Хроника "10а"

— Ром, сбегай, пожалуйста, на кухню на списком покупок, мне сапоги долго снимать! — попросила женщина у своего мужа, который кивнул и, стянув ботинки, вышел из прихожей. Елизавета Семёновна Ленская прислонилась к входной двери, ожидая мужа, взгляд же её упал на настенные часы. — Как думаешь, может, разбудить Вову? — выжидающе посмотрела она на мужчину. Было уже десять утра, а Ленский-младший бессовестно дрых в своей комнатке на уютном втором этаже их дома. Внезапно раздался нерешительный, короткий дверной звонок. Ленские переглянулись и открыли входную дверь, возле которой как раз стояли — на её пороге топтался Евгений Онегин. — Здравствуй, — улыбнулся Роман Алексеевич, протягивая юноше руку. — Женя, привет! Давно ты к нам не заходил, — женщина искренне обрадовалась и даже приобняла Евгения за плечи. — Ну, а нам пора уже… Вова ещё спит, но (она переглянулась с мужем, задорно подмигнув тому) теперь есть кому разбудить его. Мы вернёмся поздно — часа в четыре — дел невпроворот, так что вы, мальчики, развлекайтесь! Пока! Не успел Евгений и слова молвить, как его снова обняли, снова пожали его руку. Родители Вовы покинули дом, а Женя усмехнулся, подумав о том, что Владимир действительно пошёл в своих маму и папу. Сняв лёгкое осеннее пальто, Онегин оставил свой рюкзак здесь, внизу, а сам направился по лестнице к комнате юноши, путь до которой он прошёл бы даже вслепую. Открыв едва скрипнувшую дверь, Евгений заглянул в спальню Ленского. Сквозь полупрозрачные занавески просачивался тёплый, янтарный свет солнца, косыми полосами падавший на смятую постель, заваленный всякими бумажками письменный стол, шкаф, стену, увешанную постерами, фотографиями самого Вовы, где были запечатлены пейзажи или же его совместные смешные портреты с друзьями. Женя невольно улыбнулся, рассматривая это всё и входя в спальную комнату. Впрочем, главным здесь было даже не солнце, потому что всё-таки главное солнышко сейчас лежало под одеялом, свернувшись калачиком и обнимая подушку. Чёрные, блестящие на свету кудри Владимира разметались по подушке, рот юноши был невольно приоткрыт, а тонкие пальчики совершенно очаровательно сжимали краешек одеяла. Не переставая улыбаться, Онегин уселся на краешек чужой постели (прямо в своих повседневных брюках — Ленский бы точно отругал его за такое, но только не сейчас). Осторожно проведя рукой по волосам Владимира, Женя как-то случайно залюбовался юношей и провёл пальцами, едва касаясь, по лицу Вовы: от лба к скуле, к щеке и, напоследок, к губам скользнул он. Ленский чихнул и проснулся. — Ты что тут делаешь? — подскочив от неожиданности, он недоуменно уставился на Онегина. — Ну, вот так всегда, я к нему со всей любовью, а он! — фыркнув, Женя потрепал Вову по спутанным кудряшкам. — Просто так пришёл к тебе. Захотелось. — А мама с папой где? — Да хоть поздоровайся со мной! Мягко улыбнувшись и посмотрев на Онегина из-под полуопущенных век, по-прежнему сонный Ленский закинул руки на чужие плечи, притягивая к себе юношу и целуя его в кончик носа. — Привет, Женя. — И тебе доброе утро, сонное царство, — пробормотал он в самые губы Вовы, осторожно целуя. — Ты хоть в курсе, сколько времени? — Судя по тому, что ты счёл приличным зайти, то… — Я счёл бы приличным зайти к тебе и в три ночи, на этот счёт можешь не переживать. Владимир закатил глаза, рассмеявшись, откинулся на мягкую подушку, сладко потянулся, зажмуриваясь, вновь посмотрел на Евгения. — И что мне с тобой делать? — не в силах перестать улыбаться, риторически спросил Ленский. — Ну, у меня много вариантов разной степени приличности! — пожал плечами Онегин и тут же получил по лицу подушкой. — Для начала предлагаю накормить. — Ты неисправим, — фыркнул Вова, садясь на постели и целуя Евгения в шею — единственное место, до которого он мог сейчас дотянуться. Пока Владимир крутился у плиты, всячески стараясь не уронить чайник, Онегин сидел за столом, положив голову на ладони, и блаженно улыбался, как кот, наблюдая за юношей. — Какие планы на Пасху? — откусывая краешек тёплого тоста, проговорил Ленский, обернувшись к Жене. — Понятия не имею. Я всё равно не праздную. Владимир ошарашенно посмотрел на него, потом кое-как пришёл в себя. — Значит, в этом году отпразднуешь. Для начала, ты умеешь варить яйца? С Ленским было, конечно, хорошо, но сложно. Сложновато. Не столько впрочем, в эмоциональности юноши дело, сколько в его настойчивости: если возьмёт себе что-то в голову, то всё, чёрта с два ты его ещё переубедишь. Решит, что нужно срочно сделать перестановку — будет двигать шкафы в два ночи (а если что-то, боже упаси, не подвинется, будет бессовестно трезвонить Жене); решит, что он не переживёт без дореволюционного издания Гюго — весь город обегает, а если не найдёт — рванёт на электричке в какую-нибудь Гатчину к сомнительному продавцу с Авито (а потом будет названивать Жене и просить приехать к нему, потому что у него самого кончились деньги (появилась, впрочем, книжка). Однако то, что именно благодаря шилу в жопе у Ленского, жизнь Онегина стала разнообразной и богатой на незапланированные события, отрицать он не мог. Вот, и сейчас: не подумал бы Женя, что в этой жизни ему придётся отмечать Пасху, яйца там красить, куличи есть… — Что за детский сад? — фыркнул он, закатив глаза и всё ещё не теряя надежды отделаться шуткой. — Всё, между прочим, очень серьёзно! — воскликнул Вова, едва не выронив сахарницу. — Тебе кофе? — Пожалуйста, — кивнул Женя и продолжил. — В церковь ты меня хоть не потащишь? — Самому такого добра не надо: у меня детская травма, — насупился юноша, включавший кофемашину. На пару минут они замолчали, не имея желания перекрикивать гул кофеварки, шумевшей с силой токарного цеха. Женя думал. — Ладно, чёрт с тобой. Пасха так Пасха, — он махнул рукой, украдкой посмотрел на просиявшее лицо Вовы и довольно улыбнулся. — Отлично! — разулыбавшийся Ленский, едва предварительно не опрокинув, поставил перед Онегиным чашку ароматного напитка, протянул ложку и сахарницу.

***

В ближайшем супермаркете было людно. То ли все внезапно оправославились и готовились к Пасхе, то ли просто погода в выходные обещала быть хорошей, и все решили сгонять на шашлыки. — А это ничего, что я — атеист — тут куличи собрался жрать? — обеспокоенно поинтересовался Онегин, идя чуть впереди Ленского и беспардонно расталкивая толпу, прокладывая им дорогу. — Расслабься, всё хорошо! Это не так строго, на самом деле, я, например, агностик, и ничего… Договорить Владимиру не дал человек, видимо, по неосторожности налетевший прямо на него. — Прошу прощения, — смущённо улыбнувшись, проговорил Ленский, но тут человек поднял голову. — Родя, ну, что ты тут, как угорелая кошка, носишься! Повезло тебе ещё, что это Вова, — из-за прилавка с крупами выскочил Разумихин, оттащивший от Ленского, в самом деле, прямо как нашкодившего котёнка, Родиона. — Привет, Володь, и сразу извини нас, пожалуйста! За этой тирадой Ленский наблюдал молча, не в силах перестать улыбаться очарованию отношений этого мрачного и, на первый взгляд, абсолютно чёрствого Роди и эмоционального, сверхзаботливого Мити. Не удержавшись, Владимир всё-таки тихонечко рассмеялся — Расслабьтесь, всё в порядке! — Вова, ну, где ты там запропостился? — вдруг из-за стеллажа вышел обеспокоенный Онегин, очевидно, просто потерявший Ленского. — О, Родя, Митя, какая встреча, салют! — Вы тоже за куличами по акции? — поинтересовался Разумихин. — Вроде того, — улыбнулся Ленский, как-то непроизвольно поправивший воротник пальто Роди (который в их компании был самым низким и тем самым невольно повышал самооценку Вовы). — Представляете, Женя в этом году Пасху будет отмечать! Впервые в жизни! — сказать, что юноша был горд — ничего не сказать. — Да хватит об этом на каждом углу трезвонить, — смущённо отвёл взгляд Онегин, складывая руки на груди. — Кажется, что мы будем праздновать это, а не воскрешение Иисуса. Обменявшись ещё парой слов и договорившись погулять в следующее воскресенье, юноши вновь разошлись по своим делам: кто — за красителями, кто — за куличами по акции. — Зелёный — это цвет свободы! — одухотворённо воскликнул Ленский у стенда с красителями для яиц. — Вова, зелёный — это цвет травы, успокойся, — фыркнув, Женя всё же кинул в тележку одну упаковку. — Я придумал! — Владимир, непрерывно улыбавшийся, повернулся лицом к Онегину и схватил того за локоть. — Я хочу яйца во все цвета радуги! — Богохульник, — Евгений приподнял одну бровь, смотря сверху-вниз на идейного юношу. — Ничего не знаю, «возлюби ближнего своего» ко мне относится тоже, так что, давай, «ближний», не ёрничай! — смеясь, пальцем ткнул он Онегина под ребро, благо пальто тот расстегнул. Всё, что оставалось Жене — это демонстративно закатить глаза и постараться скрыть невольный смешок. С Вовой ему всё-таки было как ни с кем другим хорошо.

***

Владимир аккуратно отрывал одну за другой наклеечки от блестящего листочка, вымеривал всё, кажется, до миллиметра и приклеивал на разукрашенные яйца с такой осторожностью, будто расписывает потолок в Сикстинской Капелле. Высунув кончик языка и тихонечко сопя от усердия, спустя двадцать минут, он заканчивал свою работу над первым шедевром — Женя же просто сидел на табуретке рядом, упершись щекой о собственную ладонь, и заворожённо наблюдал над кропотливой работой юноши, с невольной улыбкой на губах думая о том, какая же же это эстетическая катастрофа. Впрочем, если Вове нравится — пусть хоть всю жизнь приклеивает эти безвкусные наклейки на яйца всех цветов радуги. — Передай салфетку, пожалуйста, — пробормотал Ленский, прикидывая, куда бы примостить блестящую звёздочку. Онегин молча повиновался и протянул ему белую салфетку, что-то невнятно и чисто символически мыкнув в ответ. — Что это? — вдруг вздрогнул он, задержав взгляд на запястье Ленского. — О чём ты? — мягко улыбнувшись парню, Владимир заправил за ухо всё той же рукой выбившуюся кудрявую прядь. Встав с табуретки и едва не опрокинув её, Евгений нерешительно подошёл к Ленскому, присел на корточки перед недоумевавшим юношей и тревожно заглянул в карие глаза напротив. — На твоей руке, — он сглотнул и осторожно прикоснулся самыми кончиками пальцев к чужому запястью, которое ничего не понимающий Владимир без особых раздумий тут же полностью открыл перед Онегиным, — шрам? И действительно: ровно посередине узенького устья двух иссиня-зелёных вен белёсым кругляшком чуть поблёскивал неровный шрам с пунцовой каёмкой. «От сигареты», — пронеслось в голове у Жени. Он сглотнул, проводя слегка подрагивающим пальцем по следу от ожога. — Откуда? — глазами, полными тревоги, Онегин посмотрел на немного грустно улыбавшегося Владимира. — А ты не помнишь? — тот явно был в недоумении. Женя вспомнил.

***

— Слабó? — Не правда! — Так почему отказываешься? Значит, всё-таки слабó… Онегин самым нахальным образом выдохнул горький сигаретный дым прямо в лицо Владимира, вновь прислонившись к дереву и посмотрев на юношу сверху-вниз абсолютно во всех смыслах. «На кой чёрт я только за ним увязался? — Ленский мысленно уже ругал себя за то, что поддался слабости и не пошёл домой сразу после того, как закончилась прогулка компанией всего их класса. — Он неисправимый мудак, и я, блять, знаю это. Он мудак, я — идиот. Потрясающая парочка. Просто зашибись!» Октябрьские вечера всегда перетекают в ночь, практически игнорируя сам концепт сумерек. Всего-то восемь вечера, а в Петербурге уже темно; спасают только фонари на широких улицах и проспектах — во дворах же, вроде такого, в который Онегин изволил свернуть, тьма кромешная, и жалкая лампочка у двери парадной нисколько не спасает. Вова поёжился: было мало того, что холодно, так ещё и неуютно. Розовые очки юноша снял уже давно и полностью осознал, что у него тут не ромком, и Онегин вдруг не окажется благородным рыцарем, не снимет своего пальто и не накинет его на плечи прозябшего Вовы, молчаливо отведя взгляд. Онегин — мудак, и это правило без исключений. — Дай сюда, — не смотря в глаза этому бесу, Ленский протянул открытую ладонь, в которую, хмыкнув и гадко улыбнувшись, Евгений всё-таки положил новую сигарету. Вова взял её в руку и тупо уставился, перекатывая этот длинный цилиндрик между подушечек пальцев. Честно признаться, всё, чего ему сейчас хотелось — это бессильно расплакаться, уткнуться в мягкое плечо мамы, спрятаться ото всех проблем, страхов и боли в её объятиях, ощутить родной запах дома, яблочного пирога и горячего шоколада. Впрочем, сейчас он только ёжится от пробирающего до костей ветра и держит в руках сигарету, чувствуя невыносимую вину перед своими родителями. — Ты на неё долго смотреть собираешься? — заметил Онегин с интересом учёного-экспериментатора, смотрящего на подопытную крысу. Евгений солжёт, если скажет, что ему не доставляет удовольствия марать пороком такую противно-светлую душу мальчика. — Дашь закурить? — сглатывает Вова и впервые за последние пять минут поднимает взгляд на одноклассника. — Зажми сигарету между зубами… да не грызи ты её! — шикнул Евгений. — Не дёргайся. Одной ладонью прикрыв концы обеих сигарет от порывов ветра и прикоснувшись холодными пальцами второй руки к челюсти Ленского, он наклонился над лицом застывшего юноши, прикуривая его сигарету от своей собственной. В эту секунду Владимиру захотелось то ли ударить Онегина за такую наглость и откровенную манипуляцию, то ли выплюнуть сигарету и поцеловать этого совершенно невыносимого парня прямо здесь и сейчас. — У меня газ в зажигалке кончился, сорян, — отстраняясь, Женя безэмоционально пожал плечами, предотвращая последующие вопросы. Ленский вдохнул едкий дым, почувствовал его вкус, заполнивший вначале всю полость рта, а затем пробравшийся в горло, которое тут же закололо тысячами иголочек. Наконец, его лёгкие наполнились тяжёлым дымом. Владимир закашлялся и испуганно посмотрел на Женю, который тем временем с лёгкой ухмылкой наблюдал за этим действием. Вторая затяжка далась чуть легче, но вкус дыма утроился, став в разы более мерзким. Захотелось прополоскать свой рот. Третья затяжка: Владимир наконец спокойно выдыхает дым, победоносно смотря в чужие холодные глаза. Впрочем, ему тут же стало нехорошо и затошнило: Ленский уже давно не ел. В придачу закружилась голова. «Блядство», — на его глаза стали наворачиваться слёзы не то от едкого, разъедающего слизистую дыма, не то от горечи обиды и стыда. — Не хочу больше, — Вова бессильно опустил обе руки. — А что так? — издевательски хмыкнул Евгений. — Невкусно. — Ну, всё ясно, — Онегин на первый взгляд понимающе и даже дружелюбно улыбнулся, а затем вновь холодно посмотрел на юношу. — Туши. — Обо что? — пробормотал Ленский, судорожно оглядываясь, будто бы боясь, что Онегин вот-вот выдумает ещё что-нибудь. Проблем с фантазией у Евгения не было никогда: в два твёрдых шага он оказался прямо перед Вовой, лишая того путей к отступлению: позади — дерево, впереди — Онегин, который ему ни шага вправо или влево не даст без позора ступить. Тушить всякое о деревья нельзя: Владимир всё ещё наивно верил рассказу воспитательницы из детского сада о том, что растениям тоже больно. Кидать окурок на траву тоже: это он уяснил с уроков окружающего мира в третьем классе — будет пожар. — Не знаю, обо что хочешь, о то и туши… Знаешь, некоторые гасят сигареты о руки, но это реально крутые ребята, у них ни мускула не дрогнет, — хмыкнул Онегин, наблюдая за тем, как постепенно менялся в лице загнанный в угол Владимир. — Даже я не решился, но если ты сможешь, это, конечно, да… Евгений не успел договорить, как Вова, зажмурившись, одним быстрым, решительным движением руки прижал сигарету к запястью. Из глаз юноши брызнули слёзы, из груди вырвался тяжёлый вздох. Тому, что нельзя причинять вред не только деревьям, но и самому себе, его нигде не научили. — Вау! — зажав сигарету между большим и указательным пальцем, Евгений неспешно, театрально захлопал в ладоши. — Ладно, беру свои слова назад: всё-таки ты не тряпка. А теперь адьёс амигос, я домой! Не дожидаясь ответа, Онегин, развернувшись на сто восемьдесят градусов, махнул рукой в прощальном жесте и оставил Ленского одного. Тот, по-прежнему прижимаясь к шершавой коре дерева, которому он не сделал больно, пустым взглядом уставился в спину своего одноклассника. Вова зажмурился, запрокинул голову, ощущая, как глаза что-то начинает щипать. Сжимая руки в кулаки, он чувствовал, как горит на запястье, ровно посередине узенького устья двух иссиня-зелёных вен, свежий ожог.

***

— Прости меня, пожалуйста. Я вёл себя с тобой, как мразь… Да я мразью и был! — не поднимаясь с колен и не выпуская рук Владимира из собственных ладоней, Евгений прижался лбом к чужому запястью. — Ты не заслужил этого дерьма. Изумлённый Ленский смотрел на Женю глазами, полными удивления. Он смутился. — Да ладно тебе, это жуть, как давно было! Мы уже оба совсем другие люди. — Как ты влюбился в такое хуйло, а? — не мог успокоиться Онегин. — Ты меня слушаешь вообще? — нахмурившись, Вова взял в свои тёплые ладошки лицо Евгения. — Мы уже другие люди: ты больше не мудак, я заимел самоуважение, и, между прочим, именно благодаря тебе! Люди меняются, ты же не маленький и сам прекрасно знаешь. Тогда, признаю, тебе можно было бы дать в профилактических целях по щам, а сейчас… Что было — то прошло! Зачем убиваться из-за того, на что ты повлиять уже не можешь? Будь лучше сейчас хорошим человеком, Жень. Чувствуешь вину — искупи её сейчас. Исправить свою ошибку ты уже не сможешь — загладить её — вполне. — Неужели ты не злишься на меня? — кивнув, нерешительно Женя заглянул в ореховые глаза напротив. — Больше — нет, — фыркнул Вова и, нагнувшись, звонко поцеловал Евгения в кончик носа. — А мне всё равно стыдно, — пробурчал Онегин, обнимая юношу. — Тогда оставить самокопательство! — рассмеялся Ленский, гладя Женю по мягким волосам. — Хочешь загладить свою вину прямо сейчас? — Разумеется! — тот посмотрел на юношу горящими глазами. — Тогда, будь добр, сделай хорошее дело: погуляй с собакой! — Ты серьёзно? — встал Евгений и, недоуменно улыбаясь, посмотрел на Вову. — Предельно! Давай-давай, собака не ждёт, а у меня кеды чистые, мне не хочется, — фыркнув, Ленский поднялся со своего места и похлопал Онегина по плечу, выводя его из кухни. — Вам на всё про всё сорок минут, а потом приходите, мы с тобой будем есть кулич! Стоя за тюлевой занавеской на всё той же кухне, Владимир тепло улыбался, глядя на то, как Евгений вышел во двор, как его чуть не сбила с ног белая и мохнатая собака, радостно бросившаяся целовать Онегина, и как тот брезгливо отвернулся, всё же ласково потрепав по макушке не менее любвеобильную, чем её хозяин, собаку. Ленский опустил взгляд на белёсый кругляшок шрама с багровой каёмкой, чуть поблескивавший ровно посередине узенького устья двух иссиня-зелёных вен. Разглядывал след от ожога юноша без капли сожаления: он в принципе не привык горевать по тому, что давно прошло. На самом деле, полтора года назад он и подумать не мог о том, что этот жестокий, холодный человек будет гулять с его собакой, будет целовать шрам, появившийся по его же вине, будет любить его — Вову — кажется, больше жизни. Но люди действительно меняются.