Хроника "10а"

Двухнедельные весенние каникулы, продлённые из-за пандемии, подходили к концу. В лицее было тихо и пусто, только пара любопытных кошек сновала на территории школы, отчаянно пытаясь найти еду в мусорных баках. Александр Чацкий сидел на скамейке перед входом в общежитие и читал книгу. В эти каникулы погода стала по-настоящему весенней, даже немножко летней, поэтому юноша много времени проводил на воздухе. Он единственный из всех учеников не уехал на каникулы домой, потому что просто не видел в этом смысла. Своего опекуна — Павла Афанасьевича Фамусова — юноша не слишком любил, хотя и был благодарен ему за то, что он взял его в свою семью несколько лет назад, после внезапной смерти Чацкого-старшего. Александр улыбнулся, вспомнив лицо Сони Фамусовой и Лёши Молчалина — своих друзей детства. Правда, с Лёшей сейчас они совсем не общались, а Соню он видел только летом, да и когда видел, говорить они с ней могли только о прошлом. Чацкий уверял себя, что не возвращается в дом Фамусова и из-за неё тоже. Он оторвал невидящий взгляд от книги и уставился на вереницы тёмных елей и сосен, обрамляющих опушку питерского леса. Оттуда веяло какой-то незримой опасностью, но она будто бы оставалась в темноте, боялась выйти из леса, лишившись покровительства тяжёлых веток. Как-то тоскливо на душе становилось от этих мыслей. Александр поёжился от порыва ветра и быстро юркнул внутрь пустого общежития. В холле ярко горели жёлтые лампы. Это было небольшое, уютное помещение со множеством мелких вещей; в школьное время на полу валялась чужая обувь, на ковёр падали капли с разномастных зонтов, по периметру комнаты пестрели полосатые пуфики и мягкие диванчики. Здесь было уютно. Зелёные комнатные растения свисали со стен, украшали тумбочки и полки, придавали этому месту сходство с обычным домом. Справа темнел женский коридор, дверь столовой и общей гостиной, налево — большая раздевалка и чуть более длинный коридор мужского крыла. Юноша повесил свою куртку на вешалку и подошёл к небольшом окошку, ведущему в комнатку вахтёра. Вера Васильевна читала газету. Её чёрные волосы, отросшие чуть ниже плеч, падали на широкий лоб, обрамляли круглое лицо. Да, она была неразговорчивой и даже иногда грубой женщиной, но как бы вы себя вели, окажитесь вы на её месте! Когда тебя окружает сотня крикливых и надоедливых детей, волей неволей обозлишься на них. Чацкий осторожно постучал в окошко. Женщина тут же оторвалась от газеты и изобразила довольно искреннюю улыбку. — Сейчас, сейчас, — кряхтела она, шарясь в темноте своей комнатки, — тебе с пюре или с рисом? — Рис, пожалуйста, — попросил Саша, рассматривая страницы газеты. Там опять писали что-то про эпидемию. — Когда доешь, принеси мне контейнер, — приказала она, ставя перед юношей только что прогретый ужин. Он благодарно кивнул и поспешил к себе в комнату. Не то что бы Вера Васильевна была рада кормить одинокого подростка, но и против она тоже явно не была. Исправно приносила каждый день ему ужин, а с обедами и завтраками он как-то справлялся сам. Школа действительно была пустой и никого по вечерам, кроме Чацкого и вахтёрши, в ней не было, поэтому они успели сблизиться с этой женщиной. Саша отмечал, что готовила она просто прекрасно, но, скорее всего, не располагала семьёй, которую можно было бы радовать своими кулинарными шедеврами. Возможно, она видела в Александре своего внука или кого-нибудь настолько же родного. — Завтра приезжают твои друзья, — зачем-то напомнила женщина. — Не думаю, что они мне друзья, — отрезал подросток и скрылся в темноте лестничного пролёта. *** Утром школа ожила. Ученики, как и первого сентября, собирались во дворе школы, ожидали своих друзей, обсуждали последние новости. Повсюду стоял гул, как будто во дворе собрался пчелиный рой. Чацкий отсиживался в комнате, с грустью ожидая того момента, когда вернётся его сосед. Не то, чтобы они совсем не ладили с Григорием Печориным, скорее просто старались не пересекаться. У Гриши были свои друзья, своя компания, у Саши же друзей почти не было, но со стороны казалось, что ему в одиночестве даже легче. Иногда они могли заговорить о чём-нибудь отвлечённом, даже позабыв на время, что друг другу совсем никто, но потом Печорин сводил всё к какой-нибудь нелепой шутке, Чацкий в очередной раз думал, какой же Гриша всё-таки мудак, и они расставались в некотором роде даже врагами. Погрузившись в воспоминания, Саша даже не сразу заметил, что в комнате он уже не один. За каникулы Печорин ничуть не изменился, только юношеский пушок над верхней губой стал несколько грубее и гуще, да отросшие за четверть волосы, он состриг чуть выше линии бровей. Нет, они всё ещё прикрывали узкий лоб, но делали это будто нехотя, слабо. Правильные, аристократичные черты его лица оставались непроницаемыми и будто бы неживыми, напоминая гипсовую маску. Впрочем, лицо его со всеми его эмоциями осталось тем же. — Я говорю привет, — нахмурив брови, поздоровался Григорий. Не дожидаясь ответа, он отвернулся от Александра, раскрывая дорожную сумку, чтобы разобрать свои вещи. — Привет, — чуть смутившись, ответил Чацкий и тут же уткнулся в книгу. — Ты правда здесь все каникулы проторчал? — с неподдельным любопытством поинтересовался Печорин, разворачиваясь в сторону соседа. Поразмыслив с пару секунд, Чацкий утвердительно кивнул. — И как здесь было? — Пусто. — Ты же типа наш волк-одиночка, — усмехнулся темноволосый юноша, — отсутствие людей тебя должно только радовать. — Нет, мне не показалось, — устало отозвался Чацкий, — ты всё-таки сущий идиот, Печорин. С усмешкой подметив удивлённое и даже несколько оскорблённое лицо Григория, довольный юноша вышел из комнаты, намереваясь отыскать Андрея Болконского, а потом, может быть и Ленского. К первому у Чацкого было важное дело, со вторым просто хотелось увидеться и поболтать. Спустя час поисков Владимира, Чацкий был потрясён. Ни в своей комнате, ни в комнате Онегина, Ленского, на удивление Саши, не оказалось. Он растерянно замер посреди жилого коридора, а потом лёгкими прыжками спустился по лестнице на первый этаж. Оставалась только общая гостиная. Это была большая комната, которая размером своим могла потягаться только лишь со столовой. Здесь находилось всё то, за что обычно любят гостиные: мягкие кресла и пуфики; удобные диванчики с пёстрыми подушками; полусонные светильники и торшеры; книжные шкафы, растянувшиеся вдоль стен, и множество комнатных растений. Они были буквально везде: свисали тонкими ветками с полок шкафов; облепляли подоконники; занимали пространство на полу. И многим это нравилось. Нравилось сидеть в кресле и читать хорошую книгу, не замечая как бежит время, нравилось рассматривать жёлтые блики лампочек, нравилось перечислять многочисленные названия цветов, припоминая их свойства. Нравилось. Всем, без исключения, даже угрюмым и злым, казалось бы на первый взгляд, людям. Это место таило в себе какую-то свою магическую способность, потому что именно оно сильнее всего напоминало в лицее дом. Ленский нашёлся на подоконнике самого крайнего в комнате окна. Он весело болтал ногами и переговаривался о чём-то с Женей Онегиным. Сам Онегин стоял спиной к окну, прислонившись к батарее. Левой рукой он поправлял изящные очки в тонкой оправе, другой меланхолично поглаживая колено Вовы. Чацкий улыбнулся. Не мог не улыбнуться при виде этих двух влюблённых идиотов. Казалось бы ещё совсем недавно он заставал Вову где-нибудь в углу мужского туалета, когда тот плакал навзрыд и царапал собственные предплечья от отчаяния. Саша тогда долго успокаивал и шептал ему какие-то глупые обещания, а Ленский, казалось, совсем их не слышал. Но сейчас всё было по-другому. Сейчас Ленский постоянно улыбался, и Саше это чертовски нравилось. — Привет, — поздоровался он глядя на слегка покрасневшего друга и опять улыбнулся. Женя протянул ему руку, своим дерзким взглядом прищуренных глаз оглядывая Александра. — Я пойду, Вов, не буду мешать, — махнул на прощание юноша и быстро ретировался из комнаты. — Дурачок он у меня всё-таки, — усмехнулся Ленский. — Как провёл каникулы? — Да как обычно, — пожал плечами Чацкий. — Пытался приручить уличных кошек. Знаешь, они как-то раз почти взяли у меня еду с руки, но потом опять чего-то испугались. Ты сам-то как? — Женя все каникулы жил у нас, — выпалил Вова с видом человека, которому срочно нужно было поделиться этой новостью. — Мне иногда кажется, что мама действительно любит его так, будто он её родной сын. — Так это же отлично! — Конечно, отлично, — согласился Ленский, — ты бы видел, как он смущался все эти недели. — Думаю, зрелище было ещё это, — согласно кивнул Александр. — Я совсем забыл, — хлопнув себя ладонью по лбу, воскликнул Вова, — я же тебе книги Сорокина привёз! Они у меня в комнате. — Вов, да не надо было, — смутился светловолосый юноша, но всё равно был очень благодарен своему собеседнику. Неизвестно было, откуда он эти редкие издания достал. Из-под земли, не иначе. — Надо, надо, — горячо заверил его Ленский, — ты потом ко мне загляни, я их тебе обязательно отдам! Саша усмехнулся. Ему нравилось с какой искренностью и детским запалом говорил Вова, как горели его глаза, когда он рассказывал о чём-нибудь действительно ему близком. В этом юноше всегда не иссякала энергия, и Чацкий им тихонько восторгался. — Ты Андрея, случаем не видел? — вспомнил Саша. — Нет, но я видел Машу во дворе, можешь спросить у неё. — Спасибо. — А зачем тебе? — вскакивая с подоконника, поинтересовался Ленский. — Да насчёт футбольного чемпионата. Пока я тут кис в одиночестве, мне пришла пара неплохих идей насчёт тактики. — Ох уж эти футболисты, — недовольно цокнул Вова, — все вы одинаковые. — Какие есть, — подмигнул Саша. *** — Блять, — раздосадованно выругался Долохов, — нам химию первым поставили! Ученики десятого класса недовольно загалдели. Четверг у них принято было начинать с полусонной лекции Толстого, а не с заумных химических формул. — Булгаков обещал дать нам проверочную, как вернёмся, — грустно протянула Дуня. — Посмотрим, может он и забыл, — весело ответил Вова, хватая Женю за руку. — Пойдёмте, скоро второй звонок! — поторопила всех Татьяна, и класс шумной толпой неспеша пошёл на третий этаж к кабинету химии. Кабинет химии находился в маленьком закуточке, около запасного выхода из актового зала. Он был несколько оторван от остальных кабинетов и ощущался, как какая-то инородная пристройка или чердак. Здесь всегда было очень спокойно, даже как-то пусто. Не галдела средняя школа, не сновали туда-сюда учителя, только звуки школьных репетиций приглушённо доносились из-за старых дверей. Булгакову нравился его кабинет. Он был большой, даже огромный. Здесь можно было поставить семь, а то и восемь парт в ряд, и ещё осталось бы место. А ещё здесь всегда было солнце. Булгаков не держал у себя штор, только на некоторых окнах сохранились старые жалюзи, и яркие солнечные лучи каждый погожий день заглядывали внутрь кабинета и проверяли, как поживает их старый знакомый. Здесь так же было очень спокойно. Наверное, какое-то ощущение защищённости и единства с природой притягивало в этом месте. Даже полки с химическими реагентами и вытяжной шкаф не казались страшными или отталкивающими. Только вот цветов у Михаила не было, и даже те, которые достались ему от прежнего преподавателя химии, он со спокойной душой отдал Антону. Чехов ловил какой-то свой кайф, ухаживая за растениями. Он даже что-то нашёптывал им, когда осторожно протирал листья от пыли или рыхлил маленькими грабельками землю в горшках. Но вот у Миши всё растения неминуемо гибли. И нет, он даже не забывал их поливать, а делал это регулярно, соблюдая все нюансы сортов и видов, но бедные цветы были отчего-то недовольны. Но даже отсутствие растений не мешало его кабинету оставаться уютным и тёплым, даже каким-то родным. Дети привычно столпились на лестничной площадке, ожидая прихода учителя. Обычно Булгаков запускал их пораньше, минут за пять до основного звонка, но сейчас он уже успел прозвенеть, а учитель всё не спешил пригласить детей во внутрь. Сам Михаил аккуратно раскладывал на специальные лабораторные подносы нужные реагенты и оборудование. Сегодня у них был урок повторений. Всю программу за десятый класс они уже почти пошли, осталась только пара заключительных и обобщающих тем, а вот практическую работу за былой девятый класс Булгаков обещал им целый год. Он считал, что даже когда-то пропущенную работу необходимо всегда отработать в будущем, поэтому и приготовил детям нечто интересное. — Проходите, — учитель обворожительно улыбнулся, — только снимите рюкзаки и ничего не трогайте без моего разрешения. Девочки, — прибавил он чуть погодя, — Приберите волосы! Когда все расселись и вдоволь насмотрелись на колбы, жидкости и порошки, Булгаков вывел на доске тему. Почерк у него был аккуратный, маленький и круглый, какой-то чересчур декоративный. Впрочем такой же, что и характер Михаила. — Итак, сегодня мы вспомним тему «Металлы», — под неодобрительный гул детских голосов улыбнулся учитель. *** — Андрей! Молодой человек недовольно напрягся и закатил глаза. Его опять звал кто-то из одноклассников, чтобы он помог им списать химию. «Нет, не дождётесь», — подумал юноша и не ответил на провокацию. — Андрей! — уже настойчивее повторил всё тот же голос. — Я сам посмотрю, кто это, — тихо прошептал Пьер, похлопав Андрея по плечу. Серые глаза Безухова встретились с озорными карими Долохова. — Кажется, Пьер, — вкрадчиво прошептал он, — я звал не тебя. Пьер почувствовал, как его лоб стал влажным от пота. Он испуганно вздохнул, пытаясь придумать остроумный ответ, но Андрей спас его от этого унижения. — Чего тебе? — хмурясь, спросил Болконский. — Всего лишь пара слов о предстоящем турнире, — подмигнул Фёдор. Андрей быстро поглядел в сторону учителя: тот что-то сосредоточенно искал в ящике стола. — Я слушаю. — Помнишь вы в том году предлагали Гришке вступить в команду, — протянул Фёдор, — так вот он шепнул мне, что готов принять предложение. — А если оно уже не в силе? — недовольно возразил Андрей. Проблемных игроков в их футбольной команде хватало, а громкий Печорин мог только разобщить её ещё сильнее. — Я понимаю, но Набоков непрозрачно намекнул мне, что нашему заумному другу, — Долохов указал пальцем в сторону Чацкого, — здесь не место. Он и в команде работать не любит и футболом особо не увлекается. — Но Саша ни за что не оставит своего места, — пробормотал Андрей, осознавая, что как футболист в прошлом, Печорин может быть им очень полезен. — Я просто предлагаю, старик. Имей в виду, Набоков не против того, чтобы Гриша играл в основном составе, а Чацкий был на замене. Подумай над этим. Болконский тяжело вздохнул. Кажется, проблемы только начинались. *** В мужскую раздевалку Александр вошёл последним, когда вся остальная команда уже переоделась и весело обсуждала новую тактику Набокова. И похоже только Чацкий об этой тактике, как и о всей тренировке слышал впервые. Как только он показался на пороге комнаты, всё взгляды тут же было обращены на него. «Они говорили обо мне», — смекнул юноша и осторожно повесил свой рюкзак на один из железных крючков. — Что тут происходит? — тихо, но жёстко спросил он. Со скамейки неловко поднялся Андрей, их капитан. — Понимаешь, тренер и почти вся команда, — юноша грустно поглядел на Митю Разумихина — единственного человека (помимо самого капитана), который был решительно против принятия в команду Печорина и исключения Чацкого из основного состава, даже Онегин, и тот не проголосовал против, — решила, что тебе стоит побыть в запасе в этом году. Чацкий презрительно хмыкнул. Вот, значит, как они решили отплатить ему за два года доблестной игры, за множество голевых передач и неплохих угловых, за поддержку в трудную минуту и шестое место в турнирном зачёте, где последний, решающий мяч, Онегин забил именно с его подачи. Почему-то Чацкий не чувствовал себя удивлённым или расстроенным. Внутри была только злость. — Я могу идти? — всё так же тихо спросил он. — Саша, мы тебя не выгоняем, — оправдывался Болконский, — ты просто будешь на замене, и я верю, что уже к середине второго тайма выйдешь на поле. — Я это понял, Болконский, — отчеканил Александр, — но я не желаю сидеть на скамейке и смотреть, как вы забиваете мячи, я лучше сдохну, чем буду ожидать, пока наш Грегор выдохнется, и его решат заменить. Я ухожу, — он всё же не смог сдержать злость и обиду, бросил эти слова прямо капитану в лицо и, гордо развернувшись, вышел из раздевалки, напоследок посильнее хлопнув дверью. На душе было какое-то пугающие спокойствие. Только выйдя на улицу, Чацкий припомнил, что именно Печорина и не было в раздевалке. То ли он испугался разборок, то ли понадобился Набокову, то ли решил прогулять свою первую же тренировку. «С таким отношением они ничего не выиграют в этом году», — с лёгкой тенью злорадства подумал Александр. Он пересёк школьный двор и наконец очутился в спасательном холле общежития. Быстро поднявшись по лестнице на третий этаж, Чацкий чуть не врезался в человека, собиравшегося спустится вниз. Пьер растерянно потёр ушиблинный лоб и удивлённо поглядел на Александра. — Тебе всё же выгнали? Саша опешил от этих слов и недовольно посмотрел на одноклассника. — Не удивлюсь, если вся школа знала, что меня собираются выгнать, и я один каким-то чудом остался в неведении. — Я думал, ты откажешься, — пробормотал Безухов. — Думал, они устроят голосование. — Они и устроили, — выдохнул Александр, — два голоса против восьми. Никуда не годится. — А как же турнир? Ты не хочешь участвовать? — Пьер, очевидно, спрашивал про сидение в запасе. — Ещё чего, — обиделся Саша, — буду я там сидеть, как Курагин какой-нибудь. Лучше тогда совсем не играть. — Может я поговорю с Андреем, и он что-нибудь придумает, — неловко переминаясь с ноги на ногу, предложил Безухов. — Расслабься, всё в порядке, — заверил одноклассника Чацкий. — Не надо ни с кем говорить. Пьер недовольно покачал головой, но отвечать ничего не стал. Александр был благодарен ему хотя бы за попытку что-нибудь изменить. Но Чацкий знал, что даже Андрей ему никак не поможет. Он видел злорадные ухмылки остальных, когда уходил из раздевалки, и он знал, что стоит снова сунуть туда свой лисий хвост, стая волков растерзает его в клочья. Волком здесь был Печорин, ему их и усмирять. *** — Повторим ещё раз, — устало попросил команду Болконский. Набоков уехал в город по какому-то срочному делу, но тренировку не отменил, а оставил вместо себя Андрея. В этом году они играли от обороны, выбрав для этого классическую схему 4-3-3, и Жене Онегину наконец-то досталось место центрального форварда, о котором он так мечтал. Никто тут не мог ему отказать — играл Онегин отменно. Да и посмотрев на него в футбольной форме можно была сказать только одно: этот человек был рождён для поля. Количество полузащитников же наоборот уменьшилось, теперь их было только трое. Владимир Владимирович оставил Разумихина в центре, а ещё одного бывшего опорника — Ростова — отодвинул назад, в центр защиты. В принципе сначала никто особенно против изменений не был, но стоило только тренеру удалиться, возмущения посыпались градом. Кому-то не нравилось играть от обороны, кто-то возмущался из-за своей новой позиции, кто-то был против, что кому-то отдали ту позицию, которая давно привлекала возмущающегося и прочее, прочее, прочее. У Андрея глава уже болела и пульсировала от постоянных жалоб и претензий. — Нападающие отрабатывают навесы и удары, Анатоль, встань пока на ворота. Полузащитники, — Болконский хмуро посмотрел на смеющихся юношей, — заканчивайте с перепасовкой, итак долго ей занимаетесь. Защитники тренируют выносливость, вам это пригодится, — устало закончил капитан и пошёл к группе нападающих, чтобы заменить Анатоля на воротах. Андрею, как вратарю, тоже нужно было отработать свою часть упражнений, а угловые и штрафные, которыми как раз занялись Онегин с Шатовым, как раз подходили и для него. Такие мячи сложнее всего вытащить (за исключением пенальти), а следовательно и их тренировка Болконскому нужна была сильнее всего. Остальные члены команды недовольно заворчали, но разошлись по площадке, приступая к работе. Андрей заметил цепкий взгляд Печорина. Не понятно было, что хотел сказать этот взгляд лукавых глаз. За первую неделю, проведенную в команде, Печорин старался не возникать и молча следовать указаниям тренера. Даже тренировок больше, кроме той, самой первой, не пропустил. И весь казался таким прилежным пай-мальчиком. Андрею это не очень нравилось. Он просто не знал, когда проявится истинное лицо Григория, и почему-то именно сегодня, когда Набокова не было рядом, молодой капитан чувствовал себя особенно уязвимо. Он не боялся Печорина, не остерегался его едкой улыбки, но что-то было в этом человеке такое, что приводило к разрушениям. Андрей всё не мог забыть, как с переходом Гриши в их лицей, внезапно уехал в Тверь Лёша Молчалин, как из-за Гриши и его влечения к Элен (по слухам) с собой хотел покончить какой-то юнец из восьмого класса, влюблённый в девушку. Теперь ещё и футбольная команда. Чацкого с ними больше не было, как и не было прошлого стиля игры, как и не было прошлой атмосферы согласованности. Болконский чувствовал, что грядёт что-то страшное, но не мог определить, что именно. Андрей натянул на руки вратарские перчатки и ласково коснулся левой штанги ворот. Онегин принял угловой и сильным узором отправил мяч в нижний угол ворот. Кажется, буря откладывалась, и Болконский победно улыбнулся, почувствовав себя в своей стихии. Одним резким движением он поймал мяч и прижал его к груди. Началась настоящая тренировка.

***

— Трус, — презрительно бросил Александр Чацкий, проходя мимо Печорина в школьном коридоре. Кончики ушей Григория предательски заалели, и он сжал кулаки. Григория Печорина называли по-разному. Эгоист, тварь, мудак, подлец — он слышал оскорбление со всех сторон и уже давно научился их игнорировать. Ему говорили «тварь» — он отвечал «продажная», ему кричали вслед "мудак" — он добавлял «конченный», ему бросали в лицо «подлец» — он улыбался и кивал. Но ещё никто, никто не смел называть его трусом. Но вот он Чацкий, в своей глупой, выглаженной белой рубашке, застёгнутой на все пуговицы. На носу у него очки в тонкой оправе, над губой маленькая родинка. Пшеничные кудри аккуратно уложены на бок. Аккуратно. На нём всё слишком аккуратно, слишком правильно, слишком… идеально. Гриша слышит, как недовольный вздох вырывается из его собственной груди, и он нетерпеливо разворачивается к обидчику. Чацкий стоит к нему спиной. Чацкий на него не смотрит. Чацкий делает вид, что ничего не произошло. И это раздражает, до яростного крика раздражает; но нужно сдержать себя, и Гриша позволяет себе только невозмутимо следовать за отличником. — Ты что-то сказал? Кажется, я не расслышал, — вкрадчиво шепчет Печорин, но так, чтобы его не услышал больше никто в этом шумном коридоре. — Я назвал тебя трусом, — пожимает плечами Саша и хочет пойти дальше, но Гриша грубым движением хватает его запястье и тянет куда-то в сторону туалетов. Чацкий не сопротивляется и не пытается вырваться, а это раздражает ещё сильнее, чем брошенное им оскорбление. В светлом мужском туалете холодно, но пусто. Ещё бы: звонок на урок вот-вот должен прозвенеть, впрочем, Печорин не собирается отпускать обидчика так просто, он хочет услышать слова раскаяния. — Почему же я трус? — стараясь себя сдерживать, интересуется Григорий. — Потому что я вижу, как ты меня избегаешь, будто чувствуешь вину за содеянное, но не признаёшься в этом открыто. Ты трусишь, — с улыбкой говорит Чацкий, — и боишься, что твои дружки обвинят тебя в слабости. — Заткнись, — выдыхает Гриша, понимая, что всё, сказанное Чацким, — правда. Горькая и болезненная, но правда. — Ты думаешь, что тебе так просто всё сойдёт с рук? — выдавливает из себя Печорин, понимая, как же убого выглядит со стороны. Он прокололся, дал понять, где его слабое место. Дурак и идиот. — Не я выбивал нечестным способом себе место в команде и не я подкупал тренера, — замечает Саша, держась всё так же холодно и неприступно. Печорин может только позавидовать его выдержке. Даже здесь он ведёт себя слишком идеально, до дрожи в руках и ногах. Невыносимо. — Я никого не подкупал, а голосование было честным, — пытается оправдаться Гриша, хотя заведомо знает, что проиграл эту схватку. — Скажи это самому себе, — улыбается Чацкий и лёгким движением пальцев скидывает с себя чужую ладонь. Печорин слышит, как хлопает дверь туалета, как громко звенит звонок, но он улавливает лишь одно: «Скажи это самому себе». Хочется кричать. Почему здесь вдруг стало так душно?

***

В мае погода сильно улучшилась. Деревья наконец-то обзавелись ядовито-зелёной листвой, напоминающей о тёплой весне, а от леса пахло свежестью и летними ароматами. На клумбах в сквере напротив школы появились цветы: тюльпаны, виолы и незабудки. Говорили, что скоро появятся и ландыши, и тогда она совсем проснётся. В Петербурге начались школьные соревнования по футболу. В субботу команде лицея предстояло выйти на поле после нескольких недель регулярных и тяжёлых тренировок. Сборная лицея встречалась со сборной школы №320. Школа эта считалась чересчур модной и современной, даже «понтовой», говорили, что туда берут только детей с отличными способностями, чтобы не портить себе рейтинг. Но играть в футбол эти «рейтинговые» ребята умели. В прошлом году они умудрились пройти в полуфинал и выиграть матч за третье место. Но то было в прошлом году. В случае победы команда лицея проходила в одну восьмую турнира. В прошлом году она закончила соревнование на шестом месте и сейчас особенно хотела улучшить свой прошлогодний результат, ведь многие из игроков уже были в одиннадцатом классе, и это был их последний шанс. Утро перед матчем выдалось холодным, но солнечным. Как будто оно вспомнило, что ещё совсем недавно здесь лежал снег и дули северные ветра. Стадион школы №320, покрытый искусственной травой, был довольно большим, с собственными трибунами. Немногочисленные зрители уже заняли свои места на жёлтых и красных пластиковых стульчиках — таковы были цвета на гербе школы. В раздевалке было шумно. Ребята переговаривались, натягивали на себя голубо-белую форму, последний раз обсуждали тактику. Наконец, Андрей Болконский решил, что пришло время для вдохновляющей речи. — Итак, пришёл наш час. Сегодня мы выступаем против сильного противника, но это не значит, что мы должны его боятся. Мы усердно тренировались и мы обязательно выиграем. Я это знаю. Он обвёл внимательным взглядом всю команду, особенно задержавшись на Печорине, и кивнул. Пришло время выходить на поле. — Женя, — напоследок обернулся Андрей и миролюбиво улыбнулся, — надеюсь, ты не забыл про линзы, соколиный ты наш глаз? — Нет, — ухмыльнулся Евгений. — Отлично, — закончил Андрей, — Пора. Всем удачи. Судил матч один из учителей физкультуры школы №320. Это был уже пожилой, но маленький и сухенький человек с очень внимательными и строгими глазами. — Итак, нам нужна красивая и честная игра. Команды, займите свои стороны поля, капитаны, ко мне, — заявил он, жестом приказав капитанам подойти поближе. Андрей и невзрачный паренёк с волосами мышиного цвета обменялись приветствиями, и судья подкинул монетку. Начинать предстояло лицею. Судья с силой дунул в серебряный свисток, и Онегин с Печориным разыграли мяч. Матч начался. —…Итак, Печорин возвращает мяч Онегину, точный пас Дмитрию Разумихину, передача на фланг Шатову, который делает рывок и… Нет, мяч перехватила команда противника. Он у их капитана Мышкина, ему подходит эта фамилия неправда ли? Мышкин обходит соперников, вырывается вперёд… О, какая красивая передача Лёвину на фланг. Лёвин целится в нижний угол… Нет, мяч у вратаря команды лицея — Андрея Болконского. Болконский выбивает мяч, он оказывается у противника. Защитники передают мяч между собой, ждут когда откроется кто-нибудь из из членов команды… Какой перехват! Онегин вырывается вперёд, обходит одного, второго, он уже около ворот… Нет, офсайда нет! Вратарь Вронский выходит навстречу противнику… Хороший ли это был ход? Нет, определённо нет, он промахивается… ГОЛ! Команда лицея открывает счёт! Владимир Ленский гордо улыбнулся. Женю на поле окружили члены команды, поздравляя с открытым счётом. — Добрый день, — донеслось до Вовы и Роди, сидящих вместе на трибунах. Рядом с ними осторожно присел Кириллов и добродушно улыбнулся. — Я сначала думал снизу посмотреть, знаете, Ваня разрешает мне сидеть на местах для запасных, чтобы ощутить всё как бы изнутри, но сегодня мы играем не дома, так что я решил не злоупотреблять. Вова понимающе покачал головой. Женя тоже предлагал ему так сделать, но Ленский футбола не любил и смотреть на него близко тоже не желал. А своего прекрасного парня ему и отсюда было прекрасно видно. Вова смущённо улыбнулся, заметив, что Евгений послал ему воздушный поцелуй. Комментатор — Пётр Верховенский — перевёл дух и продолжил: — Команда школы №320 разыгрывают мяч. Пас на Мышкина, Мышкин совершает рывок, ловкая передача Хлестакову… Навес… Мяч у Друбецкого, пас вперёд Ставрогину… Какой красавец! Нет, не совсем красавец, мяч снова у Мышкина. Этот молодой человек сегодня очень активен, не правда ли? Рывок… Нарушение! Николай Ростов получает жёлтую карточку! Школа №320 будет бить с штрафной. Андрей позволил себе тихонько ругнуться. Сколько раз он говорил защитникам не пытаться пользоваться подкатами в опасной близости от ворот? Похоже, его не особо слушали. К мячу, установленному почти около опасной отметки в одиннадцать метров, подошёл Мышкин. Чужой капитан был взлохмачен и недоволен. Он кивнул и что-то крикнул остальным товарищам, ожидающим подачи около вратарской площадки, впрочем, что именно, Андрей не расслышал. Сам он жестами расстанавливал свою команду. Тех, кто повыше, ближе к центру, остальных чуть позади. Нельзя было допустить, чтобы спустя каких-то пару минут после первого гола, чужая команда сравняла счёт. —…Итак, звучит свисток, Мышкин разбегается… Навес… Нет, мяч головой выбивает Друбецкой, его изящно принимает Ставрогин, пас в центр Разумихину, точная передача Шатову на фланг. Будет ли Шатов отдавать мяч Онегину? Нет, не будет, Онегин в зоне офсайда. Шатов решает бежать сам, обходит защитника… Навес, какая удача, там уже появился Печорин — это находка лицейской команды, в прошлом году на этом месте играл Александр Чацкий. Печорин совершает удар… Нет, Вронский спокойно ловит мяч, ловко отдаёт его Лужину, Лужин совершает передачу на Хлестакова. Тот ищет своих нападающих, нет, они всё заблокированы… Идёт борьба… Всё же попытка паса на Лёвина… Разумихин перехватывает мяч, отдаёт его Долохову, Долохов — Печорину… Опять рывок… Нет, на этот раз он не хочет бить сам, передача Онегину… Удар! Мимо, мяч за пределами поля. Лицей будет разыгрывать угловой. Вова разочаровано выдохнул, когда удар Жени блокировал какой-то из защитников. Конечно, Ленский плохо разбирался в футболе, но то, что мяч нужно забить в ворота — знал. — Родя, тебе неужели совсем неинтересно? Раскольников растерянно пожал плечами. Смотреть на матч он, честно говоря, приехал только ради того, чтобы прогулять субботний учебный день. Да и когда всё твои друзья будут здесь, сидеть в лицее было бы скучно. — Какой ты скучный, Родя, — надулся Ленский. Игра тем временем продолжалась. До конца первого тайма у лицея голевых моментов больше не было. А вот Мышкин на пару с Лёвиным два раза атаковал вражеские ворота, и оба раза Андрей вытаскивал мячи. Наконец, первый тайм подошёл к концу. Счёт оставался неизменным.

***

В раздевалке стоял неприятный гул. Юноши сидели, стянув с себя потные футболки и грязные гетры, громко обсуждали прошедшую игру. Один Андрей отсиживался в углу, закусив губу. Они выиграли! И не просто выиграли, а выиграли у школы №320, в том году им такое даже не снилось! Но почему же в груди такая пустота? Андрей чувствовал, что совершил огромную ошибку. Он не должен был позволять им одержать победу, не должен был так легко отпускать Чацкого и не должен был даже думать, что он всё сделал правильно. Он промахнулся. Сейчас Андрей ощущал себя стариком, старым вожаком волчьей стаи, который ожидает опасность со всех сторон. «Продав им место Чацкого, я продал им себя,» — горько усмехнулся Андрей и покачал головой. Он вдруг подумал, что ему не хватает сестры. Хотелось зарыться в её волосы, вдохнуть нежный запах духов и высказать всё то, что накопилось у него на душе. Но Марья была далеко. Слишком далеко. А он сейчас был бесконечно одинок. И он должен был сам принять решение, ведь он уже не маленький мальчик, который при первом удобном случае бежит жаловаться матери. Нет, он должен сделать правильный выбор. Ведь он не был трусом. Андрей устало поднял голову и внимательно осмотрел раздевалку. Печорин весело обсуждал с Шатовым последний забитый мяч, рядом стоял Ставрогин, который с интересом слушал Печорина. Да чего уж там — все слушали Печорина. Смотрели на него теми глазами, которыми стоит смотреть на капитана. «На капитана… Ну, конечно!» — мелькнуло в голове Андрея, он быстро встал. На нём всё ещё была голубая футболка с номером шесть. Он любил эту цифру: именно столько букв было в имени Наташи. На левой руке, чуть ниже плеча была расположена его яркая жёлтая повязка капитана. Он снял её, услышав неприятный звук, издаваемый белой липучкой. — Гриша, есть минутка? — осторожно спросил он. — Да, — тут же отозвался Печорин. — Пойдём, выйдем, надо поговорить. — Хорошо, — пожал плечами собеседник. Они вышли в коридор. Григорий хмуро уставился на Болконского. — Это теперь твоё, — улыбнулся Андрей, протягивая сокоманднику капитанскую повязку. Печорин уставился на него непонимающим глазами. — Я ухожу, — пояснил Андрей, —объясни Владимиру Владимировичу, что я хотел бы, чтобы капитаном стал ты. Так будет правильнее. — Но, — Печорин старательно пытался подобрать нужные слова, — но мне казалось, что ты меня ненавидишь и презираешь из-за истории с Сашей Чацким. — Так и есть, — кивнул Андрей, — поэтому и отдаю её тебе. Смотри, чтобы все наши усилия не пропали зря. Вы должны выиграть в этом году. — А как же ты? — всё ещё не понимал Григорий. — Когда вожак в волчьей стае упускает дичь — его выгоняют. Когда вожак не выгоняет чужака — чужак сам изгоняет вожака. Я не выгнал чужака и упустил дичь. Я плохой вожак, которого пора победить, — пояснил Андрей и развернулся, уходя в раздевалку. Печорин так и остался стоять у стены, разглядывая серый пол, вспоминая.

***

— Чего тебе? Если по поводу стульев, то тут вы вдвоём… Гриша его перебил, прищурившись и посмотрев абсолютно серьёзно. — Нет, мне поговорить надо, я вообще-то за этим и пришёл. По личному вопросу. Чацкий вновь обернулся, чтобы посмотреть на Соню. По-прежнему стоит, ждёт его. — Это не займёт много времени? — Ни в коем случае! Просто перебросимся парой слов тут, под дверью. Вздохнув, Саша кивнул Печорину и направился вслед за ним к выходу из зала. — Кажется, мы с тобой уже всё выяснили, — прищурившись, заметил Чацкий. — Я хотел извинится, — виновато произнёс Григорий. — Я поступил с тобой по-скотки и не должен был так просто игнорировать чужие чувства. — Да неужели? — саркастически поинтересовался Александр. — Я же пытаюсь извиниться! — А тебе не приходило в твою эгоистичную голову, что выгнав из команды меня, ты выставишь оттуда и капитана, — сложив руки на груди, заявил Чацкий. — Или люди просто игрушки, и с ними можно делать всё, что заблагорассудится? — Не говори чепухи, не трогал я нашего капитана, — разозлился Печорин. — Андрей Болконский — человек чести, он честен с самим собой и принимает всё близко к сердцу. Он считает, что всё произошедшее — его вина, и обязательно попытается её искупить. — Ты говоришь какие-то глупости, — пробормотал Печорин. — Может быть. Однако в отличие от тебя я знаю людей, — просто ответил Саша. — Если это всё, о чём ты хотел поговорить, то можешь идти. — А как же мои извинения? — Извинения, — Саша задумался, — приняты. Можешь спать спокойно, но запомни, без Болконского всё изменится. Хлопнула дверь актового зала.

***

«Знаю я, что изменится», — улыбаясь, пробормотал Григорий. Повязку капитана он всё ещё держал и не решался надеть. Да и зачем ему это, можно ведь отказаться, но… «В отличие от тебя я знаю людей», — бормотал у него в голове голос Александра Чацкого. Может, всё же стоит попробовать? Чужак прогоняет вожака. Чужак прогоняет…вожака труса. Теперь новый вожак защищает стаю. Вожак, чьи руки дрожат. Вожак, на чьей душе полно тьмы и страха. Трусливый вожак. Повязка капитана неприятна перетянула кожу чуть ниже плеча, ярко-жёлтая и солнечная, как кудри Александра Чацкого, и такая же… колкая?