал Пущина по спине, непрерывно повторял своё «не уволили» и звонко смеялся, точно как помешанный. Александр был рад, а потому и Иван радовался: он улыбался, гладил Пушкина по спине и поддерживал, как мог, его детский восторг. Впрочем, очередной перепад настроения был не за горами, а такое слепое счастье было чрезвычайно недолгим. Только допив свой чай, Саша вновь сник. — Не уволили… А кто меня видеть там захочет-то, а? Все же теперь будут перешёптываться за моей спиной, следить за каждым вздохом, слухи пускать… Мерзость! Все на меня будут смотреть, как на педофила. Нет уж. — Успокойся, Саш. — Какое успокойся! — плюнул обиженный почти до слёз Пушкин. — Всё ведь так хорошо было, я со своим классом в Москву ездил представляешь. Я ведь их всех так люблю. Они хорошие, балбесы иногда редкостные, но хорошие! А я ведь им теперь противен. Я им омерзителен. — Саш! — Я говорю всё, как есть, и более чем уверен, что это правда так. А ведь десятый класс уже, через сколько всего мы с ними вместе прошли!.. Чтобы в десятом классе… вот так. Пущин растерялся. Он не знал, что думать и говорить, потому что совсем не знал этих детей, а давать Саше ложных надежд тоже не хотелось. При упоминании же десятого класса, он вдруг вздрогнул и метнулся в коридор, чтобы забрать свой портфель. — Вообще-то, я думаю, ты не прав, — победоносно улыбаясь, Пущин вручил ту самую листовку ничего не понимающему другу. — Читай! Твоих детей самодеятельность. Пушкин недоверчиво перевёл взгляд с Пущина на мятую бумажку в его руке, но, хмыкнув, развернул листок и принялся читать:

Товарищи учащиеся нашего лицея! Русскому языку и литературе ещё с пятого класса все мы учились у одного человека, и никто из нас, мы уверены, не посмеет отрицать вклад Александра Сергеевича Пушкина в образование и личности каждого из нас. Ему мы обязаны многим: именно он учредил в школе литературный кружок, объединивший лучшие умы лицея; именно благодаря нему была оптимизирована система школьной самодеятельности, позволившая всем нам заниматься тем, что действительно нужно и интересно нам. Благодаря ему сейчас мы имеем свободное время, не занятое работой над ненужными стенгазетами и бессмысленными концертами. Теперь же он, несправедливо обвинённый в самых гнусных вещах, отстранён от работы учителем в лицее, что вероятно подорвёт всю его дальнейшую карьеру в сфере образования, а, соответственно, и жизнь. Мы не можем позволить себе потерять такого преподавателя и человека, как А.С.Пушкина! Товарищи объединяйтесь против общей беды: выступайте, придавайте гласности это дело, рассказывайте о том, что этот учитель значит для вас, а всем вам, несомненно, есть что сказать, ведь нет здесь того человека, для Александр Сергеевич не сделал ничего. Он вставал на нашу защиту в самые тяжёлые времена беспредельного террора Министерства Просвещения, и теперь пришёл наш черёд.

Рассмеявшись, Саша принялся перечитывать листовку. — Ну, это писал Ленский, точно Ленский, узнаю его слог… он такой максималист, ты бы знал! Слушай, Вань, а хорошо! Ты читал? Вот, почитай! Вдруг по щекам Саши вновь потекли ручейки слёз, он шмыгнул носом и быстро утёр их рукавом домашнего свитера. — Значит, они правда меня ждут? Правда ждут? Пущин мягко улыбнулся и впервые за этот день выдохнул облегчённо: — Правда. Они тебя ждут. Ты им нужен, Саш. Возвращайся. Встав со скрипнувшего пружинами дивана, Александр дошёл до окна, постоял у него немного, нервно постукивая пальцами по подоконнику. Молча вышел в прихожую, ушёл вновь на кухню (там что-то громыхнуло), вернулся к Ване в гостиную, сел вновь на диван и вновь подскочил с него, снова направляясь к окну. Пушкин нервно что-то бормотал, напевал даже, кажется, теребил в руках колпачок от какой-то ручки, постукивал по нему подушечками пальцев, кусал губы. Мужчина не на шутку нервничал и очень напряжённо что-то обдумывал. Наконец, он заговорил, заговорил тяжело, будто бы заставляя себя произносить эти слова: — Нет. Не могу. Не должен. Ваня удивлённо посмотрел на друга, ловя взгляд его блестящих глаз. — Почему? — Потому! — вдруг снова зло выпалил Пушкин, резко отворачиваясь от Пущина. — Как это, по-твоему, должно выглядеть? Меня несколько дней назад обвинили в том, что я пристаю к старшеклассницам! Как я, по-твоему, должен вернуться через неделю, будто бы после простуды, и, как ни в чём не бывало, проводить у этих самых старшеклассниц уроки? — Саш, спокойно. — Какое к чёрту спокойно?! — Пушкин злился и был ужасно раздражён. Вздохнув, Пущин пожал плечами и молча просидел на диване ещё минут пять — столько же, сколько Пушкин недвижно простоял у своего окна. — Прости. Я погорячился, — Саше стало вдруг противно от самого себя, он поморщился и несмело вновь заглянул в добрые глаза своего друга. Его настроение менялось, как по щелчку, и он сам страдал от этого, кажется, чуть ли не больше всех остальных. — Тебе нужна помощь? — мужчина встал со скрипучего дивана, подошёл к Саше, беря того за плечи. — Нужна. Ты нужен, — слабо, но действительно искренне улыбнувшись, Пушкин обнял его, утыкаясь носом в тёплую шею, щекоча её дыханием. — Я возьму отпуск на месяц и побуду с тобой. Жуковский разрешил тебе в случае чего тоже дома немного отлежаться, пока всё не утихнет. — А как же мои дети? — вдруг встрепенулся Саша. — Там же у девятых ОГЭ, у одиннадцатых ЕГЭ… Устный экзамен по русскому я должен был принимать! — Успокойся, балбес. Справятся они, не волнуйся. Пойдём лучше погуляем, а? Сидишь тут, как сыч, говорить, небось, разучился.

***

— Открываем учебники на странице семьдесят восемь, выполняем упражнение сто сорок. Староста, все здесь? — прогнусавил пожилой мужчина, сидевший за учительским столом и уткнувшийся в классный журнал. Честно признаться, десятиклассникам он напоминал холодец в сером костюме, перетянутый синим галстуком. На его красной голове было от силы четыре волосинки (зато разобранные на пробор и аккуратно прилизанные). Взгляд его прищуренных глаз навыкат бегал по классу и будто выискивал кого-то. Его щёки тряслись от каждого движения. Это был Шишков* — их новый преподаватель русского языка, литературы и новоиспечённый классный руководилеть десятого класса. — Нет Разумихина: он в медпунке лежит — вздохнув, встала Дуня и заговорила, — И Долохова. — Он где? — Не знаю. В классе было душно во всех смыслах: не просто форточки вместе с дверью были захлопнуты, но и ученики довольно враждебно поглядывали на своего нового учителя, впрочем, как и он на них. Скрипели шариковые ручки. На потолке потрескивали светильники. — Жень, а какие у тебя планы на этот вечер? — наклонившись к Онегину, проговорил Ленский. — Ты имеешь ввиду, какие у меня планы на тебя? — Евгений усмехнулся, отложил карандаш и незаметно положил ладонь на колено Ленского, который невольно дёрнулся от этого, без сомнений, приятного прикосновения. — Возможно, — покраснев, Владимир однако не стушевался, а наоборот: подвинулся к Онегину только ближе и томно улыбнулся. — Знаешь… — Молодые люди за второй партой! — вдруг тишину прорезал визгливый голос Шишкова. — Да, я к вам обращаюсь. Встаньте! Переглянувшись, Онегин с Ленским пожали плечами и поднялись со своих мест. В это время уже внимание всего класса было устремлено на них. — Во-первых, кто дал вам право нарушать дисциплину на уроках? Разговоры у нас строго запрещены, молодые люди, если вы забыли! Никто возражать не стал, Ленский согласно кивнул головой, опуская взгляд и нервно одёргивая краешек спускающейся ниже бедра пастельно-розовой толстовки. Спорить с очевидным и портить с самого начала и без того напряжённые отношения никому не хотелось. — Во-вторых, во что вы одеты? Это не школьная форма. В этот момент Женя поднял на него взгляд, полный непонимания, в котором отчётливо читалось что-то в духе «это у меня здесь зрение минус четыре, а вы-то что?» — Прошу прощения? — Онегин принял решение сохранять нейтралитет. — Молодой человек… — Евгений. Меня зовут Евгений Онегин. Шишков посмотрел на него презрительно, совсем, как на идиота, и продолжал: — Ваши штаны — это не школьная форма. К вашему уважаемому соседу это тоже относится. Как вас зовут? — Владимир Ленский, — юноша опасливо поднял взгляд до учителя, который, видимо, решил за раз высказать все свои претензии. — Вот именно, Владимир! Вы — Владимир. Не Варя и не Вера. Вы мужчина. Ваш внешний вид совершенно этому не соответствует. Рекомендую как минимум постричься. На этих словах по классу прокатился неодобрительный, возмущённый гул: если с прошлыми претензиями ещё можно было согласиться, то сейчас учитель начал перегибать палку. — Простите, но Вам не кажется, что Вы поступаете некорректно? Мы живём в современном мире и прогрессивном обществе, в котором люди сами имеют право решать, как выглядеть, не оглядываясь на стереотипы, заложенные много веков назад, — Ленский был не столько оскорблён, сколько возмущён высказываниями Шишкова, а потому отстаивал скорее не своё право на каре, а свободолюбивую идею. Гордо подняв голову, он смело смотрел, не отрываясь, прямо в глаза побагровевшего мужчины. А весь класс восхищённо смотрел на первого человека, выступившего здесь против отъявленной несправедливости — Владимира Ленского. — Когда придёте не в розовой этой вашей… кофте, а одетым, как достойный мужчина, тогда и поговорим! — выдавил Шишков, стукнув колпачком ручки по учительскому столу. По стеклу, под которым лежало расписание уроков, принадлежавшее Пушкину, фотография их класса, открытка на день учителя от десятого «а» и конкурсное стихотворение Ленского, паутиной поплелась трещина. Все в классе вздрогнули, услышав звон, и поняли, что как прежде уже ничего не будет.

***

— Митя, это просто, блять, катастрофа! — в медпункт влетел бушующим ураганом злой Раскольников. — Мало того, что Пушкина забрали, так ещё и этого… диктатора приставили! Всё, тоталитаризм пришёл в десятый «а»! Конец демократии! Пнув ножку одной из коек, Родя шумно выдохнул, пытаясь успокоиться, и упал на постель тяжело соображающего в этот момент Разумихина. — С каких пор ты так в обществознание ударился?.. Родион фыркнул, улыбнувшись, ткнул локтём юношу в бок. Выслушав краткий пересказ только что прошедшего урока русского языка, Разумихин вновь бессильно упал на подушку, закрывая глаза руками и тихо, но зло рыча. — Пиздец, — протянул он, вновь резко сел и ударил кулаком по матрацу. — Что за бред он вообще несёт?! Как можно вообще такие вещи говорить, а тем более в школе? Ладно, мы здесь осознанные люди и почти сформировавшиеся личности, но скажи он такое классу пятому — впечатлительным детям. Всё, полный швах! Наши все за Ленского горой, в этом я не сомневаюсь, но всё равно ужасно обидно за него. Это несправедливо. Разволновавшийся Митя (в принципе всегда чрезмерно заботящийся о своих друзьях) покраснел пятнами от беспокойства и, вновь ослабев, лёг, закрывая глаза и пытаясь вновь выровнять дыхание. Пшеничные прядки смялись и как-то нескладно торчали во все стороны, обрамляя широкий, прямой лоб. — Не волнуйстя так, — произнёс Родя и лёг поверх одеяла рядом с Разумихиным, перебирая его волосы, поглаживая по здоровому плечу. — Ленский постоит за себя, да и у них с Чацким там почти революционный кружок организовался. Слышал? По школе куча листовок развешана, о них на каждом углу твердят, ищут виновников торжества, но не находят. — Да ладно? — Дмитрий аж приподнялся на постели от такой новости, заинтересованно смотря в прищуренные глаза Раскольникова. — Как говорится, Пушкин рассказывал нам о свободолюбивой лирике поэтов, рассказывал, и в итоге всё это нашло воплощение в нас самих: именно Пушкин породил в нас такой непокорный нрав. А тут подвернулся такой повод — вот эти революционные настроения и нашли свой выход без особой угрозы загреметь на пятнадцать суток. — Я так ими горжусь! — рассмеялся Митя, облегчённо выдохнув. — За листовки их не посадят и не исключат, максимум — родителей к директору вызовут, а кто у нас директор, ты и сам помнишь. Жуковский сам бы с радостью покровительствовал этим бунтарям, если бы знал, кто они. — Он догадывается, что кто-то из наших, отвечаю, — протянул Раскольников, потягиваясь. — Скажи, но мы-то с тобой будем вместе, несмотря ни на что? — прошептал Дмитрий, зарываясь румяным лицом в подушку. — А иначе ничего не имело бы смысла, — ухмыльнулся Родя и вновь сел на койке, вспомнив, что на физику опаздывать не стоит. — Куда мы друг от друга денемся? Нам друг без друга никак. — Пожалуй! — кивнул Митя, наблюдавший за тем, как Раскольников копается в рюкзаке. — Приходи сегодня после уроков. — Будем и дальше игнорировать День Святого Валентина, — засмеялся Родион, на прощание поцеловал Разумихина куда-то в шею, заставляя того фыркнуть и засмущаться, а сам улетел на урок.

***

Смеркалось: небо постепенно заливалось чёрной тушью, на нём выступали солёные крошечки звёзд. Лицей потихоньку замолкал: в нём заканчивался очередной бурный день, ознаменовавшийся как началом бунта, так и днём всех влюблённых. Евгений стоял в комнатке, принадлежавшей Ленскому, и перебирал целую стопку валентинок, полученных им. Всё однотипное: розовые сердечки в стразиках, исписанные аккуратными женскими (а, может, и не только) почерками. Скучно это всё, неинтересно, а к восьмому куску картона в форме сердечка становится совсем тошно. Наконец, вошёл Вова, прервавший Онегина. — Смотри, сколько макулатуры! — Женя невесело улыбнулся, показывая стопку валентинок вдруг вздрогнувшему Ленскому. Кинув весь этот хлам обратно к себе в рюкзак, парень снова повернулся к Владимиру, поправляя волосы и ослепительно улыбаясь. — Терпеть не могу валентинки: по-моему это глупо. Ленский вздрогнул ещё раз, прикусил нижнюю губу, отвёл взгляд широко распахнутых глаз и сделал неловкий шаг назад. — Ты чего? — Онегин недоуменно поднял одну бровь. — Ничего. — Всё в порядке? — Да. Евгений цокнул языком, заметив, как Вова что-то прячет в руках за спиной. — А вот и нет. Ну-ка, показывай, что у тебя там! — сказав это, Онегин решил не дожидаться ответа, преодолел всё расстояние между ними двумя, решительно завёл руки за поясницу Ленского, перехватывая тонкие запястья и без особого труда выводя слабые руки поэта к себе. В них он сжимал тот самый «кусочек картона в форме сердца» — валентинку. — Ты, сказал, что тебе это не нравится, но я уже подготовился, извини, вот, это глупо, знаю, но я правда старался. Вот. Это тебе, — на одном дыхании проговорив это, Вова невольно зажмурился, будто ожидая, что его сейчас будут ругать. Но ругать его никто не собирался. Напротив, Женя мягко отпустил его запястья, принялся рассматривать открытку, одними губами проговаривая написанное. Прочитал стихотворение раза три, а может и больше — так, во всяком случае, показалось Владимиру, который стоял напротив и нервничал, заламывая собственные пальцы. — Это очень красиво, Вов. И с душой — что самое главное. И я тоже тебя очень люблю, честное слово, — последние слова Евгений шептал уже в полураскрытые губы Владимира, которому вдруг перестало хватать воздуха. Онегин поцеловал его нежно, чувственно, действительно как в первый раз, случившийся ровно год назад, когда один юноша наконец-то признался другому в своей взаимности после долгих отказов. Год назад Ленский согласился встречаться с Онегиным. Цепляясь за чужую одежду, вставая на носочки, чтобы дотягиваться до чужих губ, Вова целовал Женю, пока тот блаженно подставлялся под поцелуи, передав свои полномочия зачинщика этого безобразия Ленскому, которому тоже хотелось почувствовать себя хоть сколько-то властным над ситуацией. Владимир укусил Евгения за нижнюю губу — тогда ответ не заставил себя долго ждать: Онегин перехватил руки Ленского, поворачиваясь с ним и прижимая юношу к стене и нависая над ним. Одной рукой Евгений держал оба предплечья Владимира, постепенно сбивавшегося на полустоны, другой — придерживал того за подбородок.

***

Было уже совсем поздно, а отбой объявили уже как час. Вова лежал на груди Жени, сопел тихонечко, тёрся кончиком носа о чужую шею, обнимая юношу всеми руками и ногами. Онегин (в отличие от некоторых) не спал, а только смотрел в потолок и умиротворённо улыбался. Все проблемы рядом с Владимиром отступали на второй план, юноша заставлял забывать его о всём том, что не давало спать по ночам, казалось, Ленский был единственным, кто мог утихомирить кошек, скребущихся на душе у Евгения. «Вот бы всегда так было. Вот бы никогда это не кончалось. Вот бы всю жизнь так лежать с ним в обнимку, гладить по пушистым волосам, целовать эти мягкие губы. Честное слово, ничего больше не нужно!» — размышлял Онегин, чувствуя впервые, кажется, за несколько недель такое облегчение. Вдруг на тумбочке зазвонил телефон Евгения. Его обладатель негромко выругался, вынужденно отпуская тёплого Ленского: Жене пришлось с грехом пополам выкарабкаться из уютной постели. Он поёжился не то от холода, не то от номера на дисплее — отцовского. Убедившись, что Вову он не разбудил, Евгений натянул брюки и рубашку, обулся и вышел в коридор: разговоры с отцом — это всегда долго, нервно и громко; казалось, за последние десять лет не было ни разу, когда бы они не разругались в пух и прах. А Ленского будить со всем этим особенно не хотелось. — Здравствуй. Да, я слушаю, — сложив руки на груди, Женя прислонился к холодной стене, безразлично всматриваясь в темноту коридора общежития. — Женя, привет, — голос отца звучал непривычно, он будто… дрожал? Повисла тяжёлая пауза. Сердце Евгения вдруг начало колотиться быстро-быстро, юноша подумал о всём самом худшем, что только могло случиться, вспомнил обо всём том, что так тревожило его в последнее время — все кошки, успокоенные Вовой, казалось, попытались разом разорвать его сердце на куски. — Бабушке стало хуже. Врачи дают ей ещё не более пары часов. Ноги Евгения подкосились, он невольно пошатнулся. В ушах загудело. Картинка перед глазами поплыла.

«Как? Как? Не может быть! Не может! Как может умереть ещё один человек, который искренне любил его, Женю? Второй человек на Земле, полюбивший его. Второй человек, которого всей душой полюбил Женя. И человек, который вот-вот умрёт! Не может быть! Бред! Шутка!»

— Машина с минуты на минуту будет у входа в лицей. С директором я поговорил — тебя отпустят. Собирай вещи. Не задерживайся ни на секунду. Понял? — голос отца доносился до сознания Евгения, как из-под стеклянного колпака. — Да, — едва шевеля губами, проговорил юноша. Короткие гудки отрезвили его: Онегин сорвался с места, влетел в их с Ленским комнату, схватил свой рюкзак, в котором были все его самые ценные вещи. Уже выбегая из комнаты, Женя обернулся — его взгляд упал на по-прежнему спящего Вову. Онегину захотелось бросится к своему мальчику, обнять его, зарыдать на его плече, но времени нет. Скрипя зубами, Евгений криво вырвал из ближайшей тетрадки листочек, первым попавшимся карандашом вывел: «Прости. Я тебя люблю». Схватил едва не оставленную открытку от Вовы (если бы он забыл её — Онегин бы не простил сам себя), вновь оглянулся на Ленского, который, кажется, тревожно заворочался. Нельзя. Нет времени на объяснения. Евгений пулей вылетел из комнаты, хлопнув дверью. Вова проснулся. Вначале мальчик не понял, куда делся его Женя. Потом подумал, что тот ушёл в туалет. Потом заметил, что нигде нет вещей Онегина. Потом стало страшно. Ленский встал с кровати, беспокойно оглянулся. Подошёл к окну, выглянул за шторку. Увидел, как Евгений Онегин, его Женя, выбежал из лицея, запрыгнул в дорогую иномарку с тонированными стёклами, которая тут же рванула куда-то в направлении города. Женя уехал. Сбежал, возможно. Вове стало совсем страшно, паника тонкими пальцами сжала его горло, прорезая острыми ногтями молочную кожу, не позволяя дышать. Юноша осел на кровати, бессильно смотря в одну точку на полу. Всё вдруг поплыло у него перед глазами, а в сознании вспыхнуло множество образов: Ленский стал вспоминать, каким нервным и часто печальным был Евгений, как постоянно проверял телефон, как стал плохо спать и есть. Владимир вытер невольно выступившие слёзы: он разволновался не на шутку. Встав, юноша прошёл туда-сюда по комнате несколько раз. Схватил собственный телефон, набрал номер Жени. Один, два, три, четыре раза. Одни гудки. Машинально разглядывая стол, Ленский кусал губы, хмурился, ноготками чесал шею, не замечая, как оставляет красные полосы поверх багровых поцелуев Евгения. Владимиру было страшно. Он переживал за Онегина, казалось, больше, чем за самого себя, однако сам Женя ругал его за это, но всегда оставался на стороне Вовы, что бы ни случилось, он всегда был рядом. А сейчас Ленский, кажется, остался один. Дрожащими пальцами он поднял оторванную бумажку в клеточку, тупо уставился в неё, в неровные буквы. «Прости. Я люблю тебя, » — горячие слёзы обожгли лицо юноши беспомощно осевшего прямо на пол.

Теперь Ленский точно остался один.