Хроника "10а"

В учительской было душно и жарко, несмотря на широко распахнутые окна. С улицы доносились детские голоса, шелестели листья деревьев, пахло сиренью. Михаил Булгаков сидел в своём любимом кресле и рассеянно размешивал сахар в чашке с чёрным кофе, лениво следя за тем, что делалось на улице. Могло показаться, что он скучает или даже несколько тоскует. На лице его сохранялось выражение неведомой угрюмости, и даже будто бы мрачности. Маленькие глаза беспокойно смотрели то на один, то на другой предмет комнаты и неизменно останавливались на окне. Михаил Булгаков чувствовал одиночество. Его постоянно обуревало желание что-нибудь изменить, куда-нибудь уехать. Он понимал, что если останется в школе хотя бы даже и на июнь, то непременно уволится из неё в августе. Ему было неспокойно. — Что думаешь, Миша? — обратился к нему Антон Чехов. — Прости, отвлёкся. Про что ты говорил? — Булгаков виновато улыбнулся. — Я предлагал тебе поехать со мной на дачу, — подмигнул ему Антон. — Скажем, на месяц или на два, как захочешь. Булгаков, сконфузившись, отвернулся. Его всегда удивляла способность Антона угадывать каждое желание, каждую мысль, каждую печаль Михаила. Вот и сейчас Чехов точно определил то, что было так необходимо его другу. — Оля останется в Москве, потом уедет в Париж, так что я хотел свозить куда-нибудь Машеньку, — продолжал размышлять Чехов. — Ей нравится море, должно и в Ялте понравиться. — Ты знаешь, что прекрасен, как и твои предложения? — усмехнулся Михаил. — А как же! — тут же расплылся в улыбке Чехов. —Так это «да»? — Ну я же не могу отказать своей крестнице, — прищурив глаза, заметил Булгаков. — С нами будут таксы, — заметил Антон. — Ничего не имею против такс. — Тогда и будешь их выгуливать, — засмеялся Чехов и вышел из комнаты, оставив растерянного Михаила наедине со своими мыслями. Лето обещало начаться с хороших деньков.

***

Лето ворвалось в Петербург неожиданно и дерзко, сметая всё на своём пути, подобно урагану или вихрю. Знойное солнце освещало раскалённую платформу Московского вокзала, терялось между колоннами и поездами, тонуло в толпах людей. Если бы не люди, крики и ругань, издаваемые ими, здесь было бы красиво. Удивительным казалось, как старинные люстры и светлые мраморные стены перекликались с серым и невзрачным бетоном платформы, колонн и потолка. Однако было в этом месте что-то особенное. Казалось, что любой поезд, уходящий от платформы, увезёт тебя куда-нибудь далеко-далеко, и это «далеко» будет чем-нибудь неизведанным и неизвестным. Новым. Как будто вот она, точка, невозврата, и есть путь только вперёд, только путь рельс и шпал, только высота. От осознания этого понимания затихали людские голоса, успокаивалась толпа и даже время останавливалось поглядеть — что же будет дальше. Только яркое солнце, летний воздух да быстрый поезд оставались верны своей дороге счастья. Они — главные спутники радости. Они — любовь и свобода, единство и полёт, начало и конец. Такой была эта длинная и новая дорога, призванная менять судьбы. Что ждало его впереди? Михаил почему-то был уверен, что абсолютное счастье. Он не мог внятно объяснить это даже самому себе, но поднимаясь по железным ступенькам поезда, он старался не обращать внимания на руки, дрожащие от нетерпения и предвкушения. Антон и все остальные уже были в вагоне, Михаил пришёл последним. Он тепло улыбнулся проводнице и прошёл вглубь поезда, почти до самого конца вагона. Разделились они так: Антон, Машенька и собственно сам Булгаков в одном купе, Есенин, Маяковский и Пушкин, навязавшиеся в спутники в самый последний момент, — в соседнем. Чехов даже предлагал Александру позвать Пущина, но тот уже успел вернуться в Читу и составить друзьям компанию никак не мог. Ехали они, как и было обговорено между Чеховым и Булгаковым, в Ялту. Там Антону в наследство от родителей достался небольшой деревянный домик недалеко от моря. Маленькая Машенька Чехова, как и все остальные спутники Антона, ехала туда в первый раз, дача обычно пустовала: Антон всё ждал, пока дочка подрастёт, чтобы наконец-то отвезти её на море. И вот, этот год пришёл. Купе было маленьким, как и все купе в российских поездах. Завидев Михаила, Машенька кинулась ему на шею и принялась сбивчиво рассказывать последним новости: Коля (гнусный мальчишка) всё-таки сломал руку, упав с дерева, пока воспитательница отвернулась, а Ане подарили новый велосипед, родители Нины успели развестись, хотя у них в садике никто так и не смог точно объяснить, что значит это слово, и ещё множество подобных историй. Булгаков рассмеялся. Было в Машеньке Чеховой что-то очаровательное и притягательное. Её, казалось, любил весь мир, и Миша искренне рад был заботиться об этой девочке, смотреть, как на её лице расцветает улыбка. — Папа сейчас плидёт, он пошёл к дяде Саше, — продолжала щебетать девочка, не отпуская чужой руки. — А ещё, — голос её немножко понизился и превратился в шёпот, — папа сказал мне не бояться поездов, но я всё лавно боюсь. Они стлашные, Миша. Я ездила в Москву с мамой, и колёса так стучали… Они же не съедят меня? — Ну что ты, — улыбнулся Михаил, — поезда совсем не страшные, они интересные. Вот увидишь, когда мы будем останавливаться в других городах, тебе тут же станет весело. Девочка всё равно недоверчиво посмотрела на учителя. — Тогда я не буду бояться, но если что, то ты будешь виноватым! Михаил рассмеялся и потрепал девочку по волосам. — Дай мне убрать чемодан и пойдём найдём твоего папу, я по нему очень соскучился. Машенька тут же вскочила и со всей усердностью ребёнка принялась помогать затаскивать чемодан под сиденье. Поезд тем временем тронулся и начал набирать скорость. Булгаков кинул прощальный взгляд на платформу Московского вокзала и вместе с Машей вышел в коридор. Мерно застучали колёса.

***

Чемодан был скорее не тяжёлым, а очень громоздким и старым, с потёртыми от времени краями. Левый замочек постоянно открывался и скрипел, мягкий бархат, когда-то обтягивающий чёрную ручку, сохранился лишь местами, по всему периметру были видны царапины и вмятины. Однако Владимир Маяковский очень любил и ценил эту семейную реликвию, оставшуюся ещё со времён дореволюционной России. Раньше, ещё во время учёбы в художественной академии, летом у Маяковского была традиция возвращаться к матери в Грузию, где молодой художник часами гулял по полям и горам, запечатлевая буйную природу местности. Некоторые наброски до сих пор лежали в фамильном доме, где-нибудь на шкафу, другие были отданы в университет, а третьими и был как раз этот старый чемодан. Почти везде на нём были маленькие картины: сосны, закаты, грузинские улочки и море. Только лишь в верхнем углу красовалось пустое чёрное пространство, но оставаться таким ему было суждено недолго, сейчас Володя как раз направлялся на пленэр со всеми своими тюбиками, кисточками и баночками внутри чемодана. Рисовать Володя даже после отчисления любил. Впрочем, масло до сих пор оставалось его самым нелюбимым материалом, а потому и писал Маяковский в основном акрилом. Чуть позади Владимира по тропинке плёлся Есенин, пиная носком синего кеда мелкие камушки, разлетающиеся во все стороны. — Мы только первый день здесь, а ты уже умудрился найти себе место для пленэра и пойти туда так рано, — жаловался мужчина. — Я тебя с собой не звал, — пожал плечами Маяковский, ускоряя шаг. Нужно было успеть дойти до конечной цели раньше, чем солнце поднимется в зенит, иначе освещение станет совсем не таким красивым, как ранним утром. — Шевели своими лапками, воробушек, — прибавил художник, усмехнувшись. — Как будто мне нужно твоё разрешение, чтобы куда-нибудь сходить, — проигнорировал обращение Есенин и покачал головой. Не говорить же Володе, что за время, проведённое вместе в лицее, он даже представить себе не мог такой ситуации, при которой они с Володей не находились бы вместе. Без Маяковского Сергей начинал чувствовать себя опустошённым и чуть ли не полым. — Тогда помалкивай и шевелись, — сказал, как отрезал Маяковский. Мужчины наконец-то пересекли большое, желтоватое поле и вышли к сосновому лесу, расположившемуся на небольшом холмике. Если пройти вдоль сосен, то выйдешь на край холма, откуда откроется просто потрясающий вид на море. Однако Владимир не повел своего путника к обрыву, а свернул направо, чтобы по тропинке спустится прямо к воде. Морской бриз обдувал одинокие фигуры двух мужчин, неохотно вздымал в воздух серый песок, местами засыпанный сухими сосновыми иголками и шишками. Тропинка была узкая и неровная: то там, то тут торчали корни и палки, сухая земля так и норовила осыпаться и обвалиться. Повсюду пестрели яркие цветы: лютики, ромашки, незабудки, полевые одуванчики на длинных и тонких стебельках. Наконец путники спустились, и повсюду раздались уже по-настоящему морские звуки, развернулись морские виды: шелестели лёгкие зеленовато-аметистовые волны, яркие и прозрачные, по небу носились, громко крича, огромные чайки, вдалеке, на полоске горизонта, белел парус одинокой яхты. Владимир пошёл вдоль побережья, держа курс в сторону деревни, из которой они сюда пришли. Сегодня на нём была белая рубашка и такие же светлые брюки. Вскоре он остановился, задумчиво осмотрелся и наконец-то поставил на песок один из двух маленьких складных стульчиков. — Пришли? — на всякий случай спросил Серёжа, усаживаясь подальше от Володи в тень, на единственный кусочек травы на побережье. — Ага, — коротко ответил Владимир, располагая палитру и краски на втором стуле. Чемодан он положил себе на колени, на манер листка бумаги. — А что ты рисовать будешь? — полюбопытствовал Есенин. — Тот холм, с которого мы спустились, крайнюю сосну и море. Может, даже яхту нарисую, очень уж она там красиво виднеется. Когда-то в Грузии я рисовал подобный пейзаж, и вот хочу повторить. Серёжа глубокомысленно кивнул, хотя мало понимал, что красивого в корабле, которого почти не видно. Есенин вообще любил смотреть на рисующего Володю. Он выглядит в такие моменты очень сосредоточенным и серьёзным, что хотелось коснуться его напряжённого лба, разгладить морщинки, смахнуть прочь всю эту серьёзность, заставить его расслабиться. А ещё это было очень красиво. Серёжа вообще считал, что люди, целиком отдающие себя любимому делу, — это красиво. У него самого такого дела не было, и он был скорее сторонним наблюдателем чужих триумфов. Про Серёжу часто говорили — «средний». Среднего ума, средней красоты, средней удачи. Ничем непримечательный и не выделяющийся, он всегда был в тени более талантливых и целеустремлённых людей, и это, казалось, в действительности подкосило его самооценку. Серёжа не любил, когда его за что-то хвалили, зато очень любил поощрять других. Вот и сейчас, смотря за Володей, он мог только думать о том, какой Маяковский всё-таки молодец. — Ты чего задумался? — нахмурился, Володя, отвлекаясь от работы. — Что-то не так? — Да нет, просто мысли всякие, ну знаешь… Нет, всё отлично. Володя подозрительно прищурился. — Раз всё отлично, то можешь улыбнуться. Погляди, какой чудесный день, какой ветер, а волны! Вот, что я называю настоящим морем, — усмехнулся Володя, кивая в сторону синей воды. Море и правда было прекрасное, такое, как на картинках. Вода казалась полностью прозрачной и кристально чистой, так что яркое небо отражалось в ней голубым и сочным покрывалом. — В Грузии так же? — Ну, — задумчиво протянул Маяковский, — в Грузии море, конечно, мутнее, и таких диких и безлюдных пляжей почти нет. Города там лежат вдоль побережья, но первые линии не все заняты отелями, как здесь. Когда я учился в школе, мы часто ходили купаться после уроков. Да и не только мы, местные этим не брезгуют. — А девушки у тебя в Грузии были? Владимир нахмурился. — Конечно были, как и у всех. Что с тобой, Серёжа, чего это ты вдруг? — Ничего, — Есенин покачал головой. — Всё в порядке. — Ты свои странные вопросы брось, — сурово сказал Володя, — и иди-ка сюда, чудо моё кудрявое. Есенин нехотя поднялся с насиженного места и подошёл к художнику, стараясь не смотреть ему в глаза. Иногда с ним случались приступы собственного принижения, но в последнее время их почти не было. Сильные руки Маяковского легли на узкие плечи Есенина и слегка их сжали. — Посмотри на меня, пожалуйста, Серёжа. Есенин нехотя оторвал взгляд от мелкого песка. Сейчас они выглядели как учитель и непутёвый ученик, опять вырвавший страницу из дневника. — Никто не может быть лучше или хуже другого, просто потому что мы все разные, понимаешь? Серёжа кивнул. Он понимал, конечно же понимал, но только вот одного понимания было мало. Он знал кем его считали знакомые, ученики и некоторые друзья: шутом. Эдакий клоун, у которого в жизни всё всегда хорошо, с вечно хорошим настроением и неумением грустить. А это, конечно же, не было так. Может маска клоунская на нём всё же была, но под ней скрывался совсем другой человек. Грустный, злой даже иногда человек, злой и чёрный. — За что ты меня любишь, Володя? «Если, конечно, любишь», — мысленно прибавил Серёжа. — За вопросы твои, дебильные люблю, за заскоки и тупые шутки тоже. И все недостатки и комплексы тоже люблю, потому что без них ты перестанешь быть собой, а это плохо. — Ты такой хороший, Володя, — прошептал Серёжа, тоскливо думая о том, что совсем его не заслужил. — Глупости не говори, — усмехнулся Володя, легонько целуя Сергея в бледные губы, — иди лучше кисточки помой. — Хорошо, — на лице Серёжи расцвела робкая улыбка. Его любит и ценит хотя бы один человек. Обратно шли молча той же дорогой. Только Серёжа на пару минут остановился у небольшого прудика, рассматривая маленьких головастиков. Потом пришлось бегом догонять Володю. — Ну, наконец-то, — проворчал Пушкин, когда скрипнула калитка и двое путешественников вошли на территорию. — Мы вас двоих уже обыскались. Обед стынет. Александр, конечно, произнёс это с таким видом, будто сам готовил обед и лично теперь отвечает за его свежесть, хотя по сути никакого отношения к нему он не имел. Готовил в их холостяцком собрании один лишь Чехов. У него это вообще прекрасно получалось, да и готовить Антону нравилось. Сегодня вместе с дочерью они дошли до деревни, где купили свежих овощей, которые вместе с индейкой биолог запёк в духовке. Серёжа хмыкнул. — А сам-то! Твой коэффициент полезного действия здесь равен нулю. Пушкин возмущённо вздохнул, но всё же махнул рукой, признавая, что это правда: за всё утро он успел только встать и почистить зубы. Даже Машенька Чехова пока оказывалась более работящим человеком. — А Володя поведает мне, что получилось? — с любопытством протянул Пушкин, пытаясь получше рассмотреть чемодан, но Маяковский будто нарочно держал его другой, давно оконченной стороной. — Нет, если будешь себя плохо вести, — снисходительно смотря сверху-вниз на Сашу, заметил Маяковский. Они втроём прошли вглубь участка по мощенной белой галькой тропинке, теряющейся в череде раскидистых яблонь. Дача Чеховых была небольшой, но очень вместительной. Всё здесь будто бы стояло на своих местах: аккуратный и небольшой огород, напротив которого раскинулся фруктовый сад; деревянный дом с мезонином, отделанный голубым сайдингом; уютная беседка среди деревьев; бревенчатая баня и маленький пруд в задней части сада, где жили головастики и лягушки. Пусть огород и пустовал, вишни и абрикосов в саду было предостаточно. Скоро должны были созреть яблоки и сливы. Вся компания прошла вглубь участка, где среди душистых деревьев пряталась беседка. Маша Чехова помогала отцу и крёстному накрывать на стол. Она носила тарелки и столовые приборы, аккуратно раскладывала из на столе и постоянно спрашивала что-нибудь у Антона о насекомых. Утром она успела засмотреться на стрекоз, поселившихся около их пруда, и её они заинтересовали намного больше каких-то там динозавров: ещё бы, ведь стрекоз можно было даже потрогать (если получится), а динозавры умерли миллионы лет назад, и их девочка, как ни старалась бы, встретить не смогла. — Пап, а когда мы пойдём на моле? — нетерпеливо спросила девочка, когда обед подошёл к концу. — Чуть позже, нужно подождать, пока жара станет терпимее. Девочка надулась. Ну вот ещё, какой прок ждать вечера, если она хочет идти купаться прямо сейчас? Неужели папа этого не понимает? — Ладно, — заметив недовольное лицо дочери, смилостивился Антон. — Пойдём через часик, только наденешь свою панамку! — Холошо, — Маша радостно хлопнула в ладоши и побежала внутрь дома собираться.

***

— Vanessa cardui, — улыбаясь, пробормотал Чехов. — Что? — Михаил отвлёкся от поедания кукурузных палочек и непонимающе уставился на Антона. — Бабочка Репейница, — пояснил биолог, осторожно указывая на лиловый цветок. Там расположилась небольшое, но очень красивое насекомое с приятыми бурыми крылышками, разукрашенными мелкими пятнами и узорами. — Никогда не видел таких, — изумился Булгаков, наклоняясь поближе к цветку. — Они довольно распространены на Урале, но здесь оказываются не часто. Репейницы бывают разные, но именно эти считаются самыми крупными в роду, хотя они, конечно, меньше Махаона или Орлиного глаза. Во время этой небольшой речи глаза у Антона загорелись и засияли, он весь подобрался и засветился, стал похож именно на учителя, объясняющего материал своим ученикам. Мише нравилось, когда Антон выглядел именно так. А ещё Мише нравилось, когда Антон занимался своим любимым делом, и такое дело у Чехова было только одно — биология. — Папа, папа! — импровизированный урок зоологии прервал громкий голос Машеньки, которая успела разыскать в высокой траве маленького жабёнка. — Посмотли какая холошенькая! — Где же ты её нашла? — удивлённо спросил Чехов. — Там, — Маша неопределённо махнула в сторону высоких зарослей осоки, лопуха и репейника. Её джинсовый комбинезон на коленках уже имел пару зелёных отметин вперемешку с землёй и песком. — Грязнуля ты моя, — улыбнулся Антон, отряхивая коленки дочери, — а жабу нужно вернуть обратно, иначе она не выживет. — Но я подумала, — Машенька всем свои видом показала, что она именно подумала, — что ей, как и лягушке, нужна вода, поэтому и собилалась выпустить её в нашем пруду. Миша подумал, что под «нашим» девочка имела в виду небольшой противопожарный пруд около дачи Чеховых. — Только вот жабы живут в земле, — пояснил Антон. — Они закапываются и охотятся там на насекомых, в отличие от лягушек. Ещё они более крупные и массивные, а окрас у них — коричневый или грязно-зелёный, в зависимости от вида, но здесь, наверное, совсем ядовитых не бывает. Маша слушала рассказ отца с приоткрытом ртом. Ей тоже очень нравилось, когда он становился таким серьёзным и заинтересованным. — Тогда надо её отпустить, — серьёзно сказала девочка и аккуратно опустила перепуганное животное на землю. Жаба, с минуту подумав, быстро скрылась в ближайших зарослях осоки, напоследок изрядно навоняв*. — Пойдёмте? — нерешительно предложил Миша, убирая кукурузные палочки в один из пакетов, где уже лежали полотенца, пляжный коврик, надувной круг Машеньки и другие вещи для купания. Антон быстро встал, отряхнув светлые шорты от пыли, и взял дочку за руку. — Может на вечер купим арбуз? — бодро предложил он.

***

— Можно? — Пушкин жестом указал на сигарету в руках Владимира. — Чай не дети уже и не по тринадцать нам, чтоб одну сигарету на двоих раскуривать, — заметил Маяковский, но всё же протянул её другу. — Не знал, что ты куришь. — Я со второго курса не курил, как мне Ваня мозги на место вставил, — грустно улыбнулся Александр, делая затяжку и возвращая сигарету Маяковскому. — Ваня вообще мне много что на место вставил. Хороший он, добрый и преданный, как дворняга. Любит он меня, дурачка такого, а за что, не знаю. Они стояли на крыльце, задумчиво глядя на высокое, почти невесомое небо. Рядом с пушистыми облаками летали чайки. Большие и белые, они пронзительно кричали, и так тяжело становилось на душе, как будто крик этот исходил из еле бьющегося человеческого сердца. Однако было небо, и оно было прекрасно. Казалось, именно там есть спасение, а если есть спасение, значит есть и жизнь. — Знаешь, Володя, я ведь уволиться в следующем году думал, — пробормотал Александр. — Правда? — Да, из-за выпуска. Мне казалось (да что скрывать, и сейчас кажется), что я без этого класса больше не смогу. Всё ведь будет совсем другим. Другие лица, другие привычки, другие люди. А вдруг я им не понравлюсь? — неожиданно тихо и боязно спросил Саша. — Вдруг они будут считать меня своим врагом, а не другом. Я так не смогу, Володя. Много раз говорил Васе, что не смогу. Не знаю, слушал ли он, — отчаянно подытожил Пушкин. — Ну-ну, — Маяковский нахмурился. — Не раскисай ты так! Уверен, весь «10а» желает, чтобы после их выпуска, ты не чувствовал себя брошенным или обиженным. Они будут скучать по тебе, точно будут и навещать тоже не забудут. Они у тебя хорошие, умные. — Владимир похлопал друга по плечу и слегка приобнял. Глаза Александра ещё на середине речи друга начали предательски блестеть. Он знал это, где-то в глубине души понимал, что дети не смогут его забыть, но всё равно боялся, что такое может случиться. Во время их лесного приключения Володя сказал, что Саша к ним привязался, и Господь свидетель, но это было так. Слеза скатилась по его щеке и затерялась где-то в области воротника футболки. Было страшно. Страшно остаться забытым, страшно почувствовать себя ненужным, страшно осознать, что все твои старания были напрасными. — Они меня любят? — дрожащим голосом спросил он. Маяковский не ответил, а потом больно стукнул Александра по макушке. — Ай, больно, Володя! — Вот вас с Серёжей понесло сегодня исходиться на глупые вопросы! Ещё раз спросишь какую-нибудь подобную глупость, ударю посильнее. Конечно они любят тебя, идиот, и ещё сильнее будут любить, если не узнают, что их учитель сентиментальный болван. Отставать панику, всё будет в порядке! Пушкин улыбнулся сквозь слёзы. — Ещё бы не в порядке, попробуй с тобой раскисни, — беззлобно заметил он. — Рад это слышать, а теперь вытри слёзы и собирайся гулять, мы идём вытряхивать из тебя подобное дерьмо. — Маяковский затушил сигарету и поспешил внутрь чеховского дома. — Володя, — нерешительно позвал его Саша. — Что-то не понятно? — хмуро переспросил художник. — Спасибо тебе! Ты тоже такой классный и хороший! Не представляю, чтобы без всех вас я делал! — растерянно и виновато усмехнулся Саша. — Спился бы, — пожал плечами Маяковский, и не было понятно, шутит он или нет. Чайки вдруг замолчали, и небо полностью очистилось, даже облака куда-то подевались.

***

Синие волны мерно разбивались о песочный берег и неторопливо отползали обратно. На горизонте виднелся белый парус яхты, солнечные лучи отражались в воде и игрались разноцветными бликами по её поверхности. На пляже было людно. Маша Чехова в красном купальнике и ярких нарукавниках бегала по кромке волн, разгоняя белых птиц. Рядом на песке лежал её надувной мяч. Антон стоял недалеко от дочери, зорко следил, чтобы с девочкой ничего не приключилось. Булгаков подошёл к другу, невидяще глядя на горизонт. — Хорошо здесь, красиво. — Да, — задумчиво протянул Чехов. — С детства любил ходить на пляж, встречать здесь закат, думать обо всём подряд. Море успокаивает. — Спасибо, Тош! — вдруг пробормотал Михаил. — Правда, спасибо. Слабо представляю, чтобы делал сейчас один в Петербурге. — Не глупи и не забывай, что ты всегда можешь подойти и поговорить со мной, если тебя что-то тревожит. — Как в молодости? — Как в молодости. Рука Антона легла и чуть сжала чужое плечо. Они недолго простояли в тишине, каждый думал о своём, вспоминал прошлое и загадывал, что будет в будущем. — Может, я схожу, куплю что-нибудь попить? — спросил Булгаков. — Давай. Возьми Машеньке яблочный сок, она другие не очень любит. — Хорошо, — мягкая улыбка коснулась тонких губ, — тебе зелёный чай, как обычно? — Спрашиваешь ещё, — усмехнулся Чехов. — Только не задерживайся, пожалуйста! Уже выходя из маленького круглосуточного магазинчика Миша столкнулся на входе с красивой, невысокой женщиной. Чёрные волосы у неё были уложены в замысловатую прическу. Одета она была строго: поверх лёгкого платья был элегантно накинут темный жакет. Её необычный и яркий, даже немного готический образ вершила аккуратная чёрная шляпка. В руках она держала какие-то жёлтые цветы, но Булгаков не успел толком разглядеть их, ведь женщина быстро спрятала букет за спину. Сперва Мише бросились в глаза даже не её красота и грация, а яркие, почти ведьминские глаза. В них будто бы горел какой-то неведомый огонь, огонь жизни и страсти. — Извините, — улыбнулся Михаил, пропуская женщину и придерживая ей дверь. — Интересный у вас наборчик, — женщина кивнула на пачку сока, бутылку чая Липтон и банку колы в руках Михаила, — не один здесь отдыхаете? — Да, с другом и его дочерью. — Звучит, как начало старого советского анекдота, — женщина рассмеялась. — Я вообще-то здесь тоже с подругой и её ребёнком, так сказать, залечиваю душевные раны. — Да? И какие? — Какой вы настырный! — она смешно сморщила нос. — Ладно, я здесь отдыхаю после разрыва с мужем. Только не говорите мне, что вы тоже недавно развелись! Миша виновато улыбнулся. — Ну вас, теперь мне хочется дать вам свой номер телефона, столько совпадений… Ладно, держите! Она выверенным движением достала из сумки маленькую бумажку, аккуратно вывела там цифры своего номера и протянула её Булгакову. — И не делайте такое лицо! Я уже начинаю думать, что поступаю неправильно. В любом случае напишите, как надумаете зализать раны не в одиночестве, могу предложить вам вечер с хорошим вином и стейком. А сейчас мне нужно идти, до встречи! — решительно завершила она и скрылась в супермаркете. «Только не влюбляйся, идиот!» — хаотично пронеслось в голове химика, но здравый смысл успел померкнуть, ведь женщина очаровала его самым бессовестным образом. «А я даже не узнал её имени…»

***

Что значит любовь? Казалось бы, такое простое и базовое чувство: нечто среднее между тоской и абсолютным счастьем. Но что есть счастье и что есть тоска? Что есть их симбиоз? Что значит выражение «бабочки в животе»? И почему именно оно обозначает влюбленность? Для кого-то любовь — это сладостное чувство эйфории, ощущение свой бесконечной силы, желание стоять за своего любимого человека до последнего. Для кого-то это просто химическая реакция, не к чему не обязывающая, простая и естественная. Но всё же любовь — это больше, чем химия, больше, чем симпатия, больше чем что-либо ещё. Любовь — это пламенный огонь, бушующий ураган, стихия и цунами безрассудства. Любовь — это загадка и тайна, заставляющая совершать человека глупые поступки. Это откровение перед богами, перед небом, перед вселенной. Это откровения перед самим собой, это признание и принятие всего себя, своих чувств и своих эмоций. Любовь — это клятва кровью, это договор верности. Любовь — это печать одиночества, это заведомая боль и заведомый проигрыш. Но любовь — это и солнце и ветер, и свобода, и радость, и надежда. Любовь — это любовь, и описать её верно не получится никогда, но она приходит и стучится в вашу дверь, когда её совсем не ждут, подобно зимней метели и вьюге. Но ей невозможно отказать, невозможно не принять её протянутой руки. И с немым вопросом на устах уйти вместе с ней куда-то вдаль, не представляя, что ждёт тебя впереди. Любовь — это не грусть и не радость, любовь — это развилка, где пройти можно лишь по одному пути. Но вот дилемма: какой же путь выберешь именно ты?

***

Страх. Такое понятное и привычное чувство, преследующее Михаила всю его жизнь. Боязнь ошибиться, боязнь причинить любимому человеку боль, разочаровать кого-нибудь… Почему-то он всегда считал это нормальным и обыкновенным. Но ведь не все люди так живут, не все бояться сделать первый шаг, не все смотрят на открытое окно диалога в телефоне и не могут написать простого «привет», ссылаясь на то, что человек их (вероятно) уже не помнит. Не все бояться жить так, как им хочется. Не все. Душит. — Если ты так и будешь продолжать гипнотизировать экран, сообщение само собой не напишется, — обыденным тоном произнёс внезапно возникшей за спиной химика Чехов. — Думаю, тебе действительно стоит сделать первый шаг. — С чего ты взял, что я хочу кому-нибудь написать сообщение? — хмуро поинтересовался Михаил. — Ну-ну, не делай такого лица, всё предельно просто и ясно. Вероятнее всего, что вчера ты успел кое с кем познакомится, и, проанализировав твое поведение, я пришёл к выводу, что это всё-таки была женщина. Ты влюблён, мой друг, но отчего-то пугаешься этого, — Антон покачал головой и тяжело вздохнул. Он не любил видеть своих друзей грустными и поникшими. Особенно ему не нравилось видеть таким Мишу. Когда-то давно, ещё во время врачебной практики, он хорошо запомнил безжизненные, впалые глаза, бледную, будто восковую кожу и чёрное безразличие ко всему. И боже, как же он не хотел снова увидеть своего друга, лучшего друга, таким! Казалось, Чехов был рядом с Михаилом всегда, утешал его после каждой ошибки и оплошности. Он чувствовал себя его хранителем и защитником, ведь Миша, на самом деле, был почти что ребёнком, маленьким и беззащитным, так нуждающимся в заботе и любви. — Тебе она нужна, Миша, очень нужна эта любовь. Я видел и помню всех твоих женщин, но ни одна из них не вызывала у тебя таких эмоций, ни одна не заставляла тебя медлить и бояться новой встречи. Ты действительно влюбился, и это великое дело! — Но что если от этого только хуже? Антон задумчиво коснулся своих всклокоченных волос. Вопрос был непростой и интересный. — Я не знаю, да думаю никто не знает. И вообще, — возбуждённо воскликнул биолог, — кто решил, что от любви должно быть хорошо? Я думаю, что это сродни испытанию или непростому решению, которое нужно просто преодолеть, просто принять. Как говорится, если не попробуешь — не узнаешь. — Но, — Миша виновато улыбнулся, — я боюсь совершить ошибку, ты знаешь. — Знаю, — важно кивнул биолог, — поэтому и говорю не медлить. Отпустить её сейчас — значит уже совершить ошибку. Это как удача — нужно хватать её за хвост. — С каких пор ты стал философом? — спокойно заметил Булгаков. — С тех самых, как познакомился с тобой, дурачок. Пиши своей Магдалине и будь наконец-то счастлив, думаю, ты этого уже давно заслужил. И пригласи её на свидание завтра же! Иначе (не дай Бог) она решит, что она тебя не заинтересовала. — Я как на передачу «Давай Поженимся» попал, — тихо пробормотал химик. — Скажи спасибо, что советы даю тебе только я, а не Сашка какой-нибудь. Берите себя в руки, господин Булгаков, а у меня в планах поддаться дочери в игре в шахматы. Миша искренне рассмеялся, и Чехов радостно потрепал друга по волосам. Никто, никто не заслужил счастья так же сильно, как этот потерянный ребёнок, неизвестно как попавший в мудрое взрослое тело, хранящий свои трагедии за грудой театральных масок, укрытых пылью памяти. Сейчас этот ребёнок был счастлив, и это было главное.

***

— Так значит, завтра ты уезжаешь, — они сидели на веранде небольшого ресторанчика, пили вино и ели креветки, глядя на скалы, море и корабли в порту. — Да, утром, — утвердительно кивнул Булгаков, в который раз подмечая какую-то магическую красоту своей спутницы. Она пригубила красное вино и лёгким движением поправила прядь чёрных волос. — Значит, это наше последнее полноценное свидание. — А это были свидания? — Михаил Булгаков! — возмущённо вздохнула женщина. — Ладно, ладно, я шучу, — миролюбиво поднял руки химик. — Потом начну рассказывать подругам об этом всём: засмеют. Надо же, взрослая и вроде бы разумная женщина поехала залечивать раны после разрыва с бывшем мужем, а сама вместо того, чтобы страдать, заводит роман с петербургским учителем химии. — Ты же сама говорила — плохой советский анекдот. — Боже, давай выпьем за этот анекдот, пока я не начала жалеть о том, что делаю. — За анекдот! — За анекдот! — эхом повторила женщина. Звякнули бокалы, где-то вверху на улице красиво запела трель виолончели, ей громким голоском вторила скрипка и подвывал контрабас. — Так значит утром уезжаешь. — В одиннадцать часов. Придёшь? — Приду, — через пару мгновений задумчиво ответила она, — куда же я денусь-то теперь. Булгаков рассмеялся. — Вы, Елена Сергеевна, так говорите, будто я декабрист, сосланный в Сибирь, а вы моя жена, которой за мной на каторгу ехать. — А вы, Михаил Афанасьевич, иногда бываете сущим подлецом. Вот обижусь и не приду завтра на вокзал вас провожать! — гордо заявила Елена. — Я тебе уже говорил: бросай Москву и переезжай в Петербург, в столице этой вашей делать нечего. — Говорит мне человек, который сам полжизни провёл в Москве, — она насмешливо поглядела на мужчину. — Ничего не знаю, люди вон называют Петербург городом мечтаний и счастья, думаю, не зря. Он правда не такой, как другие российские города. Магический он и горделивый по-своему. — Когда ты так говоришь, хочется тебе верить. — Учитель всё-таки, — пожал плечами Михаил и сделал ещё один глоток вина. Елена звонко рассмеялась. На западе вдруг ярко засияло солнце. Не зря говорят, что солнце — это божий свет, озаряющий его любимых детей. То ялтинское солнце осветило и гостиную, где сидел Владимир Маяковский, украдкой рисовавший набросок профиля Сергея Есенина, заглянуло оно и в комнату к Машеньке Чеховой, которая увлечённо рассказывала Александру Пушкину о своих игрушках, не забыло оно улыбнуться и Антону Чехову, готовившему ужин под мирную джазовую музыку на кухне. Оно улыбалось и двум до смерти влюблённым людям, держащимся за руки в полутёмном ресторане с видом на спокойное море. Да, им было страшно и грустно ожидать следующего дня, но они знали, что всё, что будет происходить с ними в будущем — станет незабываемым зрелищем, перерастающим в приятные воспоминания о начале новой, особенной истории любви.