Хроника "10а"

— Пиздец, мне срочно нужен ваш совет! — запыхавшийся Ленский пулей влетел в комнату Роди и Мити, оторвав их друг от друга. — Что случилось? — непонимающе уставился на него Разумихин. — Мне нужно устроить для Жени вечеринку. Родя и Митя синхронно вздохнули. Ничем хорошим эта затея окончится не могла. — Но ты же знаешь, что он не согласится, — нахмурив брови, заметил Родя. Весь десятый класс был в курсе того, что Евгений Онегин никогда не праздновал своего Дня рождения. Немногие, однако, догадывались об истинной причине. — Знаю, знаю, но я же не предлагаю отмечать его двадцать пятого числа, — загадочно подмигнул Ленский. — Для этого всегда есть двадцать четвёртое, тем более, что это воскресенье. — Ну, не знаю, — растерянно протянул Митя, — можно, конечно, попробовать… — Мои дорогие! — всплеснул руками Ленский. — Нужно начинать готовиться!

***

Строгий и внимательный взгляд отца оглядел его с головы до ног, будто просканировав. — Переоденься, — прозвучала сухая просьба. — Почему? — Женя нахмурился, растерянно поправляя свою розовую толстовку. Такая же была и у Вовы, который когда-то настоял, чтобы они у них были одинаковые. Женя усмехнулся, припомнив этот случай. Александр Евгеньевич только плотнее сжал губы и махнул рукой: видимо, сегодня он не собирался спорить с сыном. День был для этого совсем неподходящий. Они вышли на улицу. Женя с восторгом отметил, как красиво зацвела сирень и вишня. Ему даже на какое-то мгновение захотелось схватить отца за руку и потянуть его к кустам сирени, чтобы поискать там «счастливые» цветы, как в детстве. Но детство уже прошло. Его детство кончилось в шесть лет, потом была только боль. Женя хорошо помнил свой шестой День рождения, будто это случилось только вчера. В тот день отец не смог отпросится с работы, но пообещал жене уйти пораньше, они должны были встретиться на площади, чтобы пойти в Макдональдс, куда Женя давно хотел. До обеда мальчик разбирал с мамой подарки, среди которых была горячо желанная им механическая железная дорога. Женя помнил, как мама помогла ему её собрать, и они вместе запускали по рельсам поезд, громко смеясь и улыбаясь. После обеда они вышли на улицу. Мама хотела немножко погулять в Летнем саду, который очень любили, и только потом встретиться с папой. Жене особенно нравился пруд, с большими белыми лебедями. Они вместе с мамой кормили птиц, женщина, с добрыми голубыми глазами и тёплыми губами, стояла рядом и с нежностью смотрела на сына, поправив тёмные волосы и заложив руки за спину. Екатерина Онегина запомнилась своему маленькому сыну лишь этими отличительными чертами — теперь только большой портрет в спальне напоминал ему о ней. У Летнего сада мама купила мальчику шарик в форме лошади. Это был не простой шарик, а большой, сделанный из специального материала и не сдувающийся долго-долго, о каком мальчик давно мечтал. Трудно описать восторг ребёнка при виде этого подарка. В тот момент он любил этот шарик, казалось, намного сильнее механической дороги и огромного набора лего, он любил этот шарик сильнее всего на свете лишь потому, что его ему подарила мама. И Женя любыми способами собрался защищать и оберегать этот драгоценный подарок. Когда они шли около оживлённой дороги, мальчик хотел проверить, сможет ли шарик достать до неба, если схватить его за самый кончик длинной верёвочки, ну, а если и не до неба, то хотя бы до облаков. Женя считал себя достаточно взрослым, чтобы знать, что облака находятся намного ниже неба. Он ухватился за самый кончик ленточки и вытянул руку, проверяя, однако шарик не упёрся ни в небо, ни в облако; тогда ребёнок, немного разочаровавшись, решил попробовать на другом, более крупном облаке. Он побежал и выпустил ленточку. Шарик, его прекрасный шарик в форме лошадки, который ему подарила мама, подхваченный ветром, полетел в сторону, убегая от Жени. Мальчик, громко крикнул: «Шарик, стой!» — бросился следом, выбегая на дорогу и со всей силы пытаясь дотянуться на красной ленточки, которая быстро от него улетала. Он не слышал, как мать отчаянно кричала его имя, и не понял, от чего он упал и отлетел в траву клумбы с тюльпанами между встречными полосами. Он смотрел, как его шарик в форме лошадки поднимался всё выше и скоро скрылся за деревом. Со всех сторон Женю оглушали неприятные громкие звуки и гудки, чьи-то крики и ругательства, мальчик встал, пошатываясь, и почувствовал, как кто-то взял его за руку и повёл в сторону. Это была молодая девушка. Она спросила, как его зовут, есть ли у него папа, и где его папа сейчас находится. Потом сказала, что отведёт Женю к нему и всё расскажет. Мальчик не совсем понимал, что она должна рассказать отцу, но послушно кивал, оглядываясь и пытаясь найти маму, чтобы попросить прощения за упущенный шарик. — Тётенька, вы мне очень нравитесь, — заверил её Женя, — но мне нужно извиниться перед мамой за то, что я выпустил шарик. Где она? Я не могу её найти. Взглядом он вдруг упёрся в большую группу людей на проезжей части, около мигающего грузовика. Некоторые из них склонились над чем-то, другие звонили по телефону, кто-то из них плакал или удивлённо вздыхал. — Чего это они? — спросил Женя, недоверчиво смотря в ту сторону. — Понимаешь, — нерешительно начала женщина, — когда ты выбежал на дорогу, мама за тебя очень испугалась. Она толкнула тебя, и её немножко задело, — женщина замолчала, не решаясь сказать мальчику самое главное. — Она упала. — С ней всё будет в порядке? — обеспокоенно спросил ребёнок. — Конечно, маленький, с ней всё будет хорошо, доктора позаботятся о ней, — она улыбнулась мальчику, — пойдём, я отведу тебя к папе. Евгений тряхнул головой. Он ненавидел эти воспоминания равно столько же, сколько ценил их. Его растерянный взгляд лениво следил за однообразными пейзажами за окном машины. В полной тишине они с отцом ехали на кладбище. Лес, уже успевший надеть на себя ярко-зелёный наряд, стоял величаво и неприступно. Среди его могучих деревьев скрывались старые могилы, окружённые аккуратными оградками. Машина проехала мимо, оставив лес позади, и повернула к большому полю. Здесь, среди череды таких же аккуратных и дорогих надгробий и лежала Екатерина Владимировна Онегина.

***

Вова посмотрел на наручные часы, которые показывали одиннадцать дня. — Нужно поторапливаться, — кивнул он Мите, — Женя освободится через два часа, и мне нужно будет уже ждать его около квартиры. — Ты не сказал ему заранее? — удивился Разумихин. — Тогда бы он точно не пошёл, а так есть шанс, что он всё же оценит наш труд, — махнув рукой, пояснил Владимир. Они вышли из магазина с пакетами, наполненными продуктами для приготовления пиццы. Вова сразу заявил, что хочет, чтобы на женин День рождения всё было сделано с душой, собственными руками, а друзьями с ним согласились. Именно семейное тепло было так необходимо Евгению в этот праздник: не дорогие подарки, не бессмысленные слова, сказанные ради приличия, а искренние человеческие тепло и любовь. На кухне дома Ленских их уже ждали Родион и Дуня. Именно она сегодня отвечала за приготовление праздничного ужина. — Ты точно умеешь делать тесто? — наверное, тридцатый раз за день уточнил Ленский, растерянно глядя на Дуню. — Владимир Ленский, я тебе уже на этот вопрос отвечала, так что отстань и не мешай! Как дитё малое, ну, в самом деле, — недовольно проворчала девушка, отмеряя нужное количество муки. Вова обиженно насупился. — Дуня прекрасно готовит, — улыбнулся Митя, занимающийся нарезкой ингредиентов, — но ей, как и любому повару, лучше и правда не мешать. Иди пока с Родей поиграй. — Фу, какие вы, — обиделся Вова, — и это в моём-то доме! — Он слишком любит драматизировать, — задумчиво протянула Дуня, провожая юношу взглядом. Разумихин согласно кивнул.

***

Майское солнце нещадно палило, выжигая и без того сухую, пожухлую прошлогоднюю траву огромного поля. Женя не мог точно определить его конца: оно простиралось каменным морем всё дальше вперёд, и лишь призрачные очертания хилых берёзок могли свидетельствовать о том, что оно всё же было не бесконечным. Сколько здесь лежало людей? Сотни, тысячи могил перемешивались с песчаными тропинками, тянулись вдаль, касаясь горизонта и уплывая за него. Повсюду царило уныние. Женя почти не видел других людей, только вороны летали над мусором, да ветер гонял пыль. Отец доставал из машины корзинку с белыми хризантемами и маленькими чайными розами — это были любимые мамины цветы. Каждый раз, когда они приезжали на её могилу, отец только молчал и ничего не говорил. Он мог долго стоять, глядя на её лицо, протирать от пыли белый мрамор её надгробия, рассеянно смотреть вдаль мёртвого поля, положив свою тяжёлую ладонь на крыло голубя, венчавшего камень, но он никогда не плакал. Женя ни разу не видел его плачущим. Это и поражало, и ужасало одновременно. Сейчас он всё также молча взял цветы, жестом указал Герману ждать их у машины и пошёл по главной аллее кладбища. Сам Женя терялся среди одинаковых могильных плит и безликих людей, выгравированных на камне. Однако отец безупречно запомнил место, где лежала его жена, так что Женя просто тихо следовал за ним, разглядывая людей, улыбающихся ему одинаково мёртвыми улыбками. Могила Екатерины Владимировны почти не выделялась среди других, и разве что белый мрамор и аккуратные фигуры прекрасных, казалось совершенно невесомых голубей делали её немножко особеннее. Здесь не было места, чтобы втыкать в землю искусственные цветы — только мрамор и несколько лампадок: мама их любила. Отец осторожно поставил корзинку с цветами рядом со свечами, уселся на небольшую скамеечку напротив могилы и взглянул жене в глаза. Женя вздохнул. Это был момент, когда отца нужно было оставить одного, дать ему молча выговориться. Юноша отвернулся и бесцельно пошёл мимо могил, даже не глядя на них. Он думал о том, что завтра опять наступит самый ненавистный день в его жизни — день самоненависти. Он не любил своего Дня рождения. Обычно отец дарил ему деньги. Просто оставлял конверт около кровати и ничего не говорил. Вечером они ужинали вдвоём, и этот ужин ничем не отличался от предыдущих: такой же холодный и тихий. Ни о каких друзьях в этот день, по мнению отца, не могло быть и речи, но и Женя никогда не просил их звать. После её смерти в нём что-то сломалось, и он всё больше думал о том, что не сможет опять ни улыбаться, ни смеяться, прямо как его отец. Но время шло. Оно лечило и затягивало раны, вокруг Жени появлялись новые люди, Дуня, Родя, Митя… Вова. Он любил их и знал, что они любят его в ответ. Именно они заставляли его улыбаться вновь, смеяться, радоваться и даже чуть-чуть ждать своего Дня рождения. Да, время всё-таки действительно лечит, пусть и не излечивает полностью. Женя утёр слезу и обернулся к белому памятнику. Мама смотрела на него с доброй улыбкой.

***

Вова сидел на ступеньках подъезда в доме на Невском и ждал семью Онегиных. Александр Евгеньевич вообще-то его уже как-то видел, когда Ленский учился в шестом или седьмом классе — тогда Вова и Женя были ещё друзьями. Онегин-старший запомнился Вове как высокий и очень серьезный мужчина, который никогда не улыбался. В тот день Александр Евгеньевич признался Вове, что хорошо знает его отца — известного в петербургских кругах профессора в университете, — и (пусть и исключительно ради приличия) предложил мальчику приходить к ним почаще. Но Вова всё равно его испугался и в следующие разы заранее узнавал у Жени, дома ли его отец. Часы показывали уже почти три дня — Онегины опаздывали. Однако когда Вова наконец-то расслышал шаркающие шаги в подъезде, на пятый этаж поднялся только хмурый Женя. — А где твой отец? — не подумав, брякнул Вова. Женя удивлённо уставился на Ленского и чуть было не протёр глаза — не почудилось ли? — Герман высадил его у офиса. Завтра у него какая-то важная встреча, к которой нужно подготовиться. Ты что тут делаешь? — Хочу предложить тебе провести вечер вместе, — улыбнулся Вова. — И я знаю, что ты мне ответишь, но, Жень, поедем ко мне, а? Тебе это нужно, — уже тише добавил он, подходя к Онегину и беря его за руку. — Я, — Женя подумал о том, как ненавидел одинокие вечера в пустой квартире, как мечтал оказаться в тёплом доме семьи Ленских и легко сдался. — Ладно, только ненадолго. — Конечно ненадолго, — заговорчески подмигнул ему Вова и потянул за руку к выходу из парадной.

***

Подходя к уютному домику Ленских, Женя почему-то чувствовал какой-то подвох, но вслух сказать ничего не решался, боясь нарушить тёплое чувство единства между ними, а потому продолжал терпеливо ждать, пока Вова сам ему всё не расскажет. Ленский заговорил об этом только на пороге дома, виновато потупив глаза. — Знаешь… А, впрочем, ладно, сейчас сам всё поймёшь! — с этими словами Вова отворил тяжёлую входную дверь и пропустил Женю внутрь тёмной прихожей. Свет тут же вспыхнул и на три голоса радостно воскликнули: «Сюрприз!» Женя не смог сдержать улыбки. Перед ним стояли счастливые друзья. Его друзья, держащие шарики всех цветов радуги. Ровно восемнадцать штук. — Вова, но я, — начал было Женя, однако его некультурно прервали чувственным поцелуем в губы. — Я знаю, — тихо прошептал Вова, — можешь считать это обычной посиделкой старых приятелей. Никакого Дня рождения, честное слово! — усмехнулся он. «Ага, — грустно подумал тогда Женя, — а подарки то они, небось, вручную делали, дурачки заботливые», — и улыбнулся, не без трепета всё-таки разрешая друзьям подарить ему незабываемую атмосферу праздника и счастья. Уже самым вечером, когда кончилось и вино, и пицца, и даже лимонад «Буратино», ребята разлили чай и торжественно внесли слегка помятый шоколадный торт, явно ручного производства. — Боже, Митя, только не говори что ты ещё умеешь печь торты, — взмолился Женя, — вынуждаешь жалеть, что выбрал не тебя! — Очень смешно, — кисло ответил Родя, которому тут же поддакнул Ленский, — он, конечно, у меня молодец, но печь торты пока не научился. Это всё Дуня, — не без гордости заметил Раскольников. Девушка тут же показательно поправила короткие волосы. — Именно, Онегин, помни своих героев! — Может, уже будем задувать свечи и есть? — предложил весёлый Вова, подмигивая. — И да, все же помнят, что у нас не День рождения, а обычный вечер? — Конечно, — саркастично протянул Родя, — каждое воскресенье прошу сестру испечь мне торт, ставлю на него ровно восемнадцать свечей и сижу себе, учу географию на понедельник! — Почти всё верно, между прочим, Родя, кроме, разве что, свечей, — усмехнулась Дуня. — Женя, задувай уже! — нетерпеливо заговорил Ленский. Онегин на секунду задумался, придумывая желание, а потом с одного раза задул все свечи. Раздались хилые аплодисменты. — Кстати, — с набитым ртом спросил Вова, — я тут подумал, а отмечать День рождения раньше Дня рождения не богохульство? — Причём тут Бог? — не понял Родя. Вова пожал плечами. — Не знаю. — Да расслабься ты уже, — усмехнулся Женя, — никто тебя ругать за этот вечер не будет. Всё было супер. — Правда? — Правда. — Завязывайте вы со своими радужными соплями, — брезгливо пробормотал Родя, впрочем, вопреки своим словам, украдкой умилённо посмотрев на парочку. — Давайте торт резать!

***

Утром двадцать пятого мая Женя проснулся рано. Он долго лежал, разглядывая белый потолок, растерянно гладил угольные волосы Вовы (такие приятные на ощупь) и всё рассуждал. Вот он, его самый ненавистный день. Его личное проклятье и боль. Но тогда почему от ощущения чужого дыхания на твоей груди, от мягких кудрей, шекочащих шею, и от ощущения, что ты в этот день наконец-то не один, становится так хорошо? Женя чуть навис над Вовой, провёл, едва касаясь, пальцами по мягкой щеке мерно посапывающего юноши и усмехнулся, наклоняясь и целуя чёрные кудри. Кажется, Вова совсем ничего и не почувствовал, только чуть сильнее приник к Онегину, утыкаясь носом в острую ключицу и ещё сильнее опаляя своего парня тёплым дыханием. «Какой же он хороший!» — промелькнуло в голове Евгения, и он уж было наклонился, чтобы повторить поцелуй, но Владимир сонно разлепил глаза и уставился на Женю. — Женя, ты чего творишь? — недовольно пробурчал разбуженный юноша, тут же попытавшийся перевернуться на другой бок. — Эй, вообще-то у меня сегодня День Рождения, и я хочу немножко полапать своего любимого! — засмеялся Онегин, хитро прищуриваясь, в точности, как кот. — Вот и лапай его без моего участия, я спать хочу! — капризно протянул Вова. — Как-то же вы со своим любимым находили общий язык, пока меня не было. — Да, не с идиотских каламбуров про член и дрочку я хотел начать свое восемнадцатилетнее утро, — усмехнулся Евгений. — А я не хотел начинать его в восемь утра! У меня каникулы, Жень. — Рад за тебя, — прошептал Онегин, хищно прикусывая чужую кожу чуть выше ключицы. — Ай, ну прекрати, Женя! Я так тебе подарок точно не отдам! И вообще, я несовершеннолетний, могу подать на тебя в суд за домогательства! — Нет уж, ты уже в возрасте согласия, мой дорогой. — Фу, какие мы. Ладно, пофиг, встаю, — сдался Ленский, вылезая из постели, — только честно закрой глаза, не хочу, чтобы ты увидел подарок раньше времени. Женя доверчиво сомкнул веки и повалился обратно на подушку. Слышно было, как выдвигаются ящики комода: Ленский одевался. Потом щёлкнул замок шкафа — это Вова доставал подарок. — Можешь открывать, — пробормотал юноша. Перед Женей предстала прекрасная картина: Вова в одной только домашней футболке, с растрёпанными волосами, с почему-то каким-то виноватым видом держал в руках подарочный пакет, из которого выглядывало нечто в красной кожаной обложке. — Надеюсь, тебе понравится, — сбивчиво пояснил Вова, пока Женя осторожно доставал подарок из упаковки. — Мы старались, — уже совсем смущённо и тихо добавил Ленский. В руках Женя держал тяжёлый фотоальбом, листы, переплёт и обложка которого были сделаны вручную. На обложке красовался герб их лицея, ниже была дата: 25.05. Женя с замиранием сердца раскрыл альбом на первой странице. Сперва ему в руку выпала яркая и слегка неряшливая радужная фенечка — бесспорно, подарок от Вовы. А потом Онегин обратил внимание на альбом. С первой страницы на него смотрела вся их «золотая пятёрка». В первом ряду сидели Родя и Вова — Ленский улыбался и смеялся, Раскольников наоборот был слишком (впрочем, как всегда) напряжён. Позади них стоял высокий Митя, Дуня, ещё с длинными волосами, и чуть поодаль от них — Женя, с идеально уложенной причёской. Евгений тут же вспомнил, когда это было: самый первый день в лицее, самое первое совместное фото. Невольно на его глаза навернулись горячие слёзы. — Тебе нравится? — осторожно уточнил Вова. Женя поднял на него покрасневшие влажные глаза, губы его едва заметно дрожали. Ленский тут же подлетел к нему, положил руки на плечи, крепко прижал к себе. Два юноши долго сидели вот так, боясь оторваться друг от друга, чувствуя, как сдавленно бьётся одно сердце, удары которого постепенно становились всё яснее, твёрже, увереннее. Наконец, Женя успокоился и тихо ответил. — Больше. Я счастлив!