Хроника "10а"

Дома было как-то по особенному пусто и холодно. И холодно было здесь совсем не из-за низкой температуры: какое-то призрачное ощущение смерти, странным образом проникшее в эти чёрствые стены, осквернило все добрые и светлые воспоминания, перечеркнуло всё то хорошее, что когда-то успело случится под этой крышей. И всё вокруг будто бы заплакало, ощущая, что случилось что-то ужасное. На комоде в гостиной стояла фотография в тёмной рамке. С неё весело смотрела молодая женщина в опрятной шляпке с маленьким бантиком на боку. У женщины были очень правильные тонкие черты лица, пронзительные серые глаза и чуть вздёрнутый подбородок. Это была Елена Онегина, родная мать Александра Евгеньевича и бабушка Жени. Рамку её фотографии, на подобие гадкой змеи, изрезала чёрная лента. Женя старался не смотреть на комод: ему хотелось плакать, когда он видел эту добрую улыбку. Рядом горела одинокая белая свеча, лежали листья белой розы. Ровно шесть лепестков. Первого марта этой улыбающейся женщине исполнилось бы семьдесят шесть. С тех пор, как они с отцом вернулись из больницы, прошло уже более двух часов. За это время всё, что успел сделать Женя — это лечь на кровать в запертой спальне и заплакать. Он редко посещал эту комнату, только, когда на душе было совсем скверно. Он садился на пыльную кровать и смотрел на тяжёлые шторы, прикрывающие окно и шумный Невский за мутным стеклом. Он мог сделать здесь всё, чего ему хотелось. Он плакал, смеялся, злился и боялся. Только эта комната знала его настоящего, знала все его страхи и переживания, только здесь он наконец-то снимал свою уже давно потрескавшуюся маску равнодушия. Только здесь. Потому что с портрета напротив ему улыбалась мама. Она смотрела пристально, даже чуть насмешливо, но от её взгляда всё равно веяло теплом. Он помнил её ласковые руки, маленькое очень правильное лицо, узкую талию, которую было так приятно обхватывать руками, обнимая, и запах её волос, в которые можно было уткнуться, когда становилось грустно. Какой-то солнечный и невыносимо родной запах. От неё всегда пахло домом. И именно этого запаха так не хватало этой просторной квартире на Невском. Именно её голубых глаз и сильных рук, которые распахнули бы шторы и избавились от пыли, которые придали бы этому дому жизни. Но жизни здесь не было. Это был фамильный склеп, большой, с красивыми декорациями, но вонючий и удушающий в своём чёрном апогее одиночества и печали. — Женя, — в дверь нетвёрдо постучали. — Ты слышишь меня? Женя мимолетно задержал взгляд на входной двери и снова посмотрел на портрет. Ему вдруг показалось, что женщина ему подмигнула. — Женя, я вхожу! — предупредил мужчина и открыл дверь. Онегин-старший выглядел едва ли лучше своего единственного сына. Казалось, морщины на лице натянулись совсем сильно, будто бы были струнами смычкового инструмента. Серые глаза подёрнулись какой-то новой тёмной дымкой. Весь он как-то осунулся и потускнел, стал выглядеть ещё старше своего возраста. Даже вечно идеальные волосы лежали как попало. Сейчас сходство его и Евгения внешности было просто поразительное. — Сынок, — Женю дёрнуло от такого ласкового обращения, — сделать чай? Или я могу принести тебе хотя бы воды? — Мне ничего не нужно, — юноша повернулся к отцу спиной, вдыхая извечный запах праха старого покрывала. — Жень, — хотел что-то сказать мужчина, но потом передумал и вышел, тихонько прикрывая дверь. Женя заплакал, и он не знал, что так сильно действует на него: смерть бабушки, лживая искренность отца или такой внимательный взгляд женщины с портрета. Его жгло, жгло изнутри и сжигало окончательно чёрное варево огня, пожара и пепла. Никогда ещё не было ему так плохо, до немого крика и хрипоты, когда хотелось рвать волосы и царапать кожу от досады, но он мог только свернуться калачиком и глотать собственные слёзы. На полу лежал разбитый телефон, на который так безуспешно пытался дозвониться Вова. Женя хотел исчезнуть, и у него это почти получилось. За окном расцвело, серой дымкой окутал мокрый туман Петербург.

***

Десятый класс сидел непривычно тихо, чуть опасливо поглядывая на дверь и пустое учительское кресло. Шишкова куда-то вызвали, и он велел им делать какое-то очередное глупое упражнение, пока сам будет решать свои проблемы. Изредка в повисшей тишине раздавались чьи-то негромкие покашливания, но потом всё вновь замирало. Дети искренне надеялись, что Шишкова вызвали, чтобы уволить, а по сути так и было. Мужчина, поправив рубашку и галстук, постучался в тёмную дверь директорского кабинета, зашёл, услышав тихое «Войдите». Жуковский выглядел хорошо. Даже не так, Жуковский буквально светился, как новая лампочка. Морщины на его лице, залёгшие там из-за суматохи с Александром Пушкиным, успели исчезнуть, сделав его даже несколько моложе своего настоящего возраста. Жуковскому хотелось петь и плясать от радости: ещё бы, ведь на кожаном диванчике напротив сидел его названый сын, тихо попивавший кофе. — Здравствуйте, Василий Андреевич, — поздоровался Шишков, хмуро глядя на директора. — Здравствуйте, здравствуйте, — засветился тот, — вот, подпишите здесь и можете быть свободны. — Это что? — не понял старый учитель. — Это заявление об увольнении, — просто ответил директор. — Но на каком основании? Основание приветливо помахало рукой Шишкову и ослепительно улыбнулось. — Но ведь, — задыхаясь от злости начал было Шишков, — он ведь преступник! — Очень жаль, что вы так думаете, а теперь поставьте подпись и уходите, — попросил Василий Андреевич. Мужчина быстро расписался и злобно посмотрев и на Жуковского, и на Пушкина, бросил: «Весь ваш лицей засужу!», а после вышел, хлопнув дверью. — Зря ты с ним так, — протянул Саша, — прикольный мужик, злится смешно. — Ты бы знал сколько от него проблем, — улыбнулся Василий. — А я прям не проблемный, — усмехнулся молодой литератор. — Ты — другое. И вообще, ступай-ка на урок к своему классу. — Ой, точно! — хлопнув себя по лбу, воскликнул Саша. — Да, да, я всё понял, пока, папочка! Жуковский застыл и почувствовал, как где-то в области воротника рубашки потерялась холодная слеза радости. Пускай это наигранное «папочка» и было сказано в шутку, Василий Андреевич все равно чувствовал эту щемящую душу радость отца за сына, за сына, у которого всё хорошо. Саша снова был с ним, живой и здоровый, но такой искренний и ранимый, которого нужно обязательно оберегать и защищать от всего, что может причинить ему вред. И Жуковский понимал, что с этим может справиться только он, потому что только он по-настоящему знает всё нутро Пушкина, всю его боль и все его страхи. Александр был для него словно готовым отчётом, но отчётом интересным и положительным. Дверь своего родного кабинета Александр Пушкин открыл лёгким пинком ноги и тут же остановился на пороге, внимательно осматривая комнату. Его дорогой десятый класс сидел весь какой-то слишком угрюмый, с совершенно нечитаемыми и скверными лицами. Одним словом, детей было не узнать. — Здравствуйте! — воскликнул молодой учитель, внимательно рассматривая хмурые лица и ища в них поддержку. И взгляды детей один за другим прояснялись. — Александр Сергеевич! — тут же раздалось со всех концов комнаты. Кто-то успел встать, чтобы пожать учителю руку или узнать, как у того дела. Видно было как дети облегчённо вздыхают, будто бы они чувствовали и понимали, что вернулась их настоящая любимая «мать», именно тот, кто сможет вернуть порядок в их сплочённую семью. — Александр Сергеевич, вы представляете… Дежурство каждый день, ещё и мытьё окон! — громко возмущалась Ольга. — А это при том, что у меня был совсем новый маникюр! — вторила подруге Наташа Ростова. — И тетради с домашними заданиями на проверку, никуда не годится! — лепетал Николай, у которого по русскому за последние дни образовалась приличная строчка двоек. — Так, дорогие мои, — Пушкин мягко улыбнулся, — во-первых, здравствуйте, а во-вторых, я тоже рад вас видеть. Давайте вернёмся на места и всё обсудим. Учитель медленно подошёл к своему мягкому креслу, какое-то время постоял около него, будто обдумывая, стоит ли всё же туда садиться, а потом наконец-то опустился на свою розовую подушечку, подаренную ещё пару лет назад Есениным на День рождения, и внимательно осмотрел класс. Ему в глаза бросились две вещи: Ленский сидел не с Онегиным, а самого Онегина в классе не было вовсе. «Странно, очень странно!» — подумал литератор. — Андрей, помоги мне быстро с отсутствующими, — попросил старосту учитель, открывая журнал. — Все на месте, кроме Жени. — А где Женя? — Больше смотря на Вову, чем на старосту, удивлённо спросил учитель. — Не знаю, — зло ответил Ленский, так и не взглянув на Пушкина. Он будто бы успел разочароваться не только в Онегине, но и во всём мире. — Да уж, дорогие мои, ну и оценки у вас, конечно, — рассматривая колонки двоек, бормотал учитель. — О! Пьер, за что получил четыре, а не пять? — Плохо пишу букву «и». — Ясно, вместо меня у вас был какой-то маразматик. Ну, ничего, разберёмся! Открываем страницу двести шестьдесят, будем пытаться исправить этот ужас. Ах да, — спохватился классный руководитель, — Саша, — он обратился к Чацкому, — вернись к себе, это место Жени. Чацкий лишь тяжело вздохнул и пересел обратно. Класс погрузился в тяжёлую работу.

***

В кабинете биологии было, как всегда, свежо, будто хозяин помещения проветривал его как минимум часа два. Чехов сидел за последней партой и проверял тетради шестого класса, попивая горячий чай. Время было послеобеденное, но забирать Машеньку из детского сада надо было только через пару часов, и у Антона наконец-то появилось свободное время, чтобы просто насладиться тишиной и прохладой. Однако у вселенной, носящей имя Михаила Булгакова, были совсем иные планы на биолога. Булгаков вошёл без стука, но только ему было позволено так делать. Он вихрем пронёсся мимо пустых парт и опустился на место напротив Антона. — Всё, — вздохнул он, — развелись, окончательно. Можно ставить точку и переворачивать страницу. — Молодец, — снисходительно улыбнулся Антон. — Вот, Чехов! Не начинай это своё «я же говорил», — протянул Миша. — Но я же говорил. — Ой, да иди ты нафиг! Лучше скажи мне, что с квартирой делать? — А что с ней? — промычал Антон, откусывая кусочек от песочного пирожного. — Ну я же половину на жену переписывал. — Дурак ты, Миша! — улыбнулся Чехов. — Я серьёзно спрашивал! — А я серьёзно ответил. Чай будешь? — Буду, — пробубнил Булгаков.— Только без сахара. — Да помню я, — миролюбиво произнёс Антон Павлович. — Ты слухи про Жуковского слышал? — принимая горячую чашку, поинтересовался химик. — Какие именно? — спросил Чехов. — Что из-за его недавнего поступка к нам приедет проверка. Наткнувшись на недоумённый взгляд друга, Михаил продолжал: — Он же вернул Пушкина назад довольно быстро, а кому-то сверху это совсем не понравилось. Говорят, кто-то на нашего директора жалобу написал. Кто-то из преподавателей. — Даже не буду гадать, — загадочно улыбнулся Антон, опуская в рот кусочек розового сахара. — А тебе я, Мишенька, советую не забивать голову всякой ерундой, а думать, как ты будешь выписывать бывшую жену из своей двушки. — Ты лучше мне скажи, как мы проверке объясним, почему в школе не ночуем. У нас же закрытое заведение, и мы должны дежурить. — Брось паниковать, Миша, выкрутимся. У меня жена, дочь и две таксы, прикажете мне их разместить в холле или в санузле на втором этаже общежития? Там, говорят, даже горячая вода нормально работает. — Очень смешно, — закатил глаза Михаил, — Хотя ты-то ладно, а вот я даже больше не женат. — Отставить пессимизм, — назидально заметил Антон, — а то не поделюсь больше с тобой эклерами. — Какой же ты всё-таки ужасный манипулятор, Чехов! — Какой уж есть, — наградил друга горькой улыбкой биолог. — Может, вместе в детский сад за Машенькой съездим? Булгаков сделал вид, что серьёзно обдумывает решение, а потом махнул рукой, соглашаясь и забирая себе последний эклер. За это на него дулись последующие полчаса, пускай эта обида и заключалась в детском «я с тобой не разговариваю». Мише всегда было смешно, несколько Антон становился мстительным, когда дело касалась пирожных с заварным кремом.

***

Родя сидел на своей кое-как заправленной постели, которая скрипела от каждого его движения, машинально болтал ногами, печально смотря на своего соседа — Вову Ленского, который стоял на собственной кровати и проводил ревизию на своей половине их общей комнатки. Признаться честно, на мальчика без слёз взглянуть было сложно: после отъезда Онегина тот почти не спал и не ел, а все нервничал и плакал — в итоге совсем осунулся. Владимир не знал, что ему и думать. Женя бросил его? Ушёл из лицея? Вовсе уехал за границу? Он болен? Чёрт знает, бог знает, а Ленский не знает. Вова злился, переживал за Евгения, снова злился на него, потом и на себя, потом вновь на него, волновался, плакал, злился. Уже несколько дней этот порочный круг не разрывался. Синяки залегли под глазами Ленского, глазами некогда горящими и широко распахнутыми — сейчас — потухшими. Волосы юноша собирал в тугой хвост. Стал носить деловой стиль: белый верх, чёрный низ — желание наряжаться у него совсем пропало, как, впрочем, и делать что-либо ещё. Несмотря ни на что, серебряное колечко с безымянного пальца Вова не снимал, всё ещё храня в своём сердце тайную надежду, что где-то Женя носит такое же и вспоминает о нём. «Если бы вспоминал — уже давно взял бы трубку. Ответил на сообщения. Дал о себе хоть какой знак,» — к такому выводу Владимир пришёл, кажется, уже в тысячный раз, нахмурился и принялся ковырять коротким ноготком краешек малярного скотча, прилепленного к стене. Признавать очевидное Ленский физически не мог: Онегину он больше не нужен. Шумно выдохнув, Вова сорвал со стены плакат. — Как у вас тут на фронте уборки? — в комнату заглянул мягко улыбающийся Митя, тут же проскользнувший внутрь и усевшийся рядом с Родей. — Без перемен, — вздохнул Ленский, садясь на кровать напротив и сворачивая в трубочку плакат. — Поможете мне, кстати, с гирляндой управиться? — Без проблем, — Родя пожал плечами. Разумихин с Раскольниковым переживали за Владимира, казалось, куда больше самого Владимира. С исчезновением Жени (на его-то счёт они были полностью уверены: он позаботится о себе, и всё будет хорошо) Ленский с каждым днём выглядел всё хуже и хуже, поэтому Митя с Родей приняли роль родителей, готовых всегда выслушать и поддержать. Дунечка и Оля тоже не остались в стороне: Вова был их хорошим другом, а молча смотреть на то, как он угасает день за днём, было бы как минимум бесчеловечно. — Как там Женя? — как бы невзначай поинтересовался Дима. — Откуда мне знать? — деланно беззаботно произнёс Ленский, голос которого, впрочем, сорвался на какой-то высокий полусвист к концу фразы. — Он мне не писал. И в сети не появлялся. Родя с Митей переглянулись и мрачно кивнули друг другу, будто бы убедившись в чём-то очевидном, но верить во что не хотелось до последнего. Вова тем временем вновь подскочил на постели, принимаясь снимать полароидные фотографии со стены. Раскольников напряжённо следил взглядом за каждым движением Ленского; Разумихин решил перевести тему: — Тупая проверка, согласись, Вов! Если бы не весь этот кипиш с Пушкиным, мы бы так и дальше со спокойной душой жили с постерами на стенах. Что в этом вообще плохого? Владимир безэмоционально пожал плечами. — Кстати, чем там всё с Александром Сергеевичем кончилось-то? — отцепляя радужный флаг, Ленский повернулся в пол-оборота, смотря через плечо куда-то в направлении говорящего. — Так одиннадцатому классу он колонку двоек в своё время за что-то проставил, а у них и так отношения не очень, вот они и решили под конец ему жизнь подпортить, — произнёс Митя. — Думаешь? — Родя недоверчиво посмотрел на него. — Там даже заява была написана не от лица, а от группы лиц. Так говорят. В комнате вновь повисло тягучее молчание: двое говорить хотели, хотели поддержать третьего, помочь ему, но этот третий едва находил в себе силы, чтобы просто находиться в чьей бы то ни было компании. Ленский снял со стены радужный флаг. Задумчиво покрутив его в руках, он опустился на постель, сжал цветную ткань тонкими пальцами, тупо уставился на неё. По его щеке, кажется, прокатилась слеза. — Вов, если ты захочешь как минимум выговориться, помни, мы рядом и готовы помочь тебе, — Раскольников на самом деле искренне не любил, когда люди плачут и расстраиваются, а к Владимиру питал много нежных чувств, поэтому его желание утешить юношу (и дать по лицу Онегину) росло с каждой секундой в геометрической прогрессии. Он пересел на другую кровать, утешительно погладив Вову по плечу. — Всё в порядке. Не переживайте. Я в порядке, — затараторил Ленский, поспешно утирая рукавом рубашки слёзы. Подняв на друзей взгляд покрасневших глаз, он постарался улыбнуться. Получилось фальшиво и из рук вон плохо. Владимир был честным человеком и врал просто ужасно. — Неправда, Вов, ты не в порядке. Ты себя-то в зеркале видел? Ленский тихо усмехнулся (на этот раз действительно искренне). Его друзья понимают его и любят, принимают все его чувства без исключения. Они действительно заслуживают доверия. С ними не страшно быть искренними. — Урок совсем скоро, ребят, — Вова улыбнулся поочерёдно Мите и Роде, обеспокоенно следившими за происходящими изменениями в его лице. — Но спасибо вам, правда, для меня это очень важно. Я думаю, мы можем поговорить позже. Вы правы: мне действительно нужна ваша помощь. Не удержавшись, Митя бросился Ленскому на шею, сгребая мальчика в объятиях, он принялся перебирать всяческие нежности, будто пытаясь одним махом восполнить катастрофическую нехватку заботы со стороны Евгения. Гладя Вову по спине, Разумихин всё приговаривал что-то ласковое. Наконец, Ленский не удержался и звонко рассмеялся, почувствовав, как чужие пальцы перебирают его рёбра: стало щекотно. — Всё, пусти! — фыркнув, Вова выскользнул из разумихинской хватки. — Родь, как ты только с ним живёшь? — Ты лучше спроси, как с ним живут кошки. Вот кого он реально уже достал со своими телячьими нежностями, — усмехнулся Раскольников и, крутя на пальце колечко от ключей, вышел из комнаты. Вслед за ним последовал и развеселившийся Ленский, позади которого шёл Разумихин. В класс компания ворвалась прямо со звонком. Запыхавшийся Вова упал на своё место, в спешке доставая из рюкзака тетради. Теперь рядом с ним по крайней мере на переменах сидел Саша Чацкий, желавший не меньше остальных разобраться в том, куда делся Онегин; впрочем, его не меньше заботило и состояние Ленского: не с журналистской точки зрения, а чисто по-человечески. — У тебя ручки запасной нет случайно? — шмыгнув носом, спросил у него Вова, повернувшись к новому соседу. — Да, конечно. Вот, держи, — сказал Чацкий, но протянув ручку, отдал её не сразу. — Как ты, Вов? Выглядишь помятым. — Просто писал полночи реферат, не парься, — неправдоподобно усмехнулся Ленский. — Как скажешь, — Александр повёл плечом, ухмыльнувшись. — Если захочешь поговорить — я всегда к твоим услугам. — Спасибо, — неловко улыбнулся Владимир и наконец забрал ручку. Три урока показались Ленскому вечностью. Во-первых, болтать не по делу, да и вообще развлекаться стало не с кем — это досадно — а как переживать сорок пять минут стереометрии без Жени, Вова уже даже не представлял. Во-вторых, просто ужасно тоскливо, а попытки заменить Онегина Чацким были совершенно ничтожны. «Сними очки и сделай вид, что ты Женя», — Ленскому сейчас казалось, что предложив Саше сесть рядом, он на самом деле предложил именно это — от такой мысли его затошнило и стало дурно. Мерзко это и совсем не правда. Вова всё ещё старался рассуждать здраво, поэтому сию минуту отмёл эту шальную мысль. А до Ленского докапывались, казалось, вообще все, кто только мог: и ученики, и учителя считали своим долгом расспросить Владимира по поводу Онегина. То, что ему от таких разговоров хочется кричать и плакать, Вова успешно умалчивал. День в принципе был каким-то помятым и пластмассовым: всё вокруг выходило кое-как. Люди вокруг казались какими-то неуклюжими и шумными даже больше, чем обычно. Ленский постоянно натыкался на кого-то в коридорах, по большей части оттого, что постоянно находился в какой-то прострации. Погода за окном тоже была премерзкая: шёл то снег, то дождь, то всё сразу, а небо сплошником заволокло серыми тучами. Физику Вова, кстати, не знал от слова совсем, а его ещё и к доске вызвали. Поморщившись и подумав о том, что, кажется, сегодня весь мир настроен против него, Ленский печально поплёлся к зелёной доске, взял мелок (предварительно уронив и его, и тряпку пару раз), покрутил его в руках, задумчиво рассматривая пачкающиеся белым пальцы. Глубоко вздохнув, он начал выводить неровные буквы, привстав на носочках, как вдруг в дверь громко постучались и, не дожидаясь ответа, вошли. Вошёл Евгений Онегин. — Женя! — ахнул Вова, едва увидев юношу. Последние несколько дней он будто находился под толстым стеклянным колпаком, который едва пропускал звуки реального мира — Онегин же разбил его вдребезги, едва постучался в дверь. Бросив мелок, Ленский шагнул прямо к Евгению, спрыгивая с кафедры, смотря на юношу широко распахнутыми глазами. Вдруг Онегин развернулся на сто восемьдесят градусов и молча вышел из кабинета. — Женя! — почти во весь голос вскрикнул Ленский, которому на секунду показалось, что он сошёл с ума, а это — порождение его больного сознания, галлюцинация. Впрочем, даже если и галлюцинация, то очень реалистичная, реалистичная настолько, что за ней Вова бежит по коридору, не боясь уже совершенно ничего. Так они спускаются на первый этаж, доходят до кабинета литературы, и только там третий крик останавливает Евгения. Поджав губы, он оборачивается, сверху вниз смотрит на приближающегося Ленского. В глазах Вовы страх, беспокойство, забота, любовь и вновь страх. В глазах Жени нет ничего. — Женя! — запыхавшийся юноша подбегает к Онегину, хватает того за ладонь, будто боясь, что он вот-вот расворится. — Как ты? Что случилось? Женя, у тебя всё в порядке? Я так боялся за тебя… Молчание. — Женя, пожалуйста, не молчи, — тихо бормочет Вова, ловя взгляд чужих стеклянных глаз, не выражающих ровно ничего. Молчание. — Скажи хоть что-нибудь! — хрипло повышает голос Ленский: его горло невыносимо сжалось, он вдруг весь задрожал, но пусть и столь мучительного зрительного контакта не разорвал. Молчание. — Скажи мне! — он почти кричит. Евгений вздыхает, смотрит на Вову пустым взглядом. Мальчик едва находит в его душе какой-то отклик. Всё вокруг доносится до него не более, чем каким-то жалким эхом: звуки, образы, хоть какой-то смысл слов, прикосновения, чувства. Чувствовать он устал. — Всё нормально, — произносит он и вновь замолкает, раздумывая над тем, что сказать дальше, но вдруг морщится и будто выплёвывает свои последние слова. — Оставь меня. Онегин вырывает свою руку из ладоней Ленского, заходит в кабинет Пушкина без стука: он знает, что его там ждут. А Ленского кто ждёт? Больше, кажется, некому. Дверь семнадцатого кабинета захлопнулась прямо перед ним, пусть и не закрылась на ключ изнутри: туда он сейчас всё равно ни за что не войдёт. — Ну, здравствуй, Женя, — обернувшись на внезапно вошедшего ученика, Пушкин вначале удивился, а потом, будто что-то вспомнив, слабо улыбнулся Онегину. — Здравствуйте, — проговорил тот, опираясь спиной о стену, но не разрывая зрительного контакта с классным руководителем. — Может, хочешь о чём-нибудь поговорить? — Нет. — Ты можешь мне доверять. — Благодарю, но нет. Александр Сергеевич тяжело вздохнул, что-то прикинув в голове — тяжёлый случай. — Может, чаю? Кофе? Женя ненадолго задумался. — Пожалуй, от кофе не откажусь. — Замечательно! Положив рюкзак у ножки парты напротив учительского стола, Евгений уселся на это место, принимая из рук Пушкина тёплую кружку с горячим ароматным напитком и благодарно улыбаясь. До звонка на перемену оставалось ещё тридцать минут. — А где ты, кстати, задержался-то? — поинтересовался Александр Сергеевич, разглядывая украдкой своего ученика. — Я ждал тебя ровно в час. Женя молчал с минуту. — На физику к нашим решил заглянуть. Зачем, правда, сам не знаю, — он вздохнул и умолк ещё секунд на тридцать. — Только Вову обидел, кажется… — А, так это он на тебя… Онегин удивленно приподнял бровь. — Слышимость тут хорошая, Жень. Не рекомендую решать ваши дела семейные у всех подряд под дверьми. Ладно, я, а если бы Михаил Евграфович… Евгений невольно фыркнул и почувствовал себя немного более свободно. — Как он тут? — Вова? — Да. Пушкин шумно выдохнул, отведя взгляд от Онегина, нервно постучал пальцами по собственной кружке и уставился на пейзаж за окном, будто бы шатавшаяся за окном берёза могла бы ему или Жене чем-то помочь. — Вова… Так себе он, если честно: совсем увял. Мне кажется, он чувствует себя одиноким и… — Брошенным? — вздрогнул Онегин, невольно озвучив свою догадку. — Именно, — литератор перевёл взгляд на Женю, посмотрев с сожалением, но твёрдо, укоризненно. — Неужели ты ему ничего не сказал? — Да я и вам ничего не сказал, — ухмыльнулся Женя, предприняв провальную попытку отшутиться. — А мне ты можешь ничего и не говорить — мне твой отец уже всё рассказал и объяснил, — вдруг в голосе Пушкин проскользнули совсем холодные нотки. — А Ленскому никто ничего объяснить не может — только ты. — Мне было плохо! — И поэтому ты заставил страдать других? На это Женя не нашёлся, что и ответить, поник, рассматривая блики на кофейной глади. Он понял, что Пушкин абсолютно прав. — Дошло? — Вроде того, — глухо отозвался Онегин. Поняв, что профилактическую беседу можно завершать, Александр Сергеевич улыбнулся едва заметно и попросил Евгения встать. Как только юноша выпрямился, учитель подошёл к нему, взял за плечи, провёл тёплыми ладонями по спине, обнимая его. — Все будет хорошо, Жень. Честное слово, все наладится. Ты не должен бороться со всем этим один. Я понимаю, как тебе сейчас сложно, поэтому ты можешь приходить ко мне в любое время — ты никогда не помешаешь. Я выслушаю тебя, помогу, чем смогу. Кофе налью, в конце концов… Наконец, у нас в школе есть психолог, хотя за него ручаться не могу. Слышишь меня, Жень? Жень? От раздирающей в клочья душу печали или от вдруг нахлынувшего ощущения защищённости — он и сам не знал, но ему вдруг ужасно захотелось вновь заплакать. Единственное, в чём он сейчас был уверен — с Вовой нужно срочно поговорить.

***

— Ленский, ты на биологию вообще планируешь идти? — Будто ты планируешь. — Резонно, — кивнул Долохов, выпуская изо рта аккуратное колечко дыма, пахнувшего чем-то фруктовым. — Но ладно я. Ладно Курагин — хуй с нами, а ты-то с каких пор в злостные прогульщики заделался? Вова сидел на подоконнике мужского туалета, пассивно-агрессивно качая ногами. — С тех самых, с каких Онегин меня игнорирует, — выплюнул Владимир, убирая ладони в карманы брюк. — Пошёл он… — И правильно! — Печорин, нарисовавшийся чёрт знает откуда, хлопнул вздрогнувшего Ленского по плечу. — Нахуй Онегина, Вов, то ли дело… — Переборщил ты, я злюсь на него, но не настолько, — поморщился юноша, пытаясь убрать с себя руку Григория. — Ленский! — входная дверь резко распахнулась, отчего Долохов с Курагиным тут же судорожно попрятали вейпы — вошёл же, слава богу, только Чацкий. — Я тебя уже обыскался: кто бы подумал, что тебя занесло в этот притон. Он уверенно скинул руку Печорина с чужого плеча и угрожающе посмотрел на того из-под очков — Гриша сию же секунду поднял ладони в примирительном жесте и совершенно очаровательно улыбнулся — Саша закатил глаза. — Пойдём отсюда, тебя уже все обыскались, Женя тоже… — Не пойду к Жене! — спрыгнув с подоконника, Вова, как ребёнок топнул ногой и скрестил на груди руки. — Не дури, Вов! — Не хочу и не пойду. Можешь передать ему, что я с ним не разговариваю. Чацкий едва удержался, чтобы не закатить глаза: «настоящая песочница, в которой два дошкольника поругались из-за совочка, ей-богу». Спустя ещё пару минут уговоров (зачем Саша вообще так упёрся?) Ленский кое-как согласился вернуться на занятия, но только при условии, что с Онегиным они больше вместе не сидят. Пообещав всё организовать, Чацкий увёл Владимира из «притона», провожаемый задумчивым взглядом Печорина.

***

Евгений облокотился о кирпичную трансформаторную будку, что стояла за лицеем, достал пачку сигарет, закурил. Выпуская облако дыма, он запрокинул в голову, невидящим взглядом всматриваясь в рваное небо. Был уже вечер. Темнело. — Ну, здравствуй, — из-за угла вышел Раскольников, слабо улыбнулся одними уголками губ, протянул ладонь для рукопожатия. — Привет, — произнёс Женя, но тут же закашлялся, подавившись холодным воздухом, прожённым сигаретами. Некоторое время они стояли молча, смотрели куда-то вдаль и думали о своём. Попыток заговорить никто не предпринимал, а Родя даже не курил. Зябко спрятав кулаки в карманах своего чёрного пальто, он пнул камешек, скатившийся со ступенек будки, ударившийся о поребрик и звонко покатившийся вниз по тротуару. — Поговори с Вовой. Отовсюду Евгений слышал это ставшее раздражающим «поговори с Вовой». Не маленькие, разберутся! Но нет же, из каждой щели все подряд тупо твердили ему одно и тоже, что слышать об этом становилось ужасно досадно. — Сам знаю, — Онегин нахмурился, растирая обнажённую шею ладонью (Ленский никогда не позволил бы ему ходить на холоде совсем без шарфа и даже не застёгивать пальто). Горло болело и говорить было трудно — даже голос Евгения немного охрип (Ленский бы пожурил его за такую невнимательность к собственному здоровью, но потом дал бы леденцы от кашля, поцеловал и сказал бы что-то в духе «ты идиот, конечно, но теперь хотя бы идиот с сексуальным голосом»). — Одно дело, Жень, знать, а другое — делать. Он мучается из-за тебя, и, честное слово, если бы мы не были друзьями, я бы тебя ударил. — Спасибо за честность, — хмыкнул Евгений. — Всегда пожалуйста, — Родя беззлобно улыбнулся.

***

Прошло уже два дня, а Онегин так с Вовой и не поговорил. Во-первых, желания делать это было правда не очень-то и много, потому что по большей части всё это было действительно страшно. Даже несмотря на понимание того, что чем дальше он затягивает — тем хуже всё становится, Женю не выручало. А во-вторых, Ленский просто избегал его. Было понятно, что тревога юноши сменилась на обиду, пусть пока и не на настоящую злость. Больше попыток поговорить с Женей юноша не предпринимал. Кроме того Онегин стремительно заболевал, пусть и всячески скрывал это. Его здоровье было подорвано потрясением от смерти бабушки, усугублено и почти добито им же самим. Постоянная слабость стала его постоянной спутницей, больное горло не давало покоя по ночам. Жил он теперь, кстати, с Пушкиным. Только там была лишняя свободная кровать, ведь Митя с Родей продолжали проводить ночи вместе, а, значит, Онегину оставалась только комната напополам с Ленским. Нет уж, увольте!

Всё между ними вдруг затихло, как затихает море перед разрушительным ураганом

***

Общежитие, четверть часа до отбоя — кажется, именно в этом месте и в это время происходит что-то роковое. Школьники уже затихли, разойдясь по комнатам (или просто затаившись там от учителей), преподаватели ещё не совершили свой традиционный обход на ночь — коридоры заполнила звенящая пустота. Окон не было, весь свет — два тускло мерцающих светильника по оба конца коридора. Тишина. Вдруг дверь одной из комнат распахнулась, и в коридор быстрыми шагами вышел Владимир Ленский, собравший кудри в небрежный хвост и одетый в, так называемую, «школьную домашнюю» одежду: большущая мягкая клетчатая рубашка, свисавшая намного ниже его бедра и свободные серые штанишки с резинками внизу. Юноша с полотенцем через плечо шёл, задумчиво ковыряя заусенец на пальце и ничего не видя перед собой: в такое позднее время встретить здесь кого-то было действительно проблематично, поэтому он был спокоен и расслаблен. — Вова! — тишину прорезал до боли знакомый голос, заставивший Ленского вздрогнуть и бессильно остановиться. Владимир быстро обернулся на звук, убедился в том, что это не слуховая галлюцинация и тут же развернулся в противоположную сторону, широкими шагами стараясь уйти от зовущего его Онегина. — Вова, подожди! — Женя нагнал его буквально в три шага: разница в росте дала о себе знать. — Знаешь же, что от меня не убежать, — ухмыльнулся Онегин, держа в ладони тонкое предплечье Ленского, полностью лишая его возможности сбежать. Вова посмотрел на Женю исподлобья, поджал губы и ничего не сказал. Пришла очередь вздрагивать и пугаться уже Онегина: его мальчика было не узнать. Синяки залегли под его глазами, а во взгляде читалось столько всего, что Евгению стало неуютно. Страх, переживание (как раз так измотавшее юношу), были перемешаны в коричневой радужке с обидой, которую он больше всего хотел показать Жене, и хоть на дне зрачка ещё сверкала любовь, из-под неё вырывалась пелена злости, грозящая скрыть за собой всю доброту и искренность, на которую только был способен этот человек. Жене стало страшно. Он отпустил руку Ленского — тот не убежал. Пару секунд, в течение которых они простояли вот так, друг напротив друга, молча, показались Онегину бесконечно долгими и оттого мучительными. Однако, несмотря на ссору, Евгений по-прежнему очень чутко понимал чувства Владимира, а сейчас чётко осознавал, что тот готов вот-вот развернуться и уйти. — Я хотел поговорить с тобой, Вов, — Женя прокашлялся, отвёл взгляд. — Мне было очень плохо в то время, пока я молчал. Я не говорил тебе — не хотел грузить собственными проблемами, — что моя бабушка болела последние несколько месяцев, а сейчас… сейчас она умерла. Я очень тяжело переживал и до сих пор переживаю её смерть понимаешь… Пока я был дома, на Невском, мне было невыносимо плохо, хотелось исчезнуть, лишь бы перестать чувствовать всё это, я едва мог встать с кровати… Я всё ещё чувствую себя чудовищно подавленным. Женя замолчал, хотя понимал, что должен сказать что-то ещё. — Соболезную тебе, Жень, правда, — мягко начал Вова, отчего Онегин вздрогнул и облегчённо выдохнул, но юноша не закончил. — Это всё? — его голос звучал холодно, безразлично, словно бы он отслушал рапорт, не больше. — Мне было очень плохо, поэтому я не связался с тобой. Извини, — безэмоционально произнёс Евгений, несмело пожал плечами. — Это уже было. Всё? — Пожалуй. — Тогда пока. Доброй ночи. Владимир развернулся на сто восемьдесят градусов и своим обычным темпом зашагал в противоположную от опешившего Евгения. — Это всё? — настала очередь Онегина спрашивать. — А что тебе ещё нужно? — огрызнулся Ленский. Юноша замялся: только в это мгновение он понял, что все его слова, все, до единого, до каждой буковки были бессмысленны. Однако было уже поздно. — Что я должен тебе сказать, а, Жень? Всё, что ты можешь — это повторять вот это своё неизменное «я», «мне», «мой», «меня»! Ты ничего кроме себя не видишь, понимаешь это? Всё, весь твой мир по факту зациклен на одном существе, которое тебе так нравится обожествлять — на тебе самом. Ты — собственный бог, ты — собственный идол, ты — собственная любовь, ты — собственный мир! Что тебе ещё нужно? Что тебе от меня нужно?! Евгений не видел того, как Владимир по-настоящему злится уже, кажется, год. Тихий омут Ленского дремал неделями и месяцами, а затем в один момент вырывался наружу чем-то нечеловеческим в своей энергии. Это — правосудие, заключённое в юношеском теле; это — воплощение каждого чувства человеческой души; это — оголённый нерв. От самого высокого к самому низкому — он мог быть кем угодно. — Я пытался извиниться перед тобой, — проговорил чётко, по слогам Евгений. По коридору прокатился стеклянным шариком звонкий юношеский смех. — Извиниться? Не ври мне, Жень, или хотя бы самому себе врать перестань! Ты не прощения просить пришёл, а искать жалости. Уязвили твоего идола, а ты и прибежал к тому, кто слабее… кто страдает по твоей вине! Да ты в своём извинении того, перед кем извиняешься, и не упомянул, Женя! Тебе не жаль! Ленский то ли смеялся, то ли плакал — понять было сложно: голос его дрожал, срывался на каждом слове. Онегин стоял едва живой, понимая справедливовсть чужих слов, но и чувствует своё бессилие. Его мир рухнул. — Доброй ночи, Женя. — Доброй ночи. Вдруг попрощались они, но, не пожав друг другу руки, разошлись. Дверь в комнате Ленского хлопнула, юноша прислонился к ней спиной и тупо уставился в глубину темноты под оконной рамой. Через три секунды он вцепился пальцами в собственные волосы, через шесть — заплакал, через десять — закричал, через двенадцать — упал.

«Я всё испортил»

В комнату Пушкина — своё временное убежище — Онегин не вернулся. Написав классному руководителю СМС, он позвонил водителю, оделся и вышел из общежития. Закрыв за собой калитку лицея, он взглянул на серое здание. Больше его здесь ничего не держит. Сжимая кулаки слишком сильно, до боли, сдавливая пальцы и оставляя короткими ногтями краснеющие дуги на ладонях. В горле что-то смертельно больно сжалось, будто бы действительно стараясь удушить его — пришлось жалко хватать воздух ртом. Он сжал кулаки сильнее. Он должен быть сильным — по щеке скатилась предательская слеза.

«Я всё испортил»

Разумихин с Раскольниковым не спали — вернее, Роде не спалось, а Митя так, за компанию. Лёжа в кровати и перебирая пальцами чужие угольные волосы, почти отросшие до плеч, Дмитрий слушал в полуха юношу, иногда утвердительно мычал и даже кивал, ёрзая головой на подушке. Внезапно Родион прервал свои философские рассуждения, будто бы даже напрягся, а затем и вовсе приподнялся на одном локте, сделав Разумихину свободной рукой знак, чтобы тот молчал. В коридоре слышались голоса двух людей и гул шагов, кажется, ругань. Затем шаги разошлись в разные стороны. Совсем рядом с их комнатой хлопнула дверь, всё замолкло на несколько секунд, а потом послышался неопределённый шорох из комнаты напротив: слышимость и в общежитии была расчудесная. Родя с Митей переглянулись, нахмурившись. Сейчас их обоих терзала одна мысль о том, что их худшие страхи насчёт Ленского и Онегина подтвердились. — Это они так поговорили? — недоумённо глянул на дверь их собственной комнаты Разумихин. — А ты ждал, что они мило поболтают и сексом займутся? — Раскольников закатил глаза и цокнул языком. — Там всё серьёзно. Из соседней комнаты напротив послушался сдавленный крик. Больше Родя с Митей не медлили: подскочили с кровати, выбежали в коридор и, не обнаружив там никого, постучались в дверь напротив. Не прогадали: шорохи доносились оттуда. Что-то прошелестело по обратной стороне двери, всхлипнуло и отперло. — Вова, что случилось? — накинулся на друга испуганный Разумихин. — Всё хорошо? Чем тебе помочь? Ленский не смотрел в глаза друзей, совсем не поднимал взгляда, будто бы пытаясь скрыться за завесой кудрей, даже несмотря на то, что Митя осторожно держал его за плечи, стараясь привести в чувства. Они завели Владимира обратно в комнату, усадили на кровать. — Давай пойдём по пути наименьшего сопротивления, — вздохнул Родя, внимательно осматривая друга. — Тебе принести успокоительное или водку? Вова шмыгнул носом, кажется, попытался усмехнуться. — Я не знаю, — он слабо улыбнулся Раскольникову. — Я ничегошеньки не знаю.

***

Кажется, это была одна из самых тяжёлых ночей в жизни Вовы Ленского. Он плакал, пил алкоголь, злился, снова плакал, пару раз проваливался в тревожный сон, но просыпался вновь с застывшими слезами в глазах. Всё это время от него ни на шаг не отходили Родя с Митей, заботливо следившие за тем, чтобы Ленский по неопытности не бросился запивать снотворное водкой. В чувства юноша пришёл только под утро — часов в пять, — когда успел и почти до конца протрезветь, и проплакаться. — Знаете что, — пройдясь по комнате взад-вперёд, он сел на кровать и осмотрел друзей. — Я завтра же… в смысле сегодня же подойду к нему и извинюсь. Да, он неправ, но и я поступил плохо, не попытавшись его понять! Обвинил Женю в эгоизме, а сам-то дальше собственного носа и не посмотрел. — Молодец, Вовка, вот это — разговор, вот это — другое дело! — заулыбался Разумихин, потрепав Ленского по спутанным кудрям. — И плевать, что на уроки опоздаем, хуй с ними, с уроками, но вот как только его увижу, сразу же поговорю! — Ленский вдохновлённо переводил взгляд с одного юноши на другого, которые радостно ему улыбались и утвердительно кивали. — Я его поймаю, чтобы поговорить, как только он придёт, честное слово!

Онегин не пришёл.

Владимир вообще-то всегда был довольно правильным мальчиком и уроки не прогуливал. Что ж, всегда нужно с чего-то начинать! Выяснив у Пушкина, что Евгений заболел и покинул лицей на недельку, чтобы отлежаться дома, Ленский тут же сбежал из школы вслед за своим Женей — Александр Сергеевич ухмыльнулся и попросил вахтёршу не задерживать пылкого юношу — пускай бежит. Через десять минут Вова уже прижимался к жёлтому автобусному поручню, ловя на себе подозрительные взгляды бабушек: мол, прогульщик какой-то, бездарь и точно наркоман. От типичного портрета последнего, впрочем, Ленский не сильно отличался: бессонная ночь и водка, пусть и в небольших количествах, оставили на нём отпечаток помятости в виде мешков под слезящимися и покрасневшими глазами и кудрей, свалявшихся, как шерсть дворовой собаки. Автобус, а затем метро — станция «Невский проспект» — маршрут, который Ленский мог бы с лёгкостью проехать и вслепую. В один момент юноша не выдержал и, идя по оживлённой улице, сорвался на бег, подставляя лицо, внезапно озарившееся уверенной улыбкой, порывам ветра и солнечным лучам. В Петербурге началась настоящая весна, и всё здесь теперь твердило об этом: воздух был пропитан необъяснимым ароматом весны и неприменного счастья, тёплые солнечные лучи игрались в барельефах на стенах зданий, ровный ряд домов стройно отражался в рябых лужах на дорогах, в ярко-голубом небе вились беспрестанно чирикающие воробьи. Всё вокруг будто вышло из зимней спячки, анабиоза, всё дышало, гудело, сверкало, пело, двигалось. Вова вдруг почувствовал себя так хорошо, словно он слился с этими воробьями и солнечными лучами. Вдруг он поверил в то, что всё наладится. Вдруг он стал уверен в том, что всё будет хорошо. Да и как может быть иначе, если на дворе весна? Влетев в парадную, он поздоровался с консьержкой и, перешагивая через несколько ступенек, вихрем поднялся на пятый этаж к заветной двери. Только подняв руку над звонком, Ленский замешкался. Вове стало страшно. «Надо ведь было не с пустыми руками идти?» «А вдруг его отец дома?» «Может, стоило всё-таки остаться на географии?» Владимир дал себе пощёчину, приходя в себя и отгоняя ненужные мысли. Он нажал на кнопку звонка. «А вдруг он не дома?» Это была первая здравая мысль среди сотен паразтических. Двадцать секунд тянулись, как двадцать минут — так показалось юноше. Затем Вова снова позвонил. Тишина. Вначале мальчик невольно почувствал некое облегчение, потом расстроился: в конце концов, он пришёл не у закрытой двери стоять. Ленский прижался ухом к двери, прислушался и… различил шорох. Он звонко постучал костяшками пальцев о металлическую дверь — шорох дёрнулся и в полголоса проматерился. Личность шороха тут же была установлена. — Женя, я знаю, ты там, открывай! — Владимир постучал кулаком по двери. — Женя, открывай, я пришёл мириться! Минут пять его полностью игнорировали, затем из соседней квартиры вышла какая-то пожилая женщина и пригрозила юноше, сказав, чтобы тот не вопил на весь дом, иначе она полицию вызовет. Последующие пять минут его игнорировали вообще все. Пнув со злости дверь и выругавшись, Ленский уселся на ступеньку, положил подбородок на сложенные на коленях локти и задумчиво вздохнул. Вдруг он снова встал, на цыпочках подкрался к двери, тихонечко приблизился, заглянул в глазок. Глазок захлопнулся сиюсекундно — изнутри тоже смотрели в него. — Женя, ты там, хватит прятаться, я пришёл поговорить! — долго удерживал звонок Вова, затем отпустил на пару секунд, чтобы продолжить. — Я пришёл мириться. Прости меня, пожалуйста! И продолжил терроризировать Онегина-младшего звонкой трелью звонка. — Я никуда не уйду, знай! Буду сидеть тут, под дверью, пока не откроешь, даже ночью останусь! — чётко проговорил Вова, наклонившись над замочной скважиной. Ответа не последовало. Юноша вздохнул и прислонился к двери, поднял голову, рассматривая высокий потолок. Он, честно признаться, был уверен, что Женя его тут долго не продержит — ну, полчаса, час максимум. Однако ничего не изменилось и через три часа — разве что Вова больше не стоял, а демонстративно сидел под дверью, больше не предпринимая попыток докричаться до Евгения. Несмотря ни на что, Ленский по-прежнему был твёрд в своём решении держаться до последнего. Продолжая сидеть, юноша свернулся кренделем, обхватывая руками колени, закрыл глаза. Бессонная ночь давала о себе знать: спать хотелось просто катастрофически. — Простите, у вас всё в порядке? — неожиданно раздался над его головой голос. Вздрогнув, Ленский подскочил и ошалело посмотрел на человека в ярко-зелёной жилетке, который вывел его из состояния полудрёмы, — доставщика еды. — Да, всё супер, — негромко отозвавшись, моментально выпрямился Вова, одёрнув парку, — А не могли бы вы мне помочь? Несчастный курьер недоуменно посмотрел на подростка, пожав плечами. — Вот и отлично! — сочтя такой ответ за утвердительный, кивнул Ленский. — Вы звоните в дверь, а я просто войду вместе с вами. Сказав это, Владимир подтолкнул доставщика к дверному звонку и притаился у него под боком. — Кто там? — из-за двери послышался до смерти знакомый голос, от которого у Ленского всё внутри затрепетало. — Доставка еды Delivery club. Из замочной скважины послышался щелчок — дверь широко распахнулась — в квартиру вихрем ворвался Владимир. — Ты что тут делаешь? — вскрикнул (по большей части просто от неожиданности) Онегин-младший, смотря на стремительно скидывающего ботинки Вову, который тут же отлетел на безопасное расстояние вглубь квартиры. — Всё в порядке? — поинтересовался курьер. — Вроде того, — вздохнув, Евгений расплатился, взял свой заказ, закрыл дверь и развернулся. Теперь Владимиру стало страшно по-настоящему. Он боялся, на самом деле, что Женя выставит его с самого порога, но юркости Ленского, как оказалось, можно позавидовать. Однако кара за всё — начиная ссорой и заканчивая вторжением — была неизбежна, и час расплаты наступил. Вова невольно сжался, сминая пальцами краешек расстёгнутой парки. Женя устало вздохнул. — Чай? — он помнит, что Ленский кофе почти не пьёт, поэтому даже не предлагает. — Можно? — Вова чуть-чуть расслабляется. — Можно, — Онегин слабо улыбнулся и поплёлся на кухню, откуда раздался грохот опущенного на плиту чайника. Бросив куртку и шарф на софу, Владимир несмело пошёл вслед за Евгением. Нерешительно остановился Ленский в дверном проёме. — Ну, чего встал, как неродной, заходи уже, — махнул рукой ему Онегин. — Врываться в квартиру он может, а на кухню зайти — стесняется, надо же, — беззлобно ухмыльнулся он, разбирая свой заказ над барной стойкой и не оборачиваясь на Ленского. Вова сел за стол, покачивая ногами, осмотрел кухню — всё по-прежнему. Женя стоял к нему спиной, поэтому ему оставалось рассматривать только спину Жени: на рубашке залегли ломаные складки-рубцы, брюки тоже изрядно помяты. Онегин выглядел ровно также, как в их последний разговор: он явно не переодевался, а спал прямо так, в одежде. Сухой кашель Евгения вывел Ленского из раздумий. — Ты заболел? — Немного. И они вновь замолчали, оставив на кухне только шипение воды в чайнике и тиканье настенных часов. Рассматривая складки на рубашке Жени, Вова невольно поймал себя на мысли, что невыносимо хочет сейчас просто подойти к юноше, обнять его со спины, уткнуться носом в изгиб плеча, почувствовать родное тепло. — Давай поговорим? — несмотря ни на что, Ленский сказал только это. — Мы уже поговорили один раз, — хмыкнул Женя, ставя на стол перед юношей кружку, полную горячего чая. — Нет, давай хорошо поговорим, — ухватившись за руку Онегина, Вова умоляюще заглянул в его глаза. — Ну, давай поговорим хорошо, — Евгений вздохнул и сел напротив Ленского, устало посмотрев в его глаза. — Хорошо, я начну, — поняв, что первым говорить Женя не хочет, Вова прочистил горло и взял инициативу в свои руки. — Так, давай по порядку… Во-первых, сразу я очень прошу у тебя прощения: я был резок и даже не попытался тебя выслушать. — Аналогично, — кивнул Онегин. — Если бы я тебя не игнорировал с самого начала, всё могло бы сложиться куда лучше. — Ты меня прощаешь? — А ты меня? — Прощаю! — Вот и я тебя. Я, на самом деле, на тебя-то ни секунды не злился, на себя только, — слабо улыбнулся Вове Женя. В кухню пробивались косые солнечные лучи, тонувшие в янтарной жидкости чая и путавшиеся в волосах юношей. Было тихо и спокойно: у них обоих будто камень с души свалился. — Но я правда ужасно переживал за тебя, когда ты пропал. Что у тебя произошло, Жень? — Вова заглянул в глаза Евгения. Онегин печально вздохнул и потускнел, будто вспомнив о чём-то очень плохом. — Пойдём в комнату. Без раздумий оставив недопитый чай, Владимир пошёл за ним. Ленский знал эту квартиру наизусть, пусть и бывал здесь не так часто: отец Жени хоть и появлялся тут относительно редко, был кошмарно строгим, поэтому их первая и (слава богу) последняя встреча с Вовой на этой территории закончилась выговором и несколькими днями домашнего ареста Жени. Впрочем, одна дверь всегда оставалась здесь запертой, и Вова никогда бы не решился войти в неё самостоятельно, хоть и не знал, что там. Он лишь догадывался о том, что это связано с мамой Евгения, которая погибла десять лет назад. — Проходи, — Женя пропустил Владимира в ту самую комнату. — Это мамы. Она очень любила проводить здесь время, пока была жива — сейчас это мой маленький спасительный уголок. Вообще-то я никого сюда не пускаю, отец… папа просто сюда не ходит. Юноша нерешительно вошёл, ему казалось, что он нарушает какую-то очень важную границу, хоть Женя и привёл сюда его сам. — Я буквально жил здесь последние дни. Хотелось просто спрятаться от всего на свете, исчезнуть, раствориться, лишь бы не чувствовать всего этого, — твёрдо сказал Онегин и сел на краешек измятой кровати, похлопав ладонью рядом — приглашая Вову. — Прости, я не отвечал на твои звонки и сообщения именно из-за этого. И до этого ничего не говорил — за это тоже прости, пожалуйста, — не хотел тебя грузить собственными проблемами: у тебя и своих достаточно. — Тебе не стоит беспокоиться об этом, правда, — Вова несмело положил ладонь на женино плечо, погладив того. — Любовь — это же не только о приятных и весёлых вещах, Жень. Как там говориться, «и в горе, и в радости»… А я ведь очень люблю тебя, поэтому и волновался. Я хочу быть рядом с тобой и буду, чтобы ни случилось. Женя благодарно улыбнулся Владимиру. — Моя бабушка умерла. Она болела уже давно, и я, и папа понимали, что ей оставалось недолго жить, но кто же знал, что настолько недолго… Это было очень серьёзным ударом для меня. Я не рассказывал тебе, но меня вообще-то отправили учиться в наш лицей только благодаря ей: папа был категорически против российских школ и хотел отправить меня учиться во Францию, а бабушка была хорошо знакома с Василием Андреевичем, она и настояла на лицее, Жуковский же поспособствовал моему поступлению. Отец перечить ей не стал: он как никого другого уважал мою бабушку — собственную маму. Знаешь, мы с ним даже лучше общаться за эти дни стали! Нет худа без добра, так говорится? — Женя горько усмехнулся, ладонью вытер выступившие на глазах слёзы; голос его дрожал. — А бабушка… Меня, кажется, по-настоящему в этой жизни полюбили только три человека. Мама — она умерла, бабушка — тоже, и ты… Я так боялся тебя потерять, Вова! Мне было так страшно, что я потерял последнего человека, который меня любит, потерял по собственной вине, снова по собственной вине! Наконец, Женя не выдержал, сломался, заплакал. Горько, бессильно, безнадёжно. Он упёрся локтями о собственные колени, спрятал лицо в ладонях, весь затрясся от беззвучных рыданий. Он ведь тоже человек — вовсе не бесчувственный человек, — он не железный, он слабый, в конце концов. Никто не может быть сильным всегда. А Вова понял, что сейчас нужно быть сильным ему, хотя плакать хотелось не меньше. Осторожно приблизившись к Жене, он обнял его за плечи, а тот тут же поддался: распрямился, уткнулся лицом в плечо юноши, прижался к нему, обхватил руками, будто боясь, что Ленский в действительности может исчезнуть. — Я буду с тобой, Женя, что бы ни случилось, не бойся, — повторил Вова. — Я очень сильно люблю тебя. Не вини себя так, не убивайся. Он оставил нерешительный, невесомый поцелуй на виске Евгения, не зная, насколько это будет уместно. — Знаешь, — Женя всхлипнул и облегчённо улыбнулся, — Мама была бы очень рада, если бы увидела тебя. Она была бы очень рада тому, что кто-то любит меня. И что я тоже очень сильно люблю кого-то. Положив одну ладонь на шею Владимира, он легко поцеловал его в щёку и вновь крепко-крепко обнял. Через несколько минут они оба просто лежали в обнимку: Вова утешительно поглаживал Женю по спине, шепча ему какие-то несвязные нежности, Женя же просто прижимался к Вове. — Мир? — вдруг встрепенулся Онегин. — Ага, и труд, и май, — фыркнул Ленский, поцеловав спадающие на лоб золотые кудри Евгения. — Конечно, мир! Женя тихо рассмеялся, буквально физически почувствовав, как вся его душа заполняется чем-то тёплым, нежным, родным, как это что-то залечивает все его раны, заполняет всю пустоту внутри. Вообще-то ему в спину просто били солнечные лучи, нагревшие и спину, и затылок, заставив его голову светится, как одуванчик, но поэтичность Ленского, видимо, передаётся воздушно-капельным путём. Эта комната впервые за последние десять лет заполнилась жизнью, радостью и теплом. И Жене тоже стало просто по-человечески хорошо. Он задремал, убаюканный шёпотом Владимира. Проснулся Евгений, правда, совсем скоро: буквально через полчаса от звона упавших ключей, доносившегося из прихожей. Он вздрогнул, первая мысль — вернулся отец, и им с Вовой хана, вторая мысль — Вова пропал. Женя подскочил на кровати, как ужаленный. Третья мысль — всё это ему приснилось. Однако в спальню вошёл никто иной, как улыбающийся Ленский с охапкой душистых жёлтых цветов — мимоз. — Я боялся, что ты… — начал Женя, но Вова его перебил. — Я же сказал: буду с тобой, что бы ни случилось. Вот. Я рядом. Не бойся. — А это? — моментально успокоившись, Евгений рассмеялся и кивнул на цветы. — Мне просто захотелось мимоз, — пожал плечами Вова, заворожённо рассматривая по-настоящему счастливого Женю. — Ты не против? — Ну что с тобой будешь делать, — фыркнул Онегин и расставил руки, приглашая в объятия. — Иди сюда. Владимир оставил мимозы на столе, зажмурился, выйдя на солнечные лучи и улыбнулся, утыкаясь носом в тёплую шею Жени, чувствуя, как руки Онегина зарываются в складочках его свитера. Приятно и немного щекотно. Мёртвая комната заполнилась до краёв тёплым солнцем, душистым запахом цветов и живой любовью. С портрета глядела женщина и улыбалась, гладя на своего по-настоящему счастливого сына.

Теперь всё точно будет хорошо. Да и как может быть иначе, если на дворе весна?