Хроника "10а"

В разгар мая в лицее всегда становилось невыносимо жарко, поэтому все окна открывались нараспашку. Старенькая, а потому местами изрядно потёртая полупрозрачная занавеска с кружевными узорами то и дело раздувалась от слабых дуновений тёплого воздуха, приносящего с собой душистую изжелта-зелёную пыльцу берёз и клёнов, чириканье воробьёв и предвкушение бесконечной свободы длиной в три месяца. Тремя этажами ниже, в школьном дворе, заливисто смеялись и перекрикивались пятиклассники, играющие в догонялки, некоторые реплики которых доносились и до библиотеки. Чуть дальше, на футбольном поле, явно играли в футбол: то и дело там раздавались звонкие удары по резиновому мячу. Сам же лицей уже опустел: все занятия закончились ещё два часа назад, так что остались тут лишь некоторые учителя вроде Чехова и Булгакова, да директор — Василий Андреевич, — впрочем, и они предпочитали сидеть в своих кабинетах, вяло обмахиваясь, как веерами, тетрадями. Между двух рам окна библиотеки билась варёная муха. — Ты как хочешь, а я ничего делать не собираюсь, — скрестив на груди руки и прислонившись к книжному шкафу, заявил Женя Онегин. — Деловой какой, — сидящий на подоконнике Ленский отколупывал пальцем облупившуюся белую краску с рамы, — а по чьей милости мы тут оказались? — Салтыкова-Щедрина? — невинными глазами юноша непонимающе посмотрел на Вову. Впрочем, возмутиться Ленскому не дали: — О, какая встреча! — дверь библиотеки открыли без стука, и в помещение ввалился смеющийся Разумихин, который вздрогнул от неожиданности, заметив, что он с Раскольниковым (который, не понимая, почему Митя вдруг встал посреди прохода, ткнулся носом между чужих лопаток). — А вы тут какими судьбами? — Потому что Женя умудрился случайно уронить со шкафа в кабинете географии и глобус, и папоротник, — не дав Онегину и слова молвить, выпалил Ленский. — Может, и не совсем случайно, — с загадочно-самодовольным видом рассматривая ногти на правой руке, пожал плечами Евгений. Библиотека в этом лицее ассоциировалась не столько с бесценным хранилищем знаний, сколько с судорожным списыванием домашней работы за минуту до звонка на урок и наказаниями за всяческие провинности. Впрочем, все подростки признавали, что куда охотнее они протрут пыль на полках и наведут порядок в алфавитном архиве, чем будут намывать есенинские мастерские. — А вы, кстати, где пропадали сегодня весь день? — после недолгого молчания поинтересовался у Роди с Митей Вова. — Я вас обыскался, между прочим. — Да так… — не менее таинственно, чем Онегин, вдруг выступил Родион. Улыбаясь, он шагнул вглубь пыльных шкафов, проводя холодными пальцами по шершавым корешкам книг.

***

— Давай не пойдём сегодня ни на какую географию? — устремив на Митю взгляд горящих глаз, хрипло воскликнул только-только проснувшийся Раскольников, резко подскочив на кровати. Разумихин всегда просыпался раньше и в принципе был жаворонком по жизни, в отличие от Роди ‐ прирождённой совы, угнетаемой школьным расписанием и географией в восемь тридцать утра. Пока один юноша мерно сопел, уткнувшись носом в подушку, другой обычно чистил зубы, стоя у раковины, или гладил утюгом свою клетчатую рубашку (что, впрочем, в комнатах делать было запрещено). — И тебе доброе утро, — вздоргнув от неожиданности, Разумихин мягко улыбнулся растрёпанному Роде, напоминавшему галчонка. — Весеннее бунтарское обострение? — Это у Щедрина там обострение случилось, — нахмурился тот. — Нахуй ему сдались контурные карты за весь год? — Чтобы выставить нам ещё больше оценок, — посмотрев в окно, предположил Дмитрий. Фыркнув, Раскольников миролюбивл закатил глаза: — Это был риторический вопрос. — Который из двух? — Оба, — улыбаясь, Родя лукаво смотрел на Разумихина снизу-вверх. — Ну, ты же тоже не делал эти тупые карты? — Третий риторический вопрос? — Митя сел на краешек кровати, машинально потрепав юношу по угольно-чёрным волосам. — Типа того, — негромко усмехнувшись, Родион запустил руки под расстёгнутую флисовую клетачатую рубашку Разумихина, утыкаясь носом в изгиб шеи юноши, прижимаясь к тому в надежде согреться. Почувствовав, как Дмитрий в ответ поглаживает его по спине своими тёплыми, широкими ладонями, Родя окончательно расплылся в улыбке, окончательно забывая и о контурных картах, и о Михаиле Евграфовиче. — Пей свои таблетки от аллергии, закапывай капли в нос и глаза (не перепутай их, ради бога!) и одевайся, — отодвинувшись от Раскольникова и посмотрев в недовольные глаза только-только начавшего согреваться юноши, Дмитрий поцеловал его в щёку, вставая. — Пойдём гулять. На окне в комнате, по праву принадлежащей Разумихину и Онегину, но в которой по факту жили Разумихин и Раскольников, висели салатовые жалюзи. В мае потеплело, поэтому форточку юноши оставляли приоткрытой даже на ночь, а утром, просыпаясь, наблюдали за колышушимися створками жалюзей, через которые в комнату пробивались розово-рыжие лучи солнца, скользящие по противоположной стене, украшенной постерами, двери, вешалке. На улице щебетали птицы и где-то совсем рядом шелестели деревья, а поскольку из коридора ещё не раздавался гул шагов и разговоров десятков школьников, в комнатке было тихо, по-домашнему уютно. Казалось, можно нежиться вдвоём в уютной кровати хоть до полудня, потом лениво вылезти оттуда, включить фоном какое-нибудь кулинарное шоу на телевизоре на кухне, неспеша завтракать только что сваренной овсянкой, заниматься целый день тем, чем захочется, или не заниматься ничем вовсе, а просто валяться в обнимку, чтобы потом вечером, часов в шесть, уйти гулять по питерским улочкам, дворам, проспектам, набережным, вдыхая постепенно остывающий воздух, пахнущий сиренью, бесстрашно ходя по поребрикам, ища мелочь на дне фонтана, распевая Летова и держась за руки; а завалиться домой уже затемно, уставшими, но бесконечно счастливыми… У действительности были немного иные планы, которые, впрочем, созданы лишь для того, чтобы их нарушать. — Как будем сбегать от вахтёрши? — одёргивая воротник рубашки, накинутой поверх серой футболки, поинтересовался Родя, стоявший перед зеркалом. — Как обычно, — кинув юноше расчёску и понадеявшись на его реакцию (зря), подмигнул Митя. /////////////

***

— Надо было всё-таки сходить на завтрак, — пробурчал Разумихин. — Вот, что это такое? — Завтрак по-походному, ничем не хуже лицейской манной каши с комочками, — уверенно отрапортавал Родя. — Скажи спасибо, что я тебе не предлагаю куличики из песка есть. — Спасибо, — без энтузиазма отозвался Митя. Тем временем Родион последние десять минут пытался покромсать пластиковой вилкой сухой доширак в пластиковой подложке, сидя на ступеньке какого-то высокого крыльца, относящегося, видимо, к неиспользуемому чёрному или служебному входу. Кажется, с обратной стороны это здание было продуктовым магазином. — Может, всё-таки в «бургер кинг»? — Не пойду я в твой буржуйский фаст-фуд, — пробубнил напряжённый Родя, у которого на вилке из четырёх зубчиков остался один. — А как ты смотришь на сандей карамельный? Раскольников невольно напрягся, замерев. — А клубничный? — прислонившись к шершавой кирпичной стене, Разумихин хитро прищурился, украдкой смотря сверху-вниз на Родиона, который, казалось, в это мгновение переосмысливал свои взгляды на мир и истинные ценности. — И пирожок с вишней? — тот нерешительно посмотрел на Дмитрия. — И пирожок с вишней, — Разумихин едва сдерживался от смеха. — Ну, буржуйский фаст-фуд, так буржуйский фаст-фуд! — бросив подложку с сухой лапшой в ближайшую урну, Родя махнул рукой. — Всё равно дошик просроченный. — Легендарно! По-твоему, это лучше куличиков из песка? — положив одну руку на плечо Раскольникова, Митя уверенным шагом двинулся к широкой, оживлённой дороге. — Смотря, как посмотреть, — удерживаясь от смеха, Родион невольно фыркнул, но всё же принял оскорблённое выражение лица.

***

— Скажи, зачем ты всё-таки со мной возишься? — вдруг на выдохе спросил Раскольников у Дмитрия, подошедшего к нему с бумажными пакетами, наполненными едой. — В смысле? — Разумихин от такого выпада опешил. Перепады настроения для Родиона были типичны, но всегда переносились ужасно болезненно. Это могло не иметь причин: вот он радостно, с упоением рассказывает о чём-то, что его увлекает, а вот он же через минут пятнадцать вдруг сникает, тускнеет, уходит в собственные далеко не радостные мысли. В такие моменты Раскольников предпочитал отстраняться: бывало, отходил немного в сторону, будто бы пытаясь скрыться ото всех за спинами товарищей, а то и вовсе уходил под каким-нибудь глупым предлогом или без него. Что происходило во время исчезновения Роди, было загадкой абсолютно для всех, исключая лишь Разумихина, который так или иначе оказывался рядом с юношей. Итак, главной кошкой, скребущейся на сердце Раскольникова, была одна мысль. — Не знаю, — не озвучивая такое обычно, Родион уже сам пожалел, что начал это всё. — Типа… Зачем я такой дурацкий тебе? Юноши свернули с оживлённой улицы в парк, постепенно погружаясь в тень его зелени. — А зачем тебе я? — после недолгого молчания спросил посерьёзневший Разумихин. — Ни за чем, — недоумённо посмотрев на Митю, Родя несмело пожал плечами. — Но ты и не дурацкий! Мне просто очень хочется, чтобы ты был рядом. Когда ты здесь, у меня на душе так хорошо становится, спокойно. Я чувствую себя защищённым. Хочется ещё тебя счастливым делать, ты же такой… хороший, — понимая, к чему клонит Разумихин, юноша осёкся. — Но это другое! Ты — совсем другое дело! — В каком месте? — перебил его Митя, останавливаясь. — Ты хороший. — А почему ты нет? — Ты заслужил. — А почему ты нет? Не отрывая взгляда от карих, почти чёрных глаз Раскольникова, твёрдо парировал Дмитрий. — Родя, смотри, ты любишь меня ни за что (тебя цитирую, Родя!), просто за то, какой я есть. Верно? — Верно, — рассеянно пробормотал юноша. — Вот… А я люблю тебя тоже ни за что! Просто за то, какой ты есть. Люблю тебя с твоими перепадами настроения, с твоими сверхидеями в три часа ночи, которые непременно нужно озвучить мне, люблю твою неразговорчивость, твою нелюдимость. Слышишь? Я бесконечно люблю всё то, что ты в себе ненавидишь! Раскольников молча уткнулся в футболку на груди Разумихина, то ли смеясь, то ли плача. Сжав того в своих объятиях, Родя постоял молча с минуту. Абсолютно на всё: и на косые взгляды окружающих, и на остывающую картошку фри в пакетике — ему было от всей души плевать. Вся его душа принадлежала Мите Разумихину. Погладив Родиона по спине, Дмитрий улыбнулся и продолжил: — Знаешь, если кто-то скажет, что ты дурацкий или ещё что-нибудь похуже, в духе того, как ты ещё любишь себя называть, честное слово, я попытаюсь с ним поговорить, но ничего не обещаю, потому что вероятно всё-таки не удержусь и ударю по лицу за такие слова. Родька, я никому не дам тебя оскорблять! А, получается, за оскорбления тебя бить по лицу нужно только тебя самого. Отстранив Раскольникова от своей футболки, Митя положил ладони на щеки юноши и всё-таки заставил посмотреть себе в глаза. — Ну, ты же не человека топором зарубил! — Разумихин рассмеялся. — Я люблю тебя, Родя, помнишь? — А я тебя, — смущённо фыркнул юноша, смешно сморщив нос, прямо как лисёнок, когда Митя мягко поцеловал его в щеку. — Ладно, хватит нежностей! Родя сделал шаг назад, смеясь, но продолжая загадочно смотреть в глаза Дмитрия, который облегчённо улыбнулся, видя, что ему стало легче. — Вот именно, у нас вся еда скоро остынет! — садясь на лавочку возле Раскольникова, Разумихин протянул ему картонную коробочку с бургером. Вдоль тенистой дорожки парка ходили, курлыча, холёные голуби. Над головами злостных прогульщиков, завтракающих, сидя на лавочке, шелестела густая листва клёнов, а тёплый ветер, игравший в кронах деревьев, переносил по Санкт-Петербургу душистую пыльцу. На асфальтовые дорожки падали ласковые, ещё нерешительно-тёплые солнечные пятнышки. Чирикали воробьи. Где-то вдалеке смеялись дети, бегали вокруг фонтана, играли, кажется, в догонялки и полное право на то имели: у них-то уже точно наступили каникулы; да, собственно, и десятиклассникам оставалось доучиться всего пару дней. Но как же закончить учебный год, ни разу не сбежав со скучной географии, а заодно и всех остальных уроков? Раскольников с Разумихиным были убеждены, что никак. В общагу они вернутся только в пять вечера, выслушают выговор и от Михаила Евграфовича, и от Александра Сергеевича, а также получат своё полагающееся наказание за совершённое преступление — уборку в библиотеке. Наступало полное свободы, счастья и солнца лето.