Хроника "10а"

В квартире Онегиных на Невском было как, кажется, никогда за последние десять лет шумно, людно и весело. Событие само по себе легендарное, так ещё и невероятно спонтанное: типично петербургская непогода — ливень и промозглый ветер — заставила компанию друзей, состоявшую из Жени, Вовы, Роди, Мити и Дуни прервать свою прогулку по центру родного города и поспешно скрыться вначале в ближайшей пиццерии, а затем, по осознанию того, что стихийное бедствие решительно приближает второй Всемирный потоп, они немного подумали, заказали три пиццы и благополучно направились в ближайшее долгосрочное укрытие — квартиру. Женя Онегин вообще только недавно осмелился приводить к себе домой целую компанию друзей, а не только Вову Ленского. Во-первых, юноша по-прежнему опасался отца, несмотря на то, что тот уехал в Москву по работе, во-вторых, дом был для него чем-то слишком личным, что ли. Даже когда он вёл кутёжный образ жизни, свою квартиру в качестве очередного места для тусовки никогда не предлагал. Впрочем, сейчас к нему домой пришла его настоящая семья, а потому Женя был более чем спокоен. Совсем скоро подростки, всё-таки чувствовавшие себя не совсем комфортно в этих хоромах, освоились и уже совсем по-домашнему развалились кто на диване, а кто и прямо на полу в гостиной с пиццей, лимонадом и чем покрепче. Вова, устроившийся на ковре, с деловым видом уже успел включить Playstation, достать джойстики и вручить один Дуне со словами «я требую реванша» (не так давно он проиграл подруге в лото). Женя сидел на диване, одной рукой подпирая щёку, а пальцами другой машинально вороша кудри на голове Ленского. Митя и Родя о чём-то спорили, шутливо пихаясь, а в перерывах заворожённо наблюдали за дуэлью Вовы и Дуни в каком-то файтинге. Одержав очередную победу, девушка рассмеялась, гордо смотря на своего надувшегося оппонента, и залпом допила содержимое бокала. — Я ещё отыграюсь! — не очень уверенно заявил Ленский, фыркнув, и потянулся за новым кусочком пиццы. — Давай, давай, — снисходительно улыбнулась Раскольникова ему. — Между прочим, у меня тост! — вдруг заявил Родя, ухмыльнувшись и покрутив в руке свой бокал. — Митя, с Днём рождения тебя! Ты огромный молодец, и все мы желаем тебе того, чтобы ты был счастлив, это ведь самое главное. И, надеюсь, счастливым тебя сможем сделать мы. Зазвенели бокалы, раздался смех и отдельные возгласы. — Ура! — С Днём рождения! — Расти большой, не будь лапшой! — вставил свои пять копеек Вова. — Ты не меняешься, — улыбнулась ему Дуня. — А помните, как мы в прошлом году Митю поздравляли? — допив своё шампанское, вновь заговорил Ленский. — Ещё бы, — фыркнул Родя. — Такой праздник в квадрате не забывается. — И, помните, как мы ночью пошли гулять, а Родя в фонтан упал, и мы его все вместе оттуда доставали? — улыбнулась Дуня, смотря на брата. — Не помним! — вспыхнул тот.

***

— Девятый «а» класс, минуточку внимания! Сразу предупреждаю: если кто-то свалится в фонтан, героически спасать вас не будут! — постучав по микрофону, объявил взволнованный (но не подававший виду) Александр Сергеевич своим подопечным, кое-как рассевшимся по местам в арендованном автобусе, который как раз тронулся с места. — Это касается и Невы, и каналов, и всего прочего. Напоминаю про технику безопасности: никаких петард, фейерверков и так далее по уровню взрыво- и пожароопасности. Одним словом, у нас культурное мероприятие, и всё, что выходит за его рамки — не в мою смену. Договорились? В салоне длинного автобуса стоял оживлённый гул, и, признаться, своего классного руководителя практически все дети слушали вполуха. Все беспрерывно переговаривались между собой, перешёптывались и смеялись, будучи не в силах сдерживать весь этот вихрь эмоций, в котором они оказались. У каждого, кто находился сейчас в этом автобусе всё в груди невольно замирало, пусть девятиклассники и старались держаться невозмутимо — все они были как никогда взволнованы: начинался их первый выпускной. — Всё будет исполнено в лучшем виде! — на призыв Пушкина с особым энтузиазмом откликнулся Фёдор Долохов, двусмысленно усмехнувшись. — Я надеюсь, — фыркнул классный руководитель в микрофон. — Так, ну и напоминаю, что номер нашего автобуса — N xxx NN, водителя зовут Константином Николаевичем. У всех есть мой номер телефона? Если вдруг что-то всё-таки случится, вы потеряетесь где-нибудь, отстанете или ещё что-нибудь — звоните мне, я всегда на связи. Есть вопросы? — А можно будет потом погулять? — помахала вытянутой рукой литератору, привлекая его внимание, Оля Ларина. — Если ваши родители не против — я не могу запрещать, — пожал плечами Пушкин. — Но, пожалуйста, если вдруг куда-то будете уходить с самого выпускного — предупреждайте меня! Все всё поняли? — Да! — прозвучало единогласно. — В таком случае, приятно вам провести время! — улыбнулся учитель своим ученикам. — Вы молодцы и заслужили праздник, так что веселитесь! В конце салона сосредоточилось особенно бурно реализовывающееся возбуждение в лицах Долохова, Курагиных, Печорина и компании, собравшейся вокруг них. — Федь, да не торопись так, успеем! — сквозь улыбку шикнул Печорин, многозначительно посмотрев на Долохова и задержав его руку, потянувшуюся в рюкзак за бутылкой Гаража. — У нас будет нормальное застолье, а не вот эти судорожные попытки прибухнуть в трясущемся автобусе. — Ой, не нуди, — Долохов закатил глаза, но бутылку убрал. — Ты вообще в нашем коллективе только год, так что… — Во-первых, какая нахуй разница? — Гриша не обиделся, но глаза демонстративно закатил. — Во-вторых, я прошёл такую же девятилетнюю каторгу, имею полное право. — Мальчики, завязывайте, а! — цокнула языком Наташа, выглянувшая из-за впереди стоящего кресла. — Стоите друг друга: обоим лишь бы докопаться снихуя до кого-нибудь. — Золотые слова, — Элен, сложив руки на груди, скептически окинула взглядом притихших друзей, а затем посмотрела на одноклассницу, улыбнувшись. — Наташ, присоединяйся к нам, тебя они почему-то лучше, чем меня слушаются. В ответ на это Ростова смущённо рассмеялась, приняв слова Элен за шутку, и вернулась к своей подруге — Оле Лариной. — И всё-таки понабрался ты этих замашек от Чацкого, пока в общаге с ним жил, — уже тише подметил Долохов. Автобус сделал резкий поворот, и Гриша, склонившийся к проходу, опасно пошатнулся. Выдержав небольшую паузу и, кажется, немного задумавшись, он нахмурился и ответил: — Не набрался. Мы не общаемся. Кажется, весь девятый класс готовился к своему выпускному долго, с совершенно особенным трепетом, присущим именно первому выпускному вечеру. Все юноши были в аккуратных костюмах, девушки же надели самые разнообразные платья: от строго облегающих и прямых до многочисленных шуршащих подъюбников. На их общем фоне выделялась разве что Дуня Раскольникова, выбравшая брючный костюм с пиджаком. — Ты так здорово выглядишь сегодня! В смысле ты всегда здорово выглядишь… — обратился к Дуне Митя Разумихин, наклонившись к проходу, но тут же смутился, побоявшись, что его слова прозвучат не так, как он хочет. — Тебе очень к лицу деловой стиль! Вот! В ответ на это девушка рассмеялась и кивнула другу. — Взаимно! Кстати, ещё раз спасибо за то, что помог собраться моему брату. — Да я бы и сам справился, — фыркнул Родя, обернувшись на голос сестры, которая в ответ на это лишь весело прищурилась. — Не знаю, не знаю. Но всё равно костюм Митя тебе очень крутой подогнал! — Собрались тут король и королева секондов, — по привычке закатил глаза Раскольников, но с нежностью посмотрел на новоявленную монархию. — Сочту за комплимент! — одновременно произнести Дуня и Митя, тут же рассмеявшись вслед за Родионом. Вся их компания была в сборе: ровно те же места, только по другую сторону от прохода, занимали Женя и Вова, всё время негромко переговаривавшиеся и изредка для профилактики шутливо пихающие друг друга локтями. В конце концов Ленскому стало жарко, и он снял свой винного цвета пиджак, оставшись только в светлых брюках и белой рубашке с замысловатым воротником. — Ты выглядишь, как жених, — смотря на Онегина, Владимир блаженно улыбнулся, невзначай поправив одной рукой немного съехавший галстук-бабочку на шее Жени. — Даже не мечтай, — Евгений едва заметно покраснел и укоризненно посмотрел на Ленского. — Выглядишь, как жених, и совершенно не умеешь принимать комплименты, — хмыкнул Вова, как бы невзначай взявшись за локоть Жени и положив голову на чужое плечо. — Тогда… ты тоже выглядишь, как жених, — с неясной интонацией произнёс Онегин, нервно поправляя полу серого пиджака. — Это был комплимент или попытка оскорбления? — засмеялся Владимир, подняв голову и переведя взгляд на профиль Жени. — Один — один. — Что? — Ты тоже не умеешь принимать комплименты. Пока Онегин с Ленским с непониманием разглядывали друг друга, отчаянно сдерживая смех, через кресло перегнулась Дуня и улыбнулась, обратившись к ним: — Мальчики, скажу проще: вы оба не умеете их делать.

***

После фотосессии на фоне Невы, которую настойчивый Пушкин, не принимающий возражений, устроил своим подопечным, все они дружно перебрались на прогулочный катер. — Митя, Родя, идите скорее сюда! — взбудораженный Ленский, в принципе всегда бывший подвижным и бойким, двигался даже больше обычного, привлекая к себе ещё больше внимания. — Мы тут места классные заняли! На «классных местах» уже вальяжно расселся Женя, с деловым видом закинувший руки на спинки сидений, и, чуть прищурившись, улыбался друзьям. Для Онегина такие бурные скопления людей далеко не были чем-то новым и необычным: он успел насмотреться на такое во время званых ужинов, всяческих конференций и съездов по работе отца — главы международной строительной компании, — отличие состояло лишь в том, что там присутствовали серьёзные, сдержанные и, главное, взрослые дяди и тёти, а тут собралась толпа подростков с бушующими гормонами. Родя же, в отличие от Ленского, который, казалось, весь, до последней своей кудряшки, светился от наполняющих его эмоций, чувствовал себя в определённой степени некомфортно в таком скоплении людей. Впрочем, поскольку рядом с ним всегда были Митя, Дуня, Вова и Женя, Раскольникову всё-таки было спокойно и даже весело. Вскоре друзья расселись, а Разумихин тут же завернул Родю в плед (потому что «ты и так простужаешься из-за каждого ветерка, а тут река!»), и катер тронулся. — Холодно, блин, — спустя уже пару минут восторженных возгласов, Вова Ленский нахохлился, как воробушек: замёрз. — Чего ты там бурчишь? — откликнулся Женя, отвлекаясь от созерцания набережной, застроенной доходными домами пару веков назад. — Холодно мне, — повторил Ленский, смотря на Онегина щенячьими глазами. — Можно? — он мотнул головой в сторону плеча Жени и придвинулся чуть ближе, почти прижимаясь. — Не можно, — отрезал, не задумываясь, Евгений. Тут он нахмурился. Строгость и даже почти холодность по отношению к Вове — что это? Не более, чем привычка. Старая, плохая привычка. Но в один день, стоя рядом с этим солнечным мальчиком Женя уже решил меняться раз и навсегда, а значит, никаких поблажек пережиткам прошлого он делать не станет. Сколько бы времени и усилий для этого ни потребовалось ‐ Онегин не отступит от своего. Юноша кивнул сам себе, вновь перевёл взгляд на Ленского и тепло улыбнулся ему. — Глупый вопрос, — Женя приобнял Вову одной рукой, прижимая к себе и пряча от ветра. — Конечно, можно. Прогулочный катер растворился во тьме под мостом, и никто не увидел того, как один юноша мягко поцеловал другого в щёку. — Мальчики, скажите «сы-ыр»! — вдруг как из-под земли перед вздрогнувшими от неожиданности друзьями возникла Оля Ларина с телефоном в руках. Родя натужно улыбнулся, остальные же сделали это чуть искренне, всё ещё приходя в себя после такого неожиданного появления новоявленной папарацци. Вслед за Олей рядом с компанией нарисовалась и её вечная спутница и подруга — Наташа Ростова, — подкравшаяся сзади и остроумно подставившая «рожки» Онегину и Раскольникову, у которых на снимке выходили самые постные лица. Стараясь сдерживать смех, Оля сделала пару кадров, показала одноклассникам большой палец, поднятый вверх и исчезла также быстро, как и появилась, убежав снимать остальных. — Так, не устраивайте мне тут «Титаник»! — раздался возглас Александра Сергеевича, который всё это время, пока дети расслаблялись и веселились, нервно бегал туда-сюда по палубе, кажется, стараясь быть одновременно везде и со всеми и в случае чего предотвращать нежелательные чэ-пэ. Классный руководитель оттащил, как нашкодивших неразумных котят, от края помостка Пьера и Андрея, мирно стоявших и беседовавших, оперившись на ограждения, и совершенно не подозревавших, что их жизни угрожает опасность трагического потопления. — Оля, Наташа, вы тоже тут особо не бегайте! — подошёл к девушкам уже подуставший Пушкин. — А что страшного-то? — беззлобно поинтересовалась младшая Ларина, улыбнувшись. — Лодку нашу расшатаете, — Александр Сергеевич усмехнулся и махнул рукой. Говорили же ему Есенин с Маяковским, чтобы не перестарался тут от волнения. Женя тем временем напряжённо всматривался в экран своего смартфона, раздосадованно цыкнул и перевёл взгляд на Вову и Дуню, покачав головой. Вся их троица сейчас выглядела на удивление беспокойно для выпускного. Родя посмотрел на них через плечо и, поняв их настроение, нахмурился, впрочем, тут же вернувшись к Мите и приняв своё прежнее расслабленное выражение лица. Северная столица торжественно открывалась перед выпускниками, и, казалось, каждый дом, каждая улица и каждый переулок вдруг стал для них своим, знакомым и родным. В такие минуты почему-то особенно сильно и значимо ощущалось единение с родным городом. У всех девятиклассников вдруг возникло острое ощущение того, что их Петербург гордится ими. Над каналом, по которому они проплывали, кружились, громко крича, чайки, и сейчас даже их истошные вопли ощущались гимнами свободы и победы (в первую очередь над общим государственным экзаменом, пожалуй). И небо было в это мгновение каким-то парадным, особенно высоким, ясным, а кучевые облака стояли над Невой настоящими дворцами, ничуть не проигрывавшими тем, что были внизу. Разумихин сидел около бортика, подперев подбородок рукой, и, погружаясь всё дальше в собственные мысли, смотрел во тьму речных вод. Под ясным небом, под весёлыми криками птиц, под величественными набережными, под шумным торжестом на катере таилась иссиня-чёрная, холодная вода. Знает ли эта пышная часть жизни об этой безнадёжной пропасти? Едва ли. Митя Разумихин же, казалось, находился где-то между. — У тебя всё хорошо? — Родя осторожно тронул плечо юноши. — Выглядишь немного подавленным, я переживаю. Скользнув рукой по локтю юноши, Родион несмело сжал чужую ладонь в своей под пледом, так, чтобы никто не заметил. Разумихин посмотрел на Раскольникова и мягко улыбнулся тому. Он знал, что Родион всячески старается заботиться о нём, пусть и только учится это делать, он не будет выпытывать из него все подробности, он знал, что Родя не будет ни на чём настаивать, а лучше подождёт, пока Митя сам не захочет поговорить о том, что его тревожит. А Митя сам толком не знал, захочет ли вообще. — Всё как обычно, дома мелкие неурядицы, не заморачивайся, — положив тёплую ладонь на плечо Раскольникова, Разумихин ободряюще улыбнулся. Не то, что врать, даже не договаривать что-то ему никогда не нравилось. — Как скажешь, — Родион склонил голову, всматриваясь в глаза юноши. — Но, если что, я всегда рядом. Помнишь? Митя улыбнулся действительно искренне, зажмурившись на солнце, и чуть приобнял Родю за плечо. Ветер трепыхался в их спутанных волосах. Разумихину почему-то всегда становилось немного грустно там, где всем весело.

***

Следующим и, собственно, финальным пунктом остановки празднования их выпускного был небольшой ресторанчик, арендованный на весь вечер девятиклассниками, которые решили раз кутить, так кутить по полной. Приятный, чуть приглушённый тёплый свет ламп вкупе с мягкими диванчиками создавал необычайно уютную атмосферу, которой почти моментально прониклись абсолютно все выпускники. Разместившись вокруг большого, сдвинутого из нескольких, стола, девятиклассники принялись на еду почти тут же, не слушая Пушкина, которому отчего-то хотелось, чтобы всё было чрезвычайно торжественно. Аргументируя тем, что классный руководитель и так уже утомил их с бесконечным фотографированием на фоне Невы, дети всё-таки отвоевали своё застолье без обязательных для каждого неловких тостов и поздравлений. Сошлись на том, что высказался только Александр Сергеевич; поднявшись со своего места с бокалом (несомненно, лимонада), он обвёл взглядом своих подопечных, улыбнувшись, дождался внимательной тишины и начал: — Так и быть, я не стану затягивать со своими поздравлениями, сам понимаю, что вам хочется повеселиться, в конце-концов, у нас тут не похороны… — Разве что нашей нервной системы после экзаменов, — шепнул Вова на ухо Жени, так, чтобы услышал только он, а фыркнула в итоге вся их половина стола. — Я просто хотел сказать, что в самом деле очень горжусь вами. Без преувеличений, все вы уникальные личности, и каждый из вас талантлив в чём-то своём, и это отлично! Я очень счастлив тому, какой замечательный класс мне достался. Да, конечно, не без огрехов (Пушкин как бы невзначай посмотрел на Долохова, который не так давно на спор выпрыгнул из окна кабинета географии, слава богу, находящегося на первом этаже), но вы юны и безрассудны, это простительно, без этого, к сожалению или к счастью, никак. Вы все сдали экзамены, но это должен быть отдельный тост… Одним словом, хочется пожелать вам заниматься тем, что вам действительно нравится, приходится по душе, и никогда не изменять себе. Я верю, что за всех вас ждёт большое будущее, которое, поверьте мне, не ограничивается известностью или деньгами. Вы все будете счастливы, главное — оставайтесь собой. Ну, и, собственно, вернёмся к тому, с чего начали; за окончание девятого класса! Ура! — Ура-а! — смеясь, подхватили одноклассники, синхронно поднимаясь со своих мест. Зал ресторана наполнился весёлым звоном бокалов (наполненных, несомненно, лимонадом), смехом и счастьем. Да, все уже почти даже не девятиклассники были ничуть не меньше Пушкина рады тому, что именно он их классный руководитель. С едой практически все разделались быстро, и уже через полчаса одноклассники просто болтали друг с другом, шутя и смеясь. Отчаянный Федя Долохов умудрялся разливать алкоголь прямо из-под стола, а потому весь девятый класс был особенно весёлым. — Девочки, пиздец, — допив залпом содержимое бокала (в котором был уже, наверное, не лимонад) и тяжело опустив его на стол, провозгласила Дуня Раскольникова, смотря в экран телефона. — Что случилось? — к ней тут же подлетел Вова, облокачиваясь на край стула и заглядывая в смартфон через плечо девушки. К ним вальяжно подошёл и Онегин, скользнувший ладонью вниз по плечу Ленского. — Резы ОГЭ по английскому пришли, — сглотнув, девушка посмотрела широко распахнутыми глазами на своих друзей, окруживших её. — О, значит, мне тоже! — в отличие от не на шутку взволнованной Дуни, Женя, потянувшийся за своим айфоном, выглядел на удивление весёлым. Среди девятиклассников резервными датами написания экзаменов воспользовались только двое: как раз Раскольникова и Онегин, которые сдавали два иностранных языка. Соответственно, результаты по второму — английскому — им и пришли позже всех. — Не волнуйся так, — участливо посмотрев на подругу, осторожно коснулась её не на шутку дрожащей руки Маша Болконская. — Ты ведь отлично знаешь английский, значит, и написала всё хорошо. Выдохни, Дуня, от того, что ты сейчас разнервничаешься, ничего не изменится. Не мучай себя! — Спасибо, — слабо улыбнувшись, Раскольникова кивнула девушке. — Только открой результаты ты, пожалуйста… Марья усмехнулась и кивнула подруге, принимая телефон из её рук. — Так, Женя, Маша, объявляйте результаты на счёт три! — вдруг снова встрепенулся Ленский. — Я считаю… — Вова, у меня и так сейчас остаток нервных клеток отвалится, ещё и ты тут! — шикнула на друга и отмахнулась, закатив глаза, Дуня. — Раз! — решив, что подруга шутит, Вова продолжил. — Два! Три! — Восемьдесят восемь, — хладнокровно объявил Онегин, довольно хмыкая. — Девяносто два! — почти вскрикнула Болконская, обрадовавшаяся, кажется, больше Дуни, которая только облегчённо выдохнула, стекая по спинке стула. — Поздравляю! — не менее счастливый, чем Маша, Вова умудрился одновременно обнять и Женю, и полуживую Дуню. Теперь все экзамены точно были позади. Андрей Болконский улыбнулся и оторвал взгляд от этой компании, бурно обсуждавшей теперь результаты ОГЭ. Ему всегда почему-то так нравились эти неразлучные друзья, пусть иногда их выходки и были совершенно невыносимыми. Впрочем, мыслями он был сейчас далёк от этого. — Ну, живём один раз, — не совсем уверенно сказал Пьер, осторожно толкая тут же нахмурившегося товарища в бок. — Пригласи ты её на этот медляк, не бойся… — Не могу, — в, кажется, сотый раз за вечер, произнёс Болконский. — Андрей! — сколько бы Безухов ни пытался быть твёрже, давить на друга у него никогда не получалось. — Не могу и всё, — отрезал он. Глубоко вздохнув, Пьер поправил свои круглые очки, постоянно спадавшие с переносицы. На минуту между ними воцарилось молчание, в то время, как за их спинами громко играла бодрая музыка, слышался топот танцующих ног и смех. Безухов вновь обратился к Андрею, почти теряя надежду вразумить друга, который хоть всегда и был и по жизни, и в вопросах отношений на редкость решительным, перед Наташей робел, как пятиклассник. — Слушай, лучше попробовать и пожалеть, чем сожалеть, что не попробовал. Болконский оторвался от напряжённого созерцания полупустой тарелки перед собой и даже будто бы вздрогнул, переведя взгляд распахнувшихся глаз на Пьера. — Думаешь? — Знаю. Кивнув то ли другу, то ли самому себе, Андрей резко поднялся со своего места и быстрыми, широкими шагами направился к румяной и весёлой Наташе, как раз сошедшей с танцпола, чтобы отдышаться и попить. Кажется, Пьер Безухов, почему-то немного грустно улыбнувшись, пробормотал вслед удаляющемуся другу что-то вроде «расслабься и будь естественнее», но в любом случае, Болконский уже не услышал бы этого. Словно вдруг исчезнув для всех остальных в этом смешении громкой музыки, смеха и стоящего гула разговоров, Пьер делал последнее, что ему оставалось: со стороны наблюдать за тем, как его лучший друг, чуть смущаясь, но не подавая виду, приглашал Наташу на её первый медленный танец, как она взволнованно засмеялась и радостно кивнула просиявшему Андрею, как они оба, взявшись под руки, направляются к танцполу, где уже играет спокойная мелодия. Смотреть на них ‐ всё, что оставалось Пьеру. Разумеется, не только Андрей предпринимал попытки пригласить кого-то на медленный танец, и не только Пьер печально сидел вдалеке от всеобщего движения. Чуть поодаль, в самом тёмном и пустынном углу ресторана сидела Таня Ларина, не любившая большие шумные компании и громкую музыку, однако пришедшая на выпускной, так как свой класс оболтусов она всё-таки трепетно любила. Повеселившись со своими подругами и Ленским, она кивнула им, сделав знак, и отдалилась в место побезлюднее, чтобы немного отдохнуть и набраться сил для последующих социальных активностей. Отдыхалось ей, к слову, отлично и в одиночестве. В одиночестве и без подвыпившего Анатоля Курагина. — Почему одна? — хохотнув, вдруг нарисовался он на диванчике рядом, самодовольно положив руку на спинку. Татьяна неуютно поёжилась и чуть напряглась, выпрямляя спину. — Ты ошибся диваном, твоя компания там, — сдержанно кивнула девушка в сторону Фёдора и Григория, которые в это время заинтересованно поглядывали на них, перешёптываясь и посмеиваясь. — Ничего я не ошибся… Ну, не волнуйся так. Пойдём лучше потанцуем, а то, вижу, скучаешь тут совсем одна, — подмигнув Лариной, парень как бы невзначай переложил руку со спинки дивана на её плечо. — Нет, спасибо, я не хочу, — стараясь не закатывать глаза (уж слишком хорошо она знала выходки этой компашки, когда в их руках оказывается алкоголь), отчеканила девушка. — Да я же знаю, что хочешь! — приблизившись к Тане, Курагин второй рукой взялся за её предплечье, вставая и утягивая её за собой. — Убери от неё руки, — вдруг раздался холодный, серьёзный голос за спиной Анатоля. — Ты всё слышал, она сказала «нет». Вот и отвали. На плечо Курагина легла тяжёлая ладонь. Он обернулся и столкнулся с абсолютно ледяными глазами Онегина. — Но… — уже было хотел возразить он что-то, как Женя его перебил. — «Нет» значит «нет». Съеби. — А кто это тут разгеройствовался! — рядом с ними тут же возник Долохов, сложивший руки на груди и нехорошо ухмыльнувшийся. — Сам Евгений Онегин! Жень, а чего это ты вдруг в рыцаря-то поиграть решил? Сам ведь таким же был, ничуть не лучше, даже, может быть, и хуже. Два юноши буравили друг друга взглядами, один — насмешливо-презрительным, другой — просто злым и серьёзным. — Ключевое слово — «был». Был да сплыл, Федь, люди меняются, и вам пора бы. Не дожидаясь ответа, Онегин отвернулся от Долохова, который уже готов высказать Евгению всё, что он о нём думает, и Печорина, внимательно наблюдавшего, прищурившись, и не проронившего ни слова. Женя протянул открытую ладонь Тане и тепло улыбнулся ей — лёд в его глазах моментально растаял. Девушка кивнула ему, беря за руку, и наконец-то вышла из этого тёмного угла, облегчённо выдыхая. — Спасибо тебе, Жень, — убрав выпавшую прядь за ухо, она улыбнулась однокласснику, который только хмыкнул с улыбкой в ответ, мол «а как же иначе». Отчасти Женя правда чувствовал некоторую вину перед этой чудесной девушкой: когда-то он действительно был, возможно, слишком холоден с ней, однако едва ли это было его главным двигателем: юноша просто наконец-то делал то, что действительно считал правильным. Пока все остальные из компании Жени тусовались на танцполе, а Родя с Митей вообще куда-то пропали, Онегин успел отлично поговорить с Таней, усадив её рядом, обсудить с ней и прошедшие экзамены, и планы на лето, и литературу. Впрочем, совсем скоро к Татьяне подлетела её смеющаяся сестра и увлекла за собой к остальным девушкам. Обернувшись, старшая Ларина ещё раз благодарно улыбнулась Жене, который тут же искренне улыбнулся ей в ответ и помахал рукой. Буквально через секунду около Евгения оказался весёлый и румяный Ленский, и ещё через секунду всё напряжение, созданное сценой с Курагиным, почти полностью улетучилось, уступив выпускному. Тут же включили на их маленькой дискотеке и Queen, а отказываться от такого предложения потанцевать (тем более от Вовы) для Жени было бы невероятным кощунством, а потому скоро и он оказался посреди этого вихря музыки, эмоций и движения. — Вот вы все веселитесь, а мне завтра ещё ЕГЭ проверять! — сетовал Александр Сергеевич уже раз пятый, не особо запоминая, кому именно, а потому сердобольный Пьер с вздохом выслушивал тираду своего классного руководителя уже во второй раз. — Девочки, предлагаю пить каждый раз, когда Пушкин будет жаловаться на свою тяжёлую учительскую участь, — фыркнула Оля Ларина, тряхнув золотыми волосами, завитыми в аккуратные, но уже немного растрепавшиеся локоны. — Мы будем в ничто к концу выпускного, так что не стоит, — засмеялась в ответ Элен, пригубив, кажется, шампанское. — Вот вы веселитесь тут, — рядом с девушками тут же материализовался Пушкин. — Вспомнишь… — А мне завтра ещё ЕГЭ проверять! — Вот и оно, — закончила Курагина, которую перебил классный руководитель, не дав озвучить известную присказку полностью. — А правда, что бывают примеры в сочинениях из фильмов и сериалов? — оживилась Оля. — Ещё как бывают! — фыркнул Александр Сергеевич, с деловым видом облокачиваясь о спинку стула. — Помню, как в прошлом году разбирал пример из «Игры престолов», а в позапрошлом — вообще из «Наруто» — Тогда сто баллов у нас в кармане! — рассмеялась Оля. — Но вы там не обольщайтесь, — улыбнулся своей ученице Пушкин, от которого чуть заметно всё же пахло вином, встал и пошёл дальше рассказывать всем подряд о том, что ему «ещё завтра ЕГЭ проверять».

***

Белые ночи царили над Санкт-Петербургом: небо застыло в этой тёплой голубоватой дымке вперемешку с редкими облачками. Впрочем, ветер был по-петербуржски холоден и даже пробирал бы до костей, если бы не был таким лёгким и осторожным, как сейчас. Облокотившись на перила мостика, перекинутого через канал, куда-то в туманную даль смотрел юноша, думая о чём-то своём, далёком и от последних лучей заходящего солнца, и от отдалённых звуков шумного веселья выпускного. — Мить, а ты чего ушёл? — к нему внезапно подлетела разгорячённая танцами и шампанским Дуня Раскольникова. Девушка встала рядом, прижавшись плечом к плечу Разумихина, и зябко поёжилась: она не взяла с собой ничего тёплого и даже пиджак скинула где-то в ресторане, поэтому сейчас оставалась в одной объёмной светлой футболке, заправленной в брюки. Заглянув в лицо друга и встретившись с его потухшими серыми глазами, она напряглась. Дмитрий же в ответ на это только тихо хмыкнул, грустно улыбнувшись. — Хей, что случилось? — девушка вновь попыталась заглянуть в глаза Разумихину, но тот поспешно отвёл взгляд. — Ну, чего ты отворачиваешься? — Не заморачивайся, Дунь, правда, не стоит! Всё в порядке. Так только, временные трудности, — врать, что всё «в полном порядке» Дмитрий не решился, зная, что девушка и так видит его насквозь. — Знаю я, блин, ваши временные трудности! — выдохнула Дуня, рассматривая тёмную воду канала. — Помнишь, ты всегда можешь доверять мне, а я всегда готова помочь. Если хочешь выговориться — я рядом. — Дома опять беда, — Митя шумно вздохнул, крутя в пальцах смятую обёртку от жвачки, — отец пьёт уже который день, когда домой не возвращается — слава богу… а когда вернётся, то всё: начинает буянить, мелкие все мои сёстры попрячутся по углам, кто за диван залезет, кто под кровать, а этот на маму кидается с кулаками. Понимаешь, вот я здесь, а что у них там сейчас дома происходит? Мне страшно и тревожно. Когда я там — ещё могу вступиться, хотя сам уже получал не один раз. Спасибо, что хоть увернуться успел, синяк не под глазом, а на плече. Но это ничего, зато от матери его оттащил! Да и разрываюсь я сейчас: с одной стороны нужно срочно где-то подработку искать, чтобы семья не голодала (зарплата медсестры мизерная, ты понимаешь, на семью из пятерых человек не хватит), а с другой страшно оставлять их дома наедине с отцом… Кто знает, что он ещё выкинет? А обращаться в полицию бесполезно, я пытался, говорят, мол «когда что-то реально серьёзное случится — обращайтесь». Блять, — выдохнул, не выдержав, Разумихин и выругался, сжимая в кулаке фантик. Он весь поник и угас, прямо как свеча, которая в один момент неизбежно догорает. Вот и Митя Разумихин догорел. Или выгорел. Весь девятый класс, весь преподавательский состав, вообще все люди вплоть до кассирши из пятёрочки, знавшие Дмитрия, в один голос могли бы сказать — Солнце. Всегда готовый поддержать, вступиться за обиженных и слабых, помочь, приложив все свои силы и даже больше, — на всё это способен Разумихин. Наверное, из этого и состоит его жизнь? Митя помог, кажется, всем, с кем общался хоть пару минут — советом, словом или делом. Всем рядом с ним становилось тепло, уютно и спокойно, все знали, что Митя не осудит, не обругает, не посмеётся, не пошутит обидную шутку. Митя хороший и добрый. Но Митя не бесконечный. — Спасибо, что выслушала, — Разумихин тепло посмотрел в тёмные глаза посерьёзневшей подруги. — Мне правда стало намного легче. Держать это в себе… Я, признаться, устал. Вроде бы юноша хотел сказать что-то ещё, но Дуня не выдержала, пылко бормоча что-то, что мог слышать только Разумихин, обняла его, прижимая к себе. Больше всего на свете, кажется, ей сейчас хотелось, чтобы у её лучшего друга и его семьи наконец-то всё было хорошо. Невыносимо было понимать, что она едва ли может на это повлиять. — Ну, ну, — поглаживая подругу по шелковистым волосам, доходившим до плеч, Митя искренне улыбнулся, закрывая глаза. — Ты-то чего… Мы справимся, честное слово, всё будет хорошо! Я это тебе честно говорю, от всего сердца. — Правда? — Раскольникова подняла голову и прямо посмотрела в глаза Разумихина. Нет, Митя Разумихин не свеча. Он лампочка, которая сможет светиться только благодаря электрическим импульсам — его друзьям. — Честное пионерское. Простояв так, не двигаясь, ещё несколько секунд, они одновременно тихо, искренне засмеялись. Тихий ветер путался в их волосах. — А у тебя как? — деликатно сделав шаг назад от девушки, Митя облокотился спиной о всё те же перила. — В каком плане? — вопросом на вопрос ответила заметно стушевавшаяся Дуня, отводя взгляд. — Откровенничать, так откровенничать всем! Ты понимаешь, о чём я. И я прекрасно знаю, что тебе так же невыносимо тяжело держать это в себе. Поняв, что Разумихин знает её наизусть и отнекиваться не получится (да не то, чтобы и хочется, Митя-то снова прав), девушка фыркнула и слабо улыбнулась, посмотрев вдаль. — Всё по-прежнему. Я всё также до смерти влюблена в ту, которая не сможет испытать этих чувств в ответ. — Неужели всё правда настолько безнадёжно? — вскинув брови, юноша участливо смотрел на подругу, печально кивнувшую в ответ на этот вопрос. — Я не хочу делать первые шаги. Вернее, не так! Хочу, но боюсь. И даже не так… блять, — Дуня была взволнованна и запиналась: она очень редко кому-то так смело выворачивала душу наизнанку. — Я знаю, что первые шаги делать вовсе не нужно. Мы подруги, и я счастлива уже этому, в самом деле, она чудесная девушка, самая понимающая, искренняя и душевная, но она никогда не будет моей девушкой, понимаешь? Я знаю, какая она добрая, я знаю, что если возьму и прямо признаюсь ей, мол, так и так, я бесконечно влюблена в тебя уже чёрт знает сколько времени, она побоится сделать мне больно, разбить мне сердце… Честное слово, я меньше всего на свете хочу заставлять её чувствовать вину из-за моих чувств. Это всё ничего, это пройдёт… Я уверена! Почти уверена. — Знаешь, не хочу внушать тебе надежд, которые могут оказаться ложными, но я бы не сказал, что она абсолютно равнодушна к тебе, как девушке. Сама знаешь, со стороны это на каком-то совершенно особенном уровне чувствуется, — Митя улыбнулся, погладив по плечу подругу. — Пойми её тоже: она росла в строгой семье традиций, и даже если ей хоть чуть-чуть нравятся девушки, ей ужасно тяжело принять это, она будет до последнего убегать и прятаться от этой мысли. Возможно, она запуталась в своих чувствах. Точно также, как и ты. Девушка тепло улыбнулась и запрокинула голову. — Смотри, луна, — она подняла руку, указывая на острый полумесяц, зависший в этой голубой дымке. Митя посмотрел наверх, кивнул. Они помолчали ещё немного. — Всё ведь будет хорошо, верно? — Обязательно, — Разумихин перевёл взгляд с луны на девушку и улыбнулся, поймав себя на мысли, что они в действительности очень похожи. — Знаешь, Дунь, я на самом деле так восхищаюсь тобой. Ты каждый день живёшь, как последний, стараешься ухватиться за каждое мгновение, воспоминание, чувство, беспрерывно стремишься вперёд, без страха и без сожалений. Ты потрясающая. Но всё-таки, пожалуйста, не забывай и о себе тоже? Ты заботишься о стольких людях, отдаёшь всю себя им, но не оставляешь хоть капельку этой любви для самой себя. — Вообще мы нашли друг друга, — рассмеялась девушка, смотря на улыбающегося Разумихина. — Два идиота, которые позаботились обо всех, кроме себя! Ты прав, с этим нужно бороться. — Будем бороться вместе? — Митя протянул подруге руку — Будем бороться вместе, — твёрдо кивнула Дуня, сжимая тёплую ладонь друга. — Но, напоминаю, ты правда когда угодно можешь обращаться ко мне за помощью! Я серьёзно, я всегда готов помочь! — вновь горячо заговорил Разумихин. В ответ на эти слова девушка фыркнула и одним ловким движением руки достала из кармана брюк карту из настольной игры «Uno» — перевод хода, — протягивая её Мите. Юноша перевёл недоуменный взгляд с карты на подругу и обратно, а затем, всё поняв, расхохотался. — Не задавай вопросов! Секрет фирмы, — подмигнув, Дуня невзначай положила карту в нагрудный кармашек пиджака Разумихина. — У Раскольниковых это семейное, да? — Что именно? — Носить с собой чёрт знает что! Родя однажды не понятно, зачем и откуда топор приволок… — Сплетничаете тут вдвоём, значит, — прервал Митю Женя Онегин, появившийся, будто из-под земли, и хитро улыбавшийся. — А нас не позвали. Слова Евгения потонули в оглушающем хлопке, а через мгновение казалось, что и сам Женя растворился в ворохе блестящих конфетти. — С Днём рождения! — крикнул Вова, с хлопушкой выпрыгнувший из-за спины Онегина. Митя стоял, обсыпанный шуршащим конфетти и широко распахнутыми глазами смотрел на своих друзей. Наконец, он выпал из оцепенения и от всей души рассмеялся. — Вот же вы чертята! И напугать, и поздравить успели, — Разумихин тут же сгрёб в объятия и Дуню, и Вову, и Женю. — Спасибо вам большое, я, честно признаться, в один момент подумал, что вы вовсе забыли… Но, конечно, это ерунда! Как вы могли забыть, — бормотал Митя, зажмуриваясь, только бы брызги невольных слезинок не вырвались из глаз. — Ты подожди, это не всё, — фыркнул Женя, отходя и, точно шпрехшталмейстер указал рукой в сторону угла здания. Митя проследовал восторженным взглядом по указанному Онегиным направлению и невольно открыл рот от удивления и восхищения: из-за угла дома торжественно выходил Родя, которого, впрочем, было едва видно за громадной коробкой, которую он так бережно нёс. Рассмеявшись, Разумихин бросился ему навстречу, порываясь забрать тяжёлую ношу. — Так, так, ты собственный подарок-то у меня раньше времени не отбирай, тебе его ещё вручить надо! — фыркнул Родион, высовываясь из-за коробки. — Не боись, себе не присвою. — Ребят, вы… — восторженно начал Митя, искрящимися глазами осматривая своих друзей, стоявших вокруг. — Не перебивай, сейчас наша очередь! — улыбнулась Дуня и демонстративно откашлялась. — Дорогой наш Митя… — Расти большой, не будь лапшой! — не выдержал этого неловкого официоза Вова и вновь бросился обнимать Разумихина. — Короче, — закатив глаза, Раскольникова рассмеялась. — С днём рождения тебя! Мы все очень счастливы тому, что ты наш друг, мы все очень гордимся тобой и очень любим. Ты замечательный человек, Митя, поэтому спасибо тебе большое за то, что освещаешь наш мир своей солнечной добротой, но нам всем очень хотелось бы, чтобы не только мы были в любви и внимании, но и главное Солнце тоже… Вот, и мы очень надеемся, что тебе понравится наш подарок. — Ребята… — Разумихин уже посреди этой сбивчивой, но самой искренней речи Дунечки всё-таки не выдержал и прослезился. — Я вас так люблю! Спасибо вам огромное! — Ну, открывай скорее! — нетерпеливо улыбнулся Женя. Митя кивнул ему и поспешно забрал увесистую коробку в пёстрой обёртке с блёстками у пыхтящего Родиона, который ничего тяжелее пары тетрадей носить не привык. Осторожно опустив её на брусчатку, Разумихин бережно снял бант, затем обёрточную бумагу и чуть не пискнул от щенячьего восторга, охватившего его, как только он увидел рисунок на коробке. Обернувшись на друзей, осмотрев их не верящим взглядом и получив одобрительные кивки, Митя наконец-то открыл коробку. Уже через мгновение в его руках оказалась новенькая, пахнущая деревом и лаком, блестящая гитара. Сказать, что Разумихин потерял дар речи — ничего не сказать. — Ну как, — несмело уточнил Женя. — Нравится? — Невероятно! — выдохнул Митя, бережно проводя рукой по струнам, оглаживая гриф и скользя пальцами по серебристым ладам. — Как вы угадали? — только и смог выговорить он. — Ловкость рук и никакого мошенничества, — ухмыльнулась Дуня. — Мы месяца два за тобой наблюдали! — не выдержал Ленский, которого от эмоций распирало не меньше Разумихина. — Это вообще Родя придумал, ему спасибо! — Всем вам спасибо! — Дмитрий светился от счастья. — Моя старая гитара держалась на добром слове, она же раза в три старше меня… — Я так боялся, что доставка опоздает, — наконец, и Жене надоело сдерживать порыв нахлынувших эмоций. — Звонил им раз шесть за весь выпускной, так их достал, что они, кажется, вертолёт нам выслали, — гордо улыбался юноша. — Ну, это ничего, мы ради тебя хоть горы свернём! — заверила Разумихина, твёрдо кивая, Дуня. — Будь уверен, мы ни за что не забудем о тебе и твоём празднике. Наконец-то Мите Разумихину стало по-настоящему спокойно впервые за много дней. Позади девятый класс, экзамены и вся нервотрёпка, а впереди ещё два месяца лета, а, значит, что всё обязательно будет хорошо. Юноша почему-то был свято уверен в том, что всё правда наладится. Да и впрочем, как может быть иначе, когда рядом с ним его друзья, ставшие настоящей семьёй.