Хроника "10а"

— Звонок для учителя, дамы и господа! — только Пушкин успел произнести эту роковую фразу, как по классу пронёсся волной возмущённый гул. — Я вас ненадолго задержу, не волнуйтесь так. Миролюбиво улыбнувшись, учитель шагнул к двери и закрыл её, дабы крики и визги пятиклассников из коридора не мешали ему проводить классный час. — Во-первых, мальчики, как у вас там с футбольными соревнованиями? Сию же секундно четверть класса (активно прогуливающая тренировки) неловко потупила глаза. — Мы начали готовиться, — подал голос Андрей, — Правда, посещаемость хромает. Дай боже, чтобы Болконский дожил до выпуска из лицея с этой своей прямотой! Все взгляды, до этого бывшие стыдливо опущенными, поднялись и устремились прямо на юношу, прожигая в нём настоящую дыру. — Да, мне ваш учитель физической культуры жаловался, — протянул, прищурившись, Александр Сергеевич. — Что, вот, например, Курагин не появляется на тренировках. — Так я в резерве! — воскликнул, оправдываясь, Анатоль. — Печорин, что насчёт тебя? — Каюсь, я был неправ! Сегодня же приду и честно отзанимаюсь с моими дорогими товарищами по команде! — Гриша театрально прижал руку к сердцу, стараясь сдерживать смех и не реагировать на также хихикающих одноклассников вокруг. — Всё с вами ясно, — Пушкин закатил глаза. — Что же, теперь перейдём к более приятной части. Девочки! У нас тут намечается городской конкурс театральных постановок между школами Санкт-Петербурга. Так как девятые и одиннадцатые классы заняты экзаменами, а почти все наши юноши — тренировками в связи с городским футбольным турниром, заниматься этим придётся вам, не обессудьте. — А это обязательно? — перебила учителя опечаленная Оля Ларина. — Сами знаете — была бы моя воля и воля Василия Андреевича — мы бы в этом всём не участвовали. Но увы и ах, против министерства просвещения мы не попрём, хотя, согласен, хотелось бы, — Александр Сергеевич обвёл поникших девушек сочувственным взглядом. — Ну, Пьер, Родя, Вова и Саша вам в помощь: они не футболисты у нас! Можете подобрать себе актёров и из классов помладше, если нужно. Дуня, тебе на почту скину распоряжение, ты уж, будь добра, распространи его. Татьяна учтиво подняла руку. — А постановка должна быть по нашему сценарию или нужно брать что-то из классики? — робко уточнила она. Щёлкнув пальцами, Пушкин развернулся к своей любимице и ослепительно улыбнулся. — Хороший вопрос, Таня, особенно радостно слышать его от тебя, потому что вам предстоит написать оригинальный сценарий! — в весёлом голосе литератора слышались нотки злорадства. На этих словах все девочки буквально взвыли от полнейшей безнадёги. Пушкин же выжидающе смотрел в глаза Лариной. В конце концов, та глубоко вздохнула и махнула рукой: — Так и быть, я напишу. — Танечка! — Оля, сидевшая рядом, взвизнула от счастья и облегчения и тут же набросилась на сестру с объятиями. — Таня, Танечка, моя хорошая Танечка, спасибо тебе большое, милая, что бы мы без тебя только делали! — Замечательно! — Пушкин просиял. — Тогда, Тань, задержись, пожалуйста, после этого урока. Всё, девочки, организовывайтесь там и не затягивайте: дедлайн совсем близко. Удачи вам! Всем спасибо, можете быть свободны.

***

— Никому этим не хочется заниматься, Элен, я тебя уверяю, но, поверь мне, чтобы справиться, нам необходима командная работа и силы всех нас! — Дуня стала лидером их внезапной театральной группировки не то, чтобы по своей воле, скорее, просто исторически сложилось так, что она постоянно оказывалась в штабе руководства и уже имела некоторый опыт; сейчас же ей было необходимо привлечь как можно больше людей. Курагина отказывалась долго — целый день — и поначалу просто ограничивалась демонстрацией среднего пальца при любом разговоре о постановке. Однако дуэт, состоящий из упорной Дуни и настырной Оли, сделал своё дело, и Элен с грехом пополам согласилась помочь по мелочи. Так, вся женская половина десятого класса была привлечена к работе над их маленьким театром. Соня (в компании с Пьером и Сашей) должна была заниматься декорациями; Наташа с Олей отвечали за актёрский состав, собственно, саму игру и костюмы; Дуня руководила и следила за тем, чтобы всё шло по плану, Маша и Элен помогали понемногу везде и могли быть чудесным подспорьем в любом деле, так что без них сцену было представить невозможно; Таня же писала сценарий в рекордно короткие сроки, и именно от неё сейчас зависело, что они всё-таки будут ставить. Девушки собрались в подсобке, так называемой, гримёрке, актового зала и ожидали именно свою сценаристку, которая должна была появиться с готовым сюжетом с минуты на минуту. Наконец, дверь скрипнула, и в комнатку вошла довольно улыбающаяся, румяная Ларина. — Написала! — смеясь, она торжественно протянула только что отпечатанный документ, который все тут же принялись читать, собравшись кружком вокруг стопки листков. — Сестрёнка, ты крута, я тобой так горжусь, — шепнула ей на ухо Оля, первая отошедшая от сценария и обнявшая Таню. — По-моему, это очень здорово. — Чёрт возьми, это в самом деле замечательно! — к Лариной обернулась Дуня, похлопавшая девушке. Аплодисменты подхватили и остальные, подходя к Татьяне и на перебой задавая ей вопросы. — Спасибо вам большое, — смутившись, новоиспечённая писательница покраснела и отвела смущённый взгляд. — Мне, правда, казалось, что простовато, но, раз вам нравится… — Это как раз то, что нужно для школьной постановки! — заверила её Маша. — Кстати, а вам не кажется, что главные герои ведут себя немножко, ну… по-гейски? — фыркнула Наташа, не удержавшись. — Особенно момент перед дуэлью! — Между прочим, мне этот поворот Александр Сергеевич сам предложил, так что ничего не знаю! — рассмеялась Таня. — А давайте на главные роли Онегина с Ленским возьмём? — продолжала распаляться Наташа. — Ну, это же абсолютно их типаж! Девушки многозначительно переглянулись, а потом все разом разразились хохотом. Две роли тут же были утверждены, даже несмотря на то, что у актёров никто не спросил.

***

— В принципе, можно не заморачиваться так сильно насчёт одного поместья, другого поместья… Переставить стулья, перевесить картины, занавесочек повесить — и хорошо, — озвучивала поток своих мыслей Таня Ларина, который тут же фиксировала в своём маленьком блокнотике Соня Мармеладова — ответственная за декорации и реквизит. — Как быть со сценой в саду? — нерешительно спросила она. Татьяна Ларина забитой девочкой никогда не была и травле никогда не подвергалась, однако всегда была тихой, нерешительной и болезненно неуверенной в себе. Она была почти что круглой отличницей, но даже несмотря на свою потрясающую успеваемость и неоспоримые знания во множестве областей, девушка вечно дрожала перед контрольными и самостоятельными. Никогда не стараясь выделиться в том или ином смысле, Таня просто плыла по течению, не отвергая своих литературных дарований, но и упорно не развивая их. Постановка стала настоящей отдушиной для неё. Не успела Ларина и рта раскрыть, как к ним подлетела Дуня Раскольникова. — Слушайте, а вы не видели девочку из восьмого класса — Асю? Она у нас в массовке задействована, а мы нигде её найти не можем. Сейчас будет репетиция их выхода, а у нас и так уже три человека отказались! Одноклассницы синхронно пожали плечами, переглянувшись. — Если хочешь, мы можем поискать её, — участливо обратилась к Раскольниковой Соня, но та лишь печально усмехнулась. — Не переживайте, я сама поищу. Кстати, передайте, пожалуйста, Пьеру, что я подойду к нему минут через пять… десять. О, и Оле тоже надо будет помочь, если встретите её где-нибудь, скажите, чтобы без меня ничего не начинала, — на одном дыхании проговорила Дуня, беспечно махнула рукой на прощание и уже развернулась, как Таня её окликнула. — Ты не должна возлагать на себя столько обязанностей. В смысле, не волнуйся так обо всём подряд, — девушка пожала плечами, внимательно смотря в глаза одноклассницы. — Такое до добра не доводит, я же по своему опыту знаю. — Ладно, спасибо, — мягко улыбнулась Раскольникова, поправляя отросшие волосы, спадающие на лоб. — Я справлюсь, честное слово.

***

— Да не хочу я в этом участвовать, Александр Сергеевич, может, не надо?! — на очередном классном часу Онегин говорил, кажется, больше самого Пушкина. Встав со своего места и активно жестикулируя, он умоляюще смотрел на учителя, который лишь самодовольно ухмылялся, переглядываясь с Таней, сидевшей за первой партой. — Сами подумайте, я в нашей футбольной команде, мне тренироваиться надо! Да ещё и пропустил я много, надо нагонять… — Вот! — Пушкин щёлкнул пальцами, прерывая своего ученика. — Пропустил ты много, а, знаешь ли, нагнать можно разными способами. Как смотришь на пару лишних пятёрок по русскому? — Литературе, — несмело уточнил Женя. — Пожалуйста! Ещё немного (по большей части, для того, чтобы не выглядеть, как человек нетвёрдых принципов) помедлив, Онегин, соглашаясь на условия сделки, махнул рукой и уселся на своё место. — Видишь, Жень, как здорово: мы с тобой в главных ролях, — Вова нерешительно придвинулся к юноше, шепнув ему это на ухо. Евгений, сдерживая улыбку, которую у него беспристанно вызывал этот мальчик, чуть отодвинулся от него и посмотрел в чужие глаза орехового цвета, невольно скользнув взглядом к розовым губам. Поймав себя на мысли, что у него выработалась привычка целовать или хотя бы обнимать Вову, когда в голове творится полный кавардак, Женя осёкся и позволил себе лишь ласково посмотреть на Ленского, улыбнувшись ему. — Онегин, Ленский! — окликая их, Пушкин едва удержался, чтобы не добавить «голубки». — Идите к девочкам в актовый зал, они там уже вовсю работают, а вы даже сценария не видели.

***

— Саш, я тут подумала, — Сонечка Мармеладова, уже уточнившая все нюансы у Тани, неловко замялась и остановилась подле юноши, замолчав и продолжая крутить какую-то бумажку в руках. — Что такое? — Чацкий заинтересованно обернулся, готовый слушать и обсуждать. — Давай, не стесняйся, в конце концов, ты у нас тут главная по декорациям, и последнее слово всегда останется за тобой! Саша мягко улыбнулся девушке, заметив, что та нервничает и дрожит, как осиновый лист, — это помогло и действительно придало Мармеладовой сил. — Как думаешь, может, есть смысл в сцене объяснения в саду сделать акцент на скамейке, а не на дорожках? Впрочем, окрепший уверенностью голос Сони под конец почти потонул в оглушительном грохоте, раздавшемся с другого конца зала. Все обернулись в сторону шума и тут же увидели своих нарушителей спокойствия: Григория Печорина и Фёдора Долохова собственной персоной. — Пардон, мы не специально, — хохотнув, Федя отодвинул ногой один из упавших стульев, стоявших штабелями вдоль стены, которые они вдвоём умудрились благополучно уронить. — Вы издеваетесь? — воскликнув, к ним тут же подлетела Оля. — А убирать это кому? — А вот пусть сами и убирают, — ответил Чацкий, подойдя и смерив Печорина с Долоховым осуждающим взглядом. Только он успел молча развернуться, чтобы направиться обратно к растерянной Соне, одиноко замершей неподалёку с трогательно распахнутыми блестящими глазами, как его окликнули. — Саш, ну, давай договоримся? Наверное, просьба «не фамильярничать» к человеку, живущему с тобой в одной комнате уже полтора года, звучала бы немного странно, поэтому всё, что оставалось Александру — это глубоко вздохнуть и, закатив глаза, посмотреть на парня через плечо. — Чего тебе? Если по поводу стульев, то тут вы вдвоём… Гриша его перебил, прищурившись и посмотрев абсолютно серьёзно. — Нет, мне поговорить надо, я вообще-то за этим и пришёл. По личному вопросу. Чацкий вновь обернулся, чтобы посмотреть на Соню. По-прежнему стоит, ждёт его. — Это не займёт много времени? — Ни в коем случае! Просто перебросимся парой слов тут под дверью. Вздохнув, Саша кивнул Печорину и направился вслед за ним к выходу из зала, взглядом извиняясь перед своей одноклассницей, которую он бросил наедине со скамейками и дорожками. И Фёдором Долоховым. Элен Курагина стояла на сцене, отмеряя три метра ткани для декораций и не обращая особого внимания на происходящее. Мысленно девушка ругала себя за то, что забыла в общаге свои АirРods, а потому сейчас была вынуждена слушать безостановочный щебет Ленского, какие-то причитания Онегина, беспечную болтовню Оли Лариной, вызвавшейся быть актрисой роли второго плана, неловкие замечания Пьера, трёп семиклашек, тоже привлечённых к спектаклю. В целом девушке удавалось благополучно фильтровать весь этот шум, однако слух её вдруг зацепился за два слова: — Шлюхам слова не давали! Сердце Элен пропустило удар. «Шлюха», «сука», «тёлка», «соска», «шалава» — она слышала это в свой адрес на каждом углу последние три года своей жизни. В классе разве что поспокойнее было: здесь она имела хоть какой-то авторитет, да и её непутёвый брат всё-таки всегда был готов встать за защиту сестры. Вся остальная школа сочилась мерзкими слухами и сплетнями о ней. Говорили, что она спит с собственным братом, говорили, что она отсасывала кому-то за школой, говорили, что она с радостью даёт первому встречному, говорили, что она работает в вебкаме. Говорили неправду. Вначале у Элен сжимались кулаки и скрипели зубы — хотелось ударить об стену каждого, кто косо посмотрит на неё в коридоре, окрикнет, освистнет. Однако всё, что ей оставалось, это молча показывать средний палец, а ночью всё так же молча глотать слёзы. Потом стало легче и абсолютно всё равно. Сплетен меньше, разумеется, не стало, а Элен просто научилась защищать свою психику от каждодневного потока грязи. «Шлюха», адресованное не ей, и дыхание Курагиной перехватило, все мысли замерли. «Шлюхой» назвали не её. «Шлюхой» назвали другую девушку. Раздался едва слышный всхлип. — Заткнись, — резко развернувшись на голос, прорычала она. — Завали ебало. Сейчас же. — Не понял, — тупо усмехнувшись, протянул Фёдор, обратившийся пару секунд назад к Соне Мармеладовой. — Ты чего, Эль? Девушка легко сошла со сцены и подошла к парню. По актовому залу ритмичной и неспешной дробью разнёсся стук её каблуков. — Как ты к ней только что обратился? — прищурившись, презрительно смотря в глаза Долохова, процедила она. — Да тебе-то какая разница?! — тот начинал закипать. — Большая разница, — прошипела Элен. — Извинись сейчас же. — С какой стати? — Извинись, иначе я… — И что ты? Что ты? Что ты мне сделаешь? Пальчиком погрозишь? Ударишь? — писклявя и передразнивая девушку, перебил её он. Элен не дала сказать ему больше ни слова. В замершем зале раздался оглушительный звон пощёчины. Развернувшись на сто восемьдесят градусов, Долохов молча вышел из актового зала, шумно хлопнув за собой дверью. Вновь услышав тихий всхлип, на этот раз совсем рядом, Курагина вздрогнула и обернулась к Соне, которая старалась побыстрее утереть рукавом свитера брызнувшие из глаз против её воли слёзы. — Не переживай, больше он тебя не тронет, — мягко улыбнувшись, Элен протянула девушке платок. — Если что — я могу повторить профилактическую работу. Благодарно улыбнувшись, Соня посмотрела в глаза Курагиной. — Спасибо тебе большое… в самом деле, — слова путались, а голос девушки по-прежнему дрожал. — Да ладно тебе, боже, — фыркнув, Элен обняла одноклассницу за плечи, ощутив, как не только на душе Сони, но и на её собственной становится тепло и спокойно.

***

— Что за пиздец происходит, а? — помешивая ложкой растворимый кофе в кружке, поморщилась Дуня, подперев тяжёлую голову ладонью. Голова её действительно гудела не на шутку: мало того, что вся столовая в принципе звенела, шелестела, кричала, стучала, журчала и шуршала, так ещё и вокруг постановки творилось невесть что. — Скажи мне, вот, как я могла выйти из зала именно в тот момент, когда Долохов творит такую хуйню, а? — она устало посмотрела на Митю, сидевшего напротив и обеспокоенно смотревшего на неё. — Ну, я думаю, тебе не стоит так переживать по этом поводу: в конце концов, ты не обязана быть везде и успевать сделать всё, да и Соне помогла Элен, всё закончилось хорошо, — осторожно заметил юноша. — Типо того, — протянула Раскольникова, упёршись невидящим взглядом в столешницу. Ко всему прочему, девушка ещё и едва спала последние несколько дней. — Не бери всё на себя, серьёзно! — Разумихин улыбнулся ей. — Ты имеешь право на отдых, в самом деле. Дуня благодарно улыбнулась другу, но всё-таки скептически покачала головой. — Господи, у вас — Раскольниковых — это всё семейное, да? — закатил глаза Разумихин, негромко усмехнувшись. — Берёте на себя непомерно много и изводите сами себя этим же. Что Родя, что ты, честное слово! Вспомнив своего брата, девушка не удержалась и звонко рассмеялась. Пожалуй, Разумихин был чертовски прав. Тем временем ужин уже подходил к концу, а столовая стремительно пустела, так что совсем скоро в ней остались только весело заболтавшиеся Митя с Дуней да повар, их же и выгнавший.

***

— А ты сама спать вообще планируешь? — закутываясь в одеяло, поинтересовалась Маша, смотря на подругу, сидящую на соседней кровати под импровизированной лампой и что-то пишущую в тетради. Уже прошёл час после отбоя, и вначале Болконская искренне планировала преданно ждать Раскольникову до последнего, однако та сама, заметив, как девушка зевает и клюёт носом, лично отправила её в срочном порядке в постель. — Хотелось бы, конечно, но тут как пойдёт, — зевнув, посмотрела на Машу Дуня и мягко улыбнулась ей. — Марина Ивановна просто что-то перестаралась с домашкой. Мне осталось эссе дописать и тест сделать, не переживай, скоро лягу. — Ты мне так и в прошлый раз говорила, а потом сидела до трёх часов ночи с физикой. Раскольникова поперхнулась — Болконская подозрительно прищурилась. — Тебе остался только немецкий? — Вроде того, — замялась Дуня. Марья вздохнула, села, обняв подушку, и осуждающе посмотрела на подругу. — А если честно? — Ну, ещё химия, но там, вроде, немного, так что я справлюсь, не переживай, — неловко улыбаясь и старательно избегая прямого зрительного контакта с Болконской, повела плечом девушка. Глубоко вздохнув, Маша выкарабкалась из-под одеяла и, прошлёпав босыми ногами по полу, пересела на краешек кровати подруги. — Я переживаю, милая, — она поймала ладонь Дуни и переплела свои пальцы с её. — Ты не должна пытаться сделать всё сама, помнишь, мы же договаривались: если тебе будет нужна помощь, ты всегда можешь обратиться ко мне абсолютно по любому вопросу. Тем более, блин, по вопросу химии, это же такой пустяк! Раскольникова, внимательно, но стыдливо слушавшая Машу, тихо рассмеялась, наконец, решившись посмотреть в ясные глаза девушки. — Тебе правда будет несложно? Закатив глаза, Болконская фыркнула: — Ну что, мне по новой начинать? — Не надо! — её тут же перебила Дуня, смеясь. — Хорошо, тогда не могла бы ты, пожалуйста, дать мне переписать домашку по химии? — с расстановкой проговорила она. Протягивая тетрадку, Маша улыбнулась ей. — Вот видишь, просить помощи не так уж и страшно! — Пожалуй, — Авдотья улыбнулась в ответ искренне, но как-то немного тоскливо. — Спасибо тебе. — Не за что! — погладив большим пальцем по тыльной стороне ладони девушки, отозвалась Маша. — Давай, не засиживайся слишком, если что, не заморачивайся: перепишешь всё на перемене. — А ты ложись! — А я ложусь. Спокойной ночи тебе заранее! — Спокойной ночи, — эхом отозвалась Раскольникова, провожая взглядом Машу до её постели. Лгать лучшей девочке на свете Дуня не хотела, однако, скрепя сердцем, она тихонечко достала сценарий и принялась делать карандашные пометки над некоторыми спорными местами, поясняя аспекты постановки, отложив эссе по немецкому и чужую тетрадку по химии с зайчиком на обложке. Спектакль, работа над которым полностью поглотила девушку, отнял абсолютно всё её время, не оставляя ни одной лишней или вообще свободной минуты, а потому всю домашнюю работу Дуне пришлось переносить на ночь. Как следствие — недосып, как следствие — постоянные головные боли, как следствие — понижение внимания и работоспособности, как следствие — всё валилось из её рук. Впрочем, спать девушка всё равно не ляжет ни через полчаса, ни через час.

***

Неделя непрерывной работы над постановкой прошла как-то слишком быстро, и, собственно, первая почти что генеральная репетиция, на которой они решили наконец-то поставить весь спектакль, а не его отдельные сцены, подкралась совершенно незаметно. Мало кто был по-настоящему готов к ней. — Оля, ты как? — постучавшись и получив утвердительный ответ, Вова зашёл в гримёрку. — Скоро уже начинаем. — Всё отлично, сейчас, доем только кекс, — улыбнувшись юноше, она протянула ему другую булочку. — Будешь? — Спасибо, — взяв в руки завёрнутый в бумагу пирожок, Ленский надкусил его, садясь на диванчик. — Волнуешься? — Не особо, на самом деле, — Ларина пожала плечами. — Я больше переживаю за то, как сыграют остальные: сам знаешь, у нас второй план постоянно чем-то недоволен и возмущается больше всех, хотя делает объективно меньше остальных. У меня помада не смазалась? Владимир присмотрелся и отрицательно покачал головой. — А ты чего ходишь такой печальный, Вов? — ясно улыбнувшись юноше, Оля присела на корточки перед ним, заглядывая в карие глаза, взгляд которых был опущен. — Просто устаю, — он махнул рукой попытавшись изобразить подобие улыбки. — Всё хорошо. — У меня есть вино. Хочешь сегодня вечером выпить? — Давай в пятницу: завтра надо бы со свежей головой быть на контрольной по химии. — Замётано. Приходи без Жени. — Естественно. Да и вообще его самого сейчас помимо репетиций ещё и тренировками загрузили, он дышать-то не успевает. Так что посидим, как обычно: нашим узким девичьим кружком. Они загадочно улыбнулись друг другу, а затем беспечно рассмеялись, вставая и выходя обратно в актовый зал, заполненный людьми. В самом деле, атмосфера вокруг спектакля царила крайне напряжённая: недовольных частотой репетиций было чрезвычайно много, и свою злобу они вымещали пассивно, за спиной и у сценаристки (написавшей, по их мнению, слишком длинную пьесу), и режиссёрки (заставляющей, по их мнению, работать слишком много). Одним словом, за кулисами было всё далеко не так красиво, как на сцене: оттуда буквально сочилась желчь. Все сбегали от этого, как могли, а потому многие — как Оля с Вовой, например, — сплотились особенно, чтобы постоянно чувствовать чью-то поддержку. На такой же почве внезапно сошлись и Соня с Элен, которые, правда, всё ещё не общались так тесно, однако постоянно перебрасывались как бы случайными взглядами на репетициях и украдкой улыбались друг другу, если что-то шло не по плану. Так, объединились в невербальной заботе друг о друге две абсолютно противоположные девушки. Что до Онегина, то тот учился работать в команде. Вначале выходило из рук вон плохо, и всё, что у него получалось, — это держаться где-то возле донельзя коммуникабельного Ленского, который в случае чего мог истолковать другим резкие слова Евгения как не совсем удачную шутку, сохраняя имидж парня. По сути, всё что Онегин мог говорить первые три дня, это «я заебался» и «отъебитесь от меня». Однако ради всё той же репутации он только тактично улыбался. Потом стало легче и проще: коммуникабельность Ленского заразна, и к середине недели Жене было по-настоящему весело, и даже позорные сцены доставляли ему своеобразное удовольствие. В конце концов, он почувствовал себя, как рыба в воде, и уже вовсю с неподдельным удовольствием шутил с людьми из классов помладше и даже не был против делать селфи вместе с девушками оттуда: свою популярность Онегин не только не потерял, но и приумножил. Впрочем, несмотря ни на что, даже простые молчаливые посиделки с Вовой по вечерам, когда тот дописывал домашку по литературе, а Женя просто смотрел на него, доставляли ему в разы больше искреннего удовольствия. В принципе, главное, что вдруг осознал Онегин — это то, какой же его парень по-настоящему классный. Женя гордился Вовой и его способностями. Их совместные сцены же все поголовно считали настоящим искусством, достойным сцены Большого Театра. — Убит! — падая на колени, перед лежащим на сцене Ленским, воскликнул Онегин, театрально заламывая руки, в то время, пока мёртвое тело под ним покатывалось со смеху вместе, впрочем, со всеми, кто находился в актовом зале на очередной репетиции. — Блять, ребят, ну, давайте посерьёзнее! — стараясь принять серьёзный вид и подавить неудержимый смех, произнесла Раскольникова. — Что за погорелый театр, а? Тут драма, между прочим, плакать надо, а у нас все смеются… Вова, ради бога, сыграй хотя бы мёртвое тело прилично! — Я же говорила, что эта сцена ужасно гейская! — выпрыгнула из-за кулис смеющаяся Оля Ларина. — Одним словом, Жень, не надрывайся так, а то Ленский там в самом деле помрёт, — закатив глаза, фыркнула Раскольникова. — От красоты моей неземной? — подмигнул юноше, всё ещё лежавшему на полу, Евгений. — От смеха. Давайте эту сцену заново. Тане было весело и интересно наблюдать за тем, как её пьеса оживает на сцене. Маше нравилось помогать тут и там, наблюдая за тем, как то, во что она сама вложила силы и время, обретает форму. Наташа была местным «лучиком света в тёмном царстве», и последним звеном, на котором держались хоть приблизительно неплохие отношения десятиклассников, непосредственно участвующих в создании постановки, и школьников помладше — актёров второго плана. Саша с Пьером по существу просто весело проводили время. В целом, всем нашлось место и всем было на этом месте довольно неплохо и даже хорошо. Разве что Дуня Раскольникова с каждым днём принимала всё более осунувшийся вид. Как бы ни старалась девушка, не всё шло по её плану, не всё получалось с первого раза и получалось вообще, что-то постоянно ломалось, срывалось, кто-то не появлялся на репетициях, кто-то эти самые репетиции даже срывал. — Гринёв, Швабрин, пожалуйста, хватит разговаривать друг с другом во время постановки! То, что вы стоите на заднем плане, не отменяет того, что вы должны выглядеть прилично, — махнув рукой Ленскому, прерывая его пламенный монолог, Раскольникова усталым голосом обратилась к двум девятиклассникам, привлечённым к работе за нехваткой юношей в массовке. — Ну, это же мешает и другим актёрам, тем, например, кто говорит в это время, но вынужден отвлекаться на ваш смех. Пожалуйста, давайте отнесёмся к нашим коллегам с уважением! Ответом на её слова послужил демонстративный смех, прокатившийся громом по затихшему актовому залу. Раскольникова сжала зубы, но продолжила говорить всё так же спокойно. — Пожалуйста, если вам не хочется работать — вы оба можете идти, я объясню всё учителям, но только не срывайте нам репетиции! — проговорила она громко, чётко, с нажимом. Даже те, кто хоть немного провинились ранее, неловко потупили глаза. — А, по-моему, чтобы всё шло хорошо, нужно уйти кому-то другому! — нахально скрестив руки на груди и победоносно усмехнувшись, произнёс Швабрин. Все вокруг всколыхнулись, принялись переглядываться друг с другом, тихо перешёптываясь и посматривая на Дуню: все ждали её ответа. — Уйдут все. Репетиция окончена, — сказала, как отрезала, девушка и сама развернулась на сто восемьдесят градусов, направляясь в гримёрку. Её шаги потонули в гуле шагов тех, кто прямо со сцены двинулся к выходу. Войдя в маленькую комнатку, она захлопнула за собой дверь и тут же прислонилась к ней спиной запрокидывая голову и зажмуривая глаза. «Только не плачь, только не плачь, только не плачь», — пульсировало в мозгу девушки. «Не покажи свою слабость», — вопреки всему, её глаза наполнились слезами. — Чёрт возьми, — выдохнула она, хаотично пытаясь утереть глаза рукавами рубашки. — Чёрт, чёрт, чёрт… Слёзы не закатывались обратно, только стекали всё новыми и новыми ручейками по щекам девушки. — Блять, — тихо выругалась она так, будто обожглась о горячую плиту. «Не покажи свою слабость!» — Дуня, к тебе можно? — в дверь кто-то постучал; голос же девушка узнала — это была Таня. «Чтобы всё шло хорошо, нужно уйти кому-то другому!» — жгло сознание Раскольниковой. «Без тебя будет лучше», «ты не нужна», — вторил голос в голове. — Мы зайдём? — за дверью по-прежнему стояла обеспокоенная Таня Ларина, из-за её спины доносились не менее обеспокоенные возгласы Наташи и остальных. — Я в порядке, — Дуня постаралась придать своему голосу твёрдость — тот предательски сорвался. — Идите в общагу, отдыхайте, девочки, я скоро приду. — Точно? — Ларина замерла в нерешительности. — Честное слово. — Тогда мы будем тебя ждать, — спустя минуту шаги снаружи прекратились и всё за дверью гримёрки затихло. Девушка наконец выдохнула, отошла от двери, села на диванчик, окинула ровным взглядом маленькую комнатку, забитую всяким хламом, оставшимся с прошедших концертов: вот, на стене висят цветастые шляпы, вот, в углу стоит картонное солнце с их выступления со Дня учителя, вот, небольшой столик завален стопками бумаги — сценариями — и какими-то картонными табличками, вот, из открытого шкафа выглядывает балалайка без струн и бутафорный кирпич. Солнечные лучи осторожно пробиваются из-за помятых жалюзи, падая ломаными полосами на пол, покрытый вздутым линолеумом. Плечо девушки щекотал листочком какой-то раскидистый полуживой цветок. Авдотья попыталась слабо улыбнуться. «А ведь в самом деле, не было бы лучше без меня?» Вдруг в дверь осторожно постучали. Шмыгнув носом и натянув на себя маску радости или как минимум безразличия, надеясь лишь на то, что глаза не слишком покраснели, она громко сказала: — Войдите! Дверь со скрипом приоткрылась и в гримёрку проскользнула девушка, тут же закрывшая за собой дверь. — Ты же не думала, что я вот так просто тебя брошу? — опершись спиной о стену, Маша Болконская улыбнулась подруге, которая не удержалась от тихого смешка. — Ты неисправима! — Это плохо? — Ничуть. Девушки улыбнулись друг другу, и Марья встала на колено перед сидящей подругой, беря её ладони в свои. Заглянув в (всё-таки предательски красные) глаза Раскольниковой, она будто бы ждала, когда та позволит ей заговорить. — Мне не стоило уходить, — опустила голову Дуня, горько рассмеявшись. — Я показала слабость. — Ты сильная, самая сильная девушка, которую я когда-либо знала, милая! Ты ни в чём не виновата, ты делала всё, что было в твоих силах, и этого более, чем достаточно. Поверь, не будь тебя — не было бы ничего этого. — Может, это и к лучшему, — вырвалось у Раскольниковой. — Не говори таких вещей! — ахнула Болконская. — Я переживаю за тебя. Ты перерабатываешь, берёшь на себя слишком много, пытаешься контролировать всё, а когда что-то не выходит, у тебя опускаются руки, пусть и на небольшое время. Да, ты ошибаешься, падаешь, но раз за разом поднимаешься, чтобы идти дальше, и я безумно уважаю тебя за это. Ты невероятная, слышишь? Дуня, смущённо кивнула, стараясь не смотреть Маше в глаза. — Знаешь, я так боюсь. Мне так страшно, что ничего не получится, я же понимаю, что это будет только по моей вине! — её голос дрожал. — Мы же команда, помнишь? Одна ты ни в чём не виновата, да и вообще в чём смысл винить кого-либо! Помнишь, ты же сама так говоришь… Ты можешь полагаться на других. Ты можешь просить о помощи. Ты можешь быть неидеальной. Мы все люди, и мы все ошибаемся, но, не правда ли, друзья и нужны на то, чтобы подать руку в тяжёлый момент, верно? Дуня, милая, ты не обязана брать на себя всю работу! Ты ни в коем случае не должна изводить себя. Ты имеешь право на отдых и не можешь быть всегда и везде, ты не обязана работать постоянно. Остановись. Отдохни, пожалуйста, я же знаю, что ты едва спишь по ночам и в придачу постоянно нервничаешь из-за этого спектакля. Тебе нужен отдых, понимаешь? Раскольникова посмотрела на девушку перед собой. Она восхищалась Машей, которая, несмотря на внешнюю робость, была на самом деле невероятно стойкой, решительной. Кажется, куда более стойкой, чем она сама. — Ты потрясающая, — выдохнула Дуня, наконец-то искренне улыбнувшись. — Спасибо тебе, правда. Честное слово, я отдохну, когда работа над спектаклем закончится… — Иди и отдыхай прямо сейчас. Я всё возьму в свои руки, — твёрдо сказала Маша, поцеловав тыльную сторону ладони девушки. И Дуня безоговорочно доверилась ей.

***

По итогу разделение труда пошло на пользу абсолютно всем: во-первых, сложив добрую половину своих обязанностей, Раскольникова выспалась. Во-вторых, Болконская, принявшая эту половину обязательств на себя, провела некоторые реформы, первым делом ликвидировав главных нарушителей общественного порядка и спокойствия. Вообще-то, по-настоящему взбешённой эту девушку видели от силы пару раз, поэтому не особо боялись её, однако, увидев в третий раз, решили от греха подальше не перечить. Та же, на самом деле, лишь хотела завершить то, что не смогла закончить её подруга. В-третьих, Элен оперативно нашла замену всем изгнанным из их дилетантского, но душевного театрального кружка. Таким образом, всего за пару дней их спектакль был завершён, а генеральной репетицией, на которой присутствовали их первые зрители — учителя, особенно любившие десятиклассников, остались довольны абсолютно все. В режиссёрское кресло же все участники единогласно (чуть ли не силой, на самом деле) вновь усадили Раскольникову: в конце концов, без неё на этом месте было как минимум не так весело и организованно.

***

Зал был полон людей: как зрителей, так и тех, кто ставил пьесы — школьников со всего Санкт-Петербурга. Все вокруг суетились, бегали туда-сюда, кого-то искали, создавая панику, повисшую едким дымом теперь над всеми участниками конкурса, разве что за исключением лицейской компании. По-настоящему сплотившись за время репетиций, они стали настоящей командой, в которой все старались поддерживать друг друга, тем самым создавая благоприятнейшую атмосферу в коллективе. Рядом с кучей школьников ошивался Пушкин, значившийся по документам руководителем, однако пустивший весь процесс на самотёк. Разумеется, если бы дети попросили его о помощи, он бы помог, но никто его ни о чём не просил — Пушкин был и рад. — Ну, что, дети, волнуетесь? — заскучав, он подошёл к компании, собравшейся вокруг Дуни: тут были не только актёры, но и те, кто пришли просто поболеть за своих товарищей — Митя и Родя. — Ничуть! — Ленский был не просто бодрым, а бешеным — было понятно, что на деле нервничает тут один он. — Вова, прекрати вертеться, у тебя сейчас жабо отвалится! — нахмурившись, Наташа протиснулась к юноше через толпу и поправила воротник его фрака. — Кто-нибудь видел револьверы? — к ним подлетел суетящийся Чацкий. — Они у Пьера, всё в порядке, — махнула рукой Раскольникова, улыбнувшись. Довольно улыбающаяся Маша не отрывала взгляда от девушки весь сегодняшний день, потому что понимала, насколько он важен для Дуни, и была бесконечно рада тому, насколько та была оптимистична и спокойна. Вдруг Владимир вздрогнул, как-то неосознанно, инстинктивно ухватился за ладонь Евгения, стоявшего рядом. — Вова, ты чего? — Женя обеспокоенно посмотрел на юношу, которого весьма недвусмысленно потряхивало. — Да так… волнуюсь, — сглотнув, пробормотал Ленский, крепче сжимая чужую руку. — Немного переживаю, вдруг я текст забуду или еще чего… — Ну, что ты так, — шепнул Евгений, невесомо поцеловав Вову в душисто пахнущие волосы, осторожно погладив большим пальцем тыльную сторону его ладони. — Ты был просто потрясающим на репетициях, извини, что не говорил тебе об этом, ты ведь заслуживаешь похвалы больше, кажется, чем все остальные актёры. Вов, ты справишься, не волнуйся, ты этот текст лучше, чем «Отче наш» знаешь! Владимир посмотрел на Евгения блестящими глазами, полными благодарности — ему становилось невыразимо спокойно рядом с Женей. — Лицей номер N! — из-за занавеса к ним подлетела какая-то пожилая женщина с короткими фиолетовыми волосами, — видимо, кто-то из организаторов всего этого торжества. — Ваш выход через пятнадцать минут, десять из которых у вас будет на обустройство декораций на сцене. Приготовьтесь, пожалуйста. По лицейской компании пронёсся возбуждённый гул. Дуня, повинуясь интуиции, взобралась на небольшое возвышение и махнула рукой, привлекая к себе внимание. — Товарищи! Я поздравляю нас: все мы очень хорошо поработали, и непременно выступим просто потрясающе. Для особо нервничающих напомню: главное не победа, а участие! В любом случае вам однозначно есть, чем гордиться, так что предлагаю всем выдохнуть спокойно, в последний раз перечитать сценарий и пожелать друг другу успехов. Помните, что мы команда. Я вам, к сожалению, больше ничем не смогу помочь, поэтому просто напомню, что и я, и Александр Сергеевич верим в вас и гордимся вами. Вы молодцы. Что бы ни случилось, всё будет хорошо! Большое спасибо всем вам за проделанную работу! За пару недель подготовки они стали настоящим коллективом, настоящей командой, в которой каждый человек имел значение, был важен, а Раскольникова с самого начала была их лидером, вдохновителем. «Без неё ничего этого не было бы», — понял для себя каждый. В ответ на речь девушки раздались аплодисменты, и теперь все полностью уверились в том, что они справятся. Настал их выход.

***

— За успешное выступление! — Оля Ларина подняла пластиковый стаканчик, наполненный дешёвым красным полусухим вином. — Мы за это уже третий раз пьём, — пьяно улыбнулся Ленский, но с подругой чокнулся. — Да какая разница, — фыркнув, девушка положила голову на плечо друга — тот не был против. — Боже, я всё ещё не могу простить себе забытую реплику, — поморщился Владимир. — Это было отстойно. — Слушай, Женя твой забыл вообще про свой выход перед сценой с дуэлью, и это выглядело буквально, как в детском саду, знаешь, когда дети на утренниках такие «Дедушка Мороз, приходи», — заметила, улыбнувшись, девушка. — Он хотя бы не стоял позорно посреди сцены с открытым ртом, — кивнув, Ленский сделал ещё один глоток. — Это ты на меня намекаешь? — рассмеялась Оля, а вслед за ней и Вова. Их дружба, ещё с пятого класса строившаяся на взаимном доверии и никогда не пытавшаяся перетечь в любовные отношения, была чем-то сокровенным для них обоих, чем-то, без чего совершенно нельзя было представить школьную жизнь. И Ольга, и Владимир друг с другом просто отдыхали: могли позволить себе шутить самые глупые шутки, пить невкусное вино из коробки, делать дурацкие фотографии, распевать бессмысленные песни. Вдвоём им было как ни с кем другим спокойно: в отношениях с другими одноклассниками ни он, ни она не могли быть также непосредственны, как друг с другом. — Где ты только нашла такую гадость? — сморщился Ленский, отпивая. Ларина бросила на друга мутный взгляд. — Тебе ещё что ли налить? — Валяй, — подождав, пока прозрачный стаканчик вновь наполнится до краёв красной жидкостью под этикеткой винного напитка, Владимир продолжил. — За успешное выступление? — За успешное выступление! Шёл второй час после отбоя — второй час празднования, может быть, и не самого гениального театрального выступления на свете, но однозначно самого душевного, такого, которое все они будут с улыбкой вспоминать ещё много лет даже после окончания школы.