Хроника "10а"

— А я рассказывал, как в прошлом августе вернулся поздним мокрым вечером домой и обнаружил у себя на кровати больного Родьку? — залпом допивая шампанское из бокала и обводя всех собравшихся заинтересованным взглядом, спросил Митя. Вова от неожиданности выронил джойстик, а Женя, который был соперником Ленского в этой игре, резко развернулся в сторону Разумихина и недоуменно вздёрнул бровь. — Ты шутишь, — скорее утвердительно, чем вопросительно сказал он. — Ах, если бы, — Митя пожал плечами. Дуня тихонько хихикнула. Эту историю она знала не по наслышке и до сих пор находила её очень смешной. — Давай, герой-любовник, расскажи всем остальным, — поддев локтём, краснеющего брата, лукаво подбодрила его Дуня. — Это было в середине августа… — сбивчиво начал рассказывать Раскольников.

***

В середине августа в Петербург примчался какой-то арктический тайфун, снизив температуру всего до пятнадцати градусов, да к тому же привезя с собой целый табун дождевых облаков, которые плотным слоем засели над городом. Дождь не отступал уже несколько дней. Пытаясь не помереть со скуки, Родион первые два-три дня такой погодной аномалии засел за книги и учебные пособия. Увидев это, сестра несколько раз спросила, всё ли у него в порядке (чтобы Родя летом, да сел за учебники!), но получила привычное «отстань». Хорошо, что хоть не «иди нахрен» или лаконичное «отъебись». Иначе говоря, Родион скучал. Он, безусловно, иногда встречался с Митей, но чаще всего встречи эти были короткими и они расставались, когда дождь усиливался. Подцепить Разумихина на каникулах вообще-то была правда крайне непростая задача. То у того подработка, то с мелкими надо посидеть. Дима был из многодетной семьи, являясь при этом самым старшим ребёнком. У него было две маленькие сестры-близняшки, брат пятнадцати лет и ещё один брат — самый маленький из всех, который родился всего пару месяцев назад. Это добавило хлопот бедному Диме, и он почти всё своё время проводил за сменой подгузников, давая матери отдохнуть. Иногда (а если совсем честно — очень даже часто) Родя думал о том, что гордится своим парнем. Тот был действительно очень ответственным, добрым и чутким. Это было важно не только его маленьким сёстрам и братишкам, но и самому Раскольникову. Иногда ему было попросту необходимо, чтобы он знал, что в случае чего за него обязательно вступятся и обязательно защитят. *** Родя несколько дней не выходил на улицу дольше, чем чтобы выбросить мусор или сходить в магазин напротив дома. Из-за этого очень хотелось курить (пагубная привычка не давала покоя), но мама не работала из-за отпуска, а значит курить даже в форточку запрещалось. Уняв начинающийся из-за долгого отсутствия никотина зуд, Родя поднялся с кровати, на которой лежал до этого и без особой цели разглядывал потолок, пошёл в сторону кухни, попутно доставая из кармана пальто, висевшего в коридоре, помятую пачку сигарет. «Будь, что будет», — махнул рукой Родя. Всё-таки он не любил врать матери. На их маленькой, но уютной кухне был балкон, но сейчас там, совсем некстати, сидели мать с сестрой и пили чай, о чём-то тихо разговаривая. — О, наконец-то встал. Блины уже успели остыть, — Дуня кивнула в сторону плиты, — будешь? — Нет, спасибо, я не голоден, — Родя откинул свои тёмные волосы с лица и устало посмотрел на Дуню. — Как хочешь, — миролюбиво протянула сестра. — Я побежала, мам, мне в парикмахерскую. Родион хмыкнул, оглядев сестру. Её волосы уже успели отрасти ниже лопаток, а она не первую неделю причитала, что жить так больше не может и отрежет их под корень, в чём сам Родя сильно сомневался. Раскольников открыл дверцу балкона и с наслаждением вдохнул влажный воздух. Мелкие капли тут же облепили лицо, намочив и без того непослушные волосы, поэтому пришлось отвернуться в сторону квартиры, нажимая на кнопку старой зажигалки с логотипом «Барселоны» на корпусе. Огонёк слабо трепыхнулся и померк. Наконец, с пятого раза удалось прикурить, и Родя, расслабившись, втянул в лёгкие побольше дыма. «Как же, чёрт возьми, хорошо…» — Родя, милый, ты что, куришь? — вывел его из собственной эйфории взволнованный голос матери, которая уже успела закрыть дверь за дочерью и вернуться на лоджию. — А по-твоему на что это похоже? — понимая, что отпираться бессмысленно, устало ответил парень, вытаскивая сигарету изо рта. — Не сладости же я тут ем. — Оставь этот тон, когда разговариваешь с матерью! — Нормальный тон, — протянул Родион, отворачиваясь от собеседницы, явно не намереваясь продолжать этот разговор. — Родя, что с тобой случилось, ты заболел? — Бросьте, мама, всё в порядке. Просто я грёбаных пять дней без никотина, и у меня началась грёбанная ломка. Так понятно? — грозно прохрипел парень. — Родион Раскольников, ты что себе позволяешь? Никакой ругани в моём доме! — почти прокричала женщина. — Я же волнуюсь за тебя, — более миролюбиво продолжила она, — это всё из-за школы, да? Ты там связался не с той компанией, я обязательно переведу вас в другое место, если тебя там обижают. — У меня всё в порядке, — отчеканил юноша. — Не лезь, пожалуйста, в мои дела, — уже спокойнее прибавил он. Но мама, кажется, и не думала прекращать. — Это всё тот парень, Разумихин, — воскликнула она, — это его вина, это он на тебя плохо влияет! — Не смей сюда приплетать Митю, — покраснел Раскольников, — ты же знаешь его с семи лет! Он всегда был так вежлив с тобой, так заботлив. И неужели зря? — Вот его ты защищаешь, а на меня злишься, — грустно вздохнула женщина. — С меня, хватит, я так не могу, — не выдержив, бросил Родион, одним резким движением туша сигарету. — Родя, ты куда? Там же дождь, — взволнованно запричитала женщина. — Пойду прогуляюсь. Он с шумом пронёсся мимо матери, схватил свой телефон, накинул пальто и был таков, только входная дверь жалобно скрипнула. На улице Родя выкурил ещё две сигареты, но потом, выяснив, что в пачке их осталось всего три, решил на этом остановиться. На самом деле, спустя всего пять минут после того, как за ним захлопнулась подъездная дверь, он почувствовал жгучую вину за то, что разозлился на мать. Впрочем, разговоры о Разумихине действительно были его больной темой. Надо было что-то с этим делать. Да и в любом случае, мама ведь не виновата, в том, что её сын мало что рассказывает ей о своей жизни. «Она просто волнуется» — успокоил себя Раскольников, медленно идя по пустынной улице. Можно было конечно вернуться домой, но он боялся показаться слабым. Да и болезненное желание увидеться с Митей заглушало весь оставшийся у юноши здравый смысл. Он уверенно пошёл вперёд. Родя огляделся, он ушёл от дома уже довольно далеко. Был почти полдень, но ливень только усиливался. Родя ушёл из дома в старой толстовке, потёртых джинсах и своём любимом пальто, у которого, конечно же, не было никакого капюшона. Волосы из-за этого намокли слишком быстро. «Дерьмо» — подумал парень, продолжая идти в сторону автобусной остановки. Он нашёл в кармане немного денег, которых хватило бы всего на одну поездку — социалку он благополучно забыл, рисковать безбилетной ездой после последнего побега от контролёров не хотелось. Он уже решил, что поедет к Мите, если его не пустят в квартиру, то он хотя бы останется в подъезде, где не так холодно и мокро. Но до Мити без пересадки доехать не получится, поэтому остановившись на остановке, Родя вздохнул. Потом ещё больше часа идти пешком по трассе, с двух сторон которую обступает лес. Так себе прогулочка. Митя жил в старом районе с дешёвым жильём на окраине той части Питера, что протянулась вдоль Невы до самого порта. Там обычно жили люди «низжих и отчасти неблагополучных слоёв» — так их обычно называла вся относительно зажиточная прослойка населения города — в основном обычные рабочие, многодетные и приезжие семьи, маргиналы. Родя мог пойти туда по набережной, держась около реки, но тогда идти пришлось бы больше двух часов, так что лучше уж он прогуляется по обочине, чем будет идти через весь город. Приехал автобус, и Раскольников вздохнул, думая о том, почему же он просто не мог вернуться домой и извиниться. «Потому что ты дурак, да ещё и максималист. Дуня была права», — промелькнуло в его голове. За окном проносились серые улицы города, безликие горожане, одинокие загородные поля и леса. Родя вышел на одной из конечных остановок, оглядывая местность. Вперёд тянулась основная трасса, по которой ему сейчас и предстояло идти, автобус же ушёл влево, в сторону какого-то посёлка. Поплотнее закутавшись в пальто, Родя пошёл по мокрой обочине, иногда обходя лужи и чувствуя, как толстовка прилипает к груди. В районе, где жил Митя, он оказался позже, чем планировал: было около трёх дня. Вокруг было пусто, а за то время, что он брёл по дороге, поднялся ветер, а температура успела упасть ещё ниже. Родя часто останавливался, чтобы подуть на озябшие пальцы, но продолжал упорно идти вперёд. Пару раз звонила Дуня, но он не спешил брать трубку на такой погоде. Его сестра не была дурой и вообще сообразительностью отличалась, так что наверняка уже догадалась, куда направляется её брат. У двери подъезда Родион долго мялся, несколько раз прокручивая в голове «вступительную» речь и мысленно готовясь к худшему исходу событий. Набравшись храбрости, он, наконец, нажал номер квартиры Мити и стал ждать, пока ему ответят. — Да? — из-за старого динамика приятный женский голос звучал несколько искусственно. — Это Родион Раскольников, — мысленно проклиная и одновременно взывая ко всем знакомым богам, скороговоркой проговорил Раскольников, — я учусь с вашим сыном — Дмитрием, и, понимаете, тут произошла одна неприятная ситуация, — начал объяснять свою историю юноша. Женщина по ту сторону динамика молча слушала сбивчатую речь парня, не спеша его прерывать. — Вот, — неловко закончил Родион, надеясь на милосердие женщины. — Родя, — стало неуютно от такого ласкового к нему обращения, сказанного чужим человеком, — я конечно же впущу тебя, но мой муж сейчас дома, а он тебе совсем не обрадуется, — женщина шумно вздохнула, — тебе повезло, что сейчас он спит. Давай так: ты побудешь в комнате Димы, где, если что, вместе с ним и переночуешь, муж к ночи уйдёт, — она умолкла, ожидая ответа. — Хорошо, — радостно согласился парень. Щёлкнул домофон, пропуская Родиона внутрь. Он только сейчас понял, насколько замёрз и промок. Волосы и мокрая одежда неприятно липли к телу, а в ботинках ощущалась как минимум лужа. Он поднялся на третий этаж, где у раскрытой двери его уже ждала красивая в своей печали и кротости стройная женщина. У неё были такие же волосы, как и у старшего сына, пронзительные серо-голубые глаза, смотрящие устало и будто бы задающие вопрос: «Что я вам такого сделала?» Может быть, когда-то её глаза были яркого и насыщенного голубого цвета, но сейчас они будто выцвели и нарочно посерели. Её не красила худоба, даже волосы казались на ней какими-то жухлыми и некрасивыми. Может, это жизнь сотворила с ней это, но Родиону она напоминала старую книгу с бабушкиного чердака, когда-то кем-то очень любимую, но потом забытую насовсем. Женщина представилась Анной Павловной и ласково улыбнулась. Когда она улыбалась, её тонкие губы обнажали ряд некрасивых, неровных и явно не самых здоровых зубов. Волосы прямыми прядями падали на плечи и серое лицо, придавая ей сходство с тюремной узницей. Но Родиону сразу полюбился в ней совсем тонкий, ещё не успевший сгореть заживо, стержень её главных качеств: доброты и заботы. Она улыбалась гостю и, он почему-то сразу понял это, действительно была рада ему помочь. Раскольников не совсем понимал, как ему вести себя в этом доме, что говорить и как помогать. Ему были всё же чужды подобные места, где на кухне сушится бельё, в гостиной спят сразу трое, а спальня разделена на две маленькие комнатки тонкой перегородкой. В прихожей стояла и валялась обувь самых разных цветов и размеров. Со стороны кухни слышались приглушённые детские голоса, а в коридоре сидела и умывалась поджарая рыжая кошка. Родя знал её: Митя часто хвалился, как однажды спас этого зверька от колёс грузовика и сам её вырастил. Митя назвал кошку Лисой, и как бы это странно не звучало, но Лиса действительно была лисой — умной, хитрой и недоверчивой. Заприметив незнакомое лицо, она стремительно убежала в сторону кухни. Сняв верхнюю одежду, Родион неловко повёл плечами, пытаясь согреться. Анна Павловна, тут же подметив этот жест, предложила ему принять горячий душ, переодеться в одежду её старшего сына, выпить чаю и даже принять что-нибудь от горла. Юноша не сразу, но, сдавшись под напором этих серых глаз и тёплых, жилистых и добрых рук, со всем согласился и уже совсем скоро сидел в свободных хлопковых пижамных штанах, носках в розовую и белую полоску (Дима, тебе сколько лет?) и песочном, сильно растянутом свитере, который ко всему прочему был ещё и невероятно тёплым. Родя держал в руках огромную кружку с горячим зелёным чаем, аромат которого напоминал смесь лечебных трав и земляники, к тому же ему туда добавили ложку душистого мёда. Напиток будто грел изнутри и наполнял тело каким-то странным, но очень приятным, ощущением спокойствия и уюта. Раскольников сидел в комнате Дмитрия Разумихина, которая как раз и была половиной бывшей спальни. За перегородкой жил его брат — Илья, который, правда, дома ночевал крайне редко. У Мити в комнате было много всяких мелких вещей, в том числе все возможные предметы для выжигания, старый советский паяльник, который Раскольникову казался орудием для средневековых пыток, краски и лаки по дереву, запах от которых, казалось, намертво въелся в шторы, покрывало и сам воздух помещения. А на стене висела новенькая гитара. Раскольников довольно улыбнулся: чуть больше месяца прошло с митиного Дня Рождения, но с музыкальным инструментом он не расставался ни на день, так уж он ему полюбился. Даже праздничный бант, когда-то украшавший упаковку подарка, теперь красовался на изящном тёмном грифе. У Разумихина в комнате было совсем мало мебели, только самое необходимое: кровать, письменный стол, шкаф, стул и пара книжных полок. В комнате также стоял древний, отремонтированный Разумихином вручную, красный велосипед ещё с советского времени. Комната хоть и была небольшой, создавала ощущение какого-то неопределённого домашнего уюта. Родион с интересом рассматривал висящие на стене рисунки и какие-то записки Димы, он даже нашёл там стихи и недоуменно задумался, с каких таких пор его Митя пишет стихи. Стихи были любовные, не все конечно, но многие, от этого становилось неловко. Допив чай, Родя поудобнее устроился на мягкой кровати, свернувшись в маленький комочек, и даже не заметил, как уснул: всё же утреннее путешествие его порядком измотало. Когда Родя вновь открыл глаза, болезненно пульсирующие, первая его мысли была: «Блять, у меня, похоже, температура». Вторая: «Ну и похуй, и так сижу дома, ничего не делаю». Только потом пришло осознание, что он не у себя дома, и что где-то должен быть Митя. Раскольников напрягся и различил приглушённые голоса на кухне. Один из них был женский, его Родя уже слышал, голос — Анны Павловны, а другой был ему совершенно незнаком. Собеседники ссорились. Достаточно тихо, но всё же это была ссора. — Илюша, — нежно и ласково повторяла женщина, протягивая к лицу сына руки и больше всего на свете желая прижать его к своей груди, чтобы никогда не отпускать. Она всё ещё видела в нём маленького мальчика, который плакал, когда падал на асфальт и больно ушибал коленку, он всегда оставался для неё «милым ангелом», хотя давно перерос это прозвище и с каждым годом своим поведением старался всё меньше походить на ангела. Сын, вздёрнув нос и отскочив от неё, как бездомная собака, тупо уставился на Анну Павловну, внимательно следя за жестами и действиями женщины. В её глазах стояли слёзы. Возможно, они были там всегда, потому что плакала она слишком часто, и совсем трудно было вспомнить, когда она этого не делала, но юношу, совсем ещё на вид мальчишку, это нисколько не тронуло. Он продолжал хмуро смотреть на мать, явно выражая ей своё недовольство. Илье Разумихину было пятнадцать, он был вторым ребёнком в семье и разительно отличался от своего старшего брата. Внешностью он пошёл больше в мать, а вот характер унаследовал от отца. Илья никогда не отличался сдержанностью и терпением. Его было легко вывести из себя, и если кто-то может просто смешно позлиться, поматериться и забыть, то Илья никогда не успукал шанс дать сдачи кулаком. Он почти не ходил в свою школу, и родителям вынужденно пришлось перевести его в учебное заведение для «трудных подростков». Практически не бывая дома, Илья усугублял своё и без того шаткое положение. Он успел прославиться среди своих друзей бродяжничеством и мелкими кражами, уже состоял на учёте полиции и однажды чуть не угодил в колонию для несовершеннолетних, но его отпустили под залог. Илья не заботился о своём внешнем виде, о состоянии своей причёски и одежды, он просто нашёл простой выход в жизни — сплёлся с такими же малолетними преступниками и бродягами. В свои пятнадцать он курил, употреблял алкоголь и, насколько знал Митя, ещё и пробовал лёгкие наркотики. Пока что старшый сын не рассказывал об этом матери, видимо, не торопясь травмировать её бедное сердце ещё сильнее. Она и так настрадалась. Но кто говорил, что она не могла догадываться об этом? — Отвали от меня, чего пристала? — огрызнулся подросток, одёргивая старую рубашку. — Но, Илюша, тебя не было несколько дней, я не могла дозвониться, и Митя не смог найти тебя в привычных местах. Мы волновались, — утирая текущие слёзы, прошептала Анна Павловна. Илья глухо рассмеялся. — Этому олуху лучше надо было искать. Думали, я попадусь на ту же удочку? — усмехнулся парень, припоминая случай трёхнедельной давности. — Но Илюша! — её обращение потонуло в приступе неконтролируемого хохота собеседника. — Бросьте, мама, я вам давно не Илюша, да и не сын вовсе, и брату моему передай, что я не вернусь больше, это я так зашёл, попрощаться, — он уже повернулся вон из кухни, чтобы навсегда покинуть этот дом, но остановился, что-то припоминая, — Хотя постой, там дождь и холодно… сегодня заночую, да и по девчонкам соскучился, — при упоминании сестёр он тепло улыбнулся, становясь похожим на себя прежнего, маленького мальчика из детства, но быстро, будто очнувшись, возвратил на лицо своё любимое нахальное выражение. — Отец дома? — Да, — тихо ответила мать, отворачиваясь к плите. — Когда ему на работу? — К двенадцати. — Заебись. Женщина только кивнула. Она услышала, как хлопнула дверь комнаты Ильи и, наконец, позволила слезам потечь в полной мере. Её плечи содрагались от неконтролируемого плача, а из бледных и потрескавшихся губ вылетали рваные, тихие всхлипы и вздохи. Она не знала, сколько простояла так, пытаясь успокоиться и принять суровую реальность. Она точно знала, что Илья твёрд в своём решении, она не была уверена, найдёт ли его мёртвым, или его посадят, она не знала как и где он пропадёт, но знала, что это точно случится. Она знала, что он бросит школу и исправительные работы, что больше никогда не придёт домой, пускай избитый, пускай грязный, пускай пьяный. Она знала, что до боли всегда будет волноваться и сильно скучать. Она знала, что всё ещё любит своего «милого ангела». Она не могла его не в чём винить. Она и не пыталась. Роде было неприятно, что он стал невольным свидетелем данного разговора. Он не был лично знаком с младшим братом Димы, но видел его пару раз и был участником некоторых ссор братьев, так что Илья про его существование определённо знал. Так же Родион догадывался, что тема об Илье для Мити очень болезненная. Видимо, старший упорно считал, что это он не смог сберечь брата и виноват в том, что не смог за ним уследить, ведь по словам Димы, в детстве Илья видел в старшем брате своего личного идола, постоянно на него равняясь. Из-за того, что Митя ненавидел обсуждать данную тему, Родион не знал, что именно служило переломным моментом этой истории, и после чего братья отдалились друг от друга. Раскольников сильнее укутался в плед, которым его, видимо, накрыла Анна Павловна (святая женщина), и закрыл глаза, пытаясь вновь уснуть. На улице всё ещё гуляла буря. Иногда ветер бросал капли в окно и затихал, возвращаясь очередным порывом. Стекло старого окна протяжнно стонало и звенело под таким напором воздуха. Родион не знал сколько прошло времени, пока входная дверь не стукнула — кто-то пришёл. Раскольников насторожился, но голова раскалывалась, не давая мозгу сосредоточить мысли на чём-то одном. Родя услышал чьи-то мягкие шаги, а потом разговор, но то ли из-за бури, то ли из-за температуры, больной не разобрал кто именно говорил. Родион откинулся на подушки и невольно тихонько заскулил: такой сильной простуды у него не было уже очень давно. Мама будет недовольна и расстроена. В голове проскользнула здравая мысль позвонить сестре и объяснить свою проблему, но она тут же ускользнула от слабого сознания юноши. Он задремал. — Мам, я дома, — снимая свои старые и полностью мокрые кроссовки, поздоровался Митя, на ходу слегка выжимая волосы. Зонт у них в семье был всего один, да и тот принадлежал отцу. Брать вещи отца строго-настрого запрещалось. — Ты чего, мам? — заходя на кухню спросил Дмитрий, заметив, что Анна Павловна стоит к нему спинной и не спешит здороваться в ответ. — Что-то случилось? — Ох, — наконец произнесла она, смахивая не до конца подсохшие слёзы, — ох, Митенька, Илюша вернулся. Она произнесла это так тихо, так безнадёжно, что Дмитрий всё сразу понял. Он не стал тратить время на ненужные слова, которые всё равно бы не успокоили женщину. Он просто подошёл и крепко её обнял, позволяя последним слезам излиться на его плечо. Он терпеливо ждал, пока мать успокоится, и гладил её по смятым волосам. — Ну, же, маменька, я знаю, какая ты сильная. Улыбнись. Улыбнись и не думай больше об этом. Хотя бы сегодня, тебе нужен отдых и сон, — попросил Дима, чуть-чуть касаясь её щёк, подбородка и лба, такими нежными и кроткими касаниями родителя, что трудно было вообразить, что этому сильному духом человеку всего семнадцать лет. Анна Павловна подняла голову и улыбнулась сыну сквозь слёзы, зная, что ему да и ей это сейчас очень нужно. Дима отвечал ей тем же. Они не знали, сколько простояли так, улыбаясь сквозь боль и печаль, что-то читая друг у друга в глазах. Женщина чувствовала, что десятитонный камень, лежащий у неё на сердце, стал немного легче. — Я поговорю с ним, — пообещал Дима. — Он сказал, что уйдёт завтра, — пробомотала она, — навсегда. — Я поговорю с ним, — с определённом нажимом повторил Дима. Он развернулся и вышел из комнаты, не услышав, как женщина пыталась рассказать ему о том, что сегодня у них ночует Раскольников. Разумихин толкнул дверь своей комнаты и включил свет. Родя, который он неожиданности сел, зажмурился от яркого света и оглушительно чихнул. Сначала Дима подумал, что перетрудился, раз ему мерещится то, чего здесь явно быть не должно, но Родя, его горячо любимый и сонный Родя, смешно щурился и чихал, доказывая, что он настоящий и не является галлюцинаций. — Мить, я, — начал было объясняться Родион, но его прервали, заключив в крепкие объятия. — Подожди ты, — прохрипел Митя, зарываясь носом во влажные волосы Раскольникова. — Я скучал, — Митя с наслаждением вдохнул терпкий запах корицы и яблока — запахов собственного шампуня. Разумихин уставал. Уставал на работе, на подработке, уставал дома, уставал ночью, слыша приглушённый плачь матери в соседней комнате. Митя чертовски сильно уставал, но единственное, что давало ему сил в его нелёгкой жизни — это гитара и Родя. Ему, как воздух, был нужен Родион, остававшийся, сам того не подозревая, непоколебимым стержнем и опорой всей жизни Мити Разумихина. Они лежали друг на друге, и каждый из них пытался успокоить своё неугомонное сердце, которое будто бы было у них одно на двоих. Митя поцеловал Родиона в потрескавшиеся губы, нежно, почти невесомо, потом спустился ниже, проводя кончиков носа по коже, щекоча и покрывая невесомым панцирем поцелуев тонкую кожу шеи партнёра, заставляя Раскольникова откинуться на подушки и подставить Мите свой кадык. — Митя, прекрати, — тяжело выдыхая, попросил Родя, — отстань, Мить. — Ты чего? — удивлённо, отрываясь от бледной кожи, спросил Дмитрий. — Я сделал что-то не так? — Нет, всё в порядке! Просто мне кажется, что я подцепил что-то, пока гулял сегодня без всего под дождём. Разумихин обеспокоенно приложился влажными губами к сухому и горячему лбу партнёра. — Да ты весь горишь! Я мигом за лекарствами, а ты лежи, — приказал Дима, вскакивая с постели.

***

Прикрыв пульсирующие под тяжёлыми веками глаза, Родион, как отрешённый от реальности и действительности человек, внимал стукам чайной ложки о стенки стеклянного стакана, где Митя размешивал ему какой-то порошок от боли в горле. Сквозь полузабытьё Родя различал лишь некоторые внешние факторы, совсем неуместно выхватывая из реальности запах мокрого компресса на своём лбу, звон ложки, тепло чужой руки на собственных узких коленках. Раскольников не любил болеть, но его слабый иммунитет всегда решал всё за него. — Родь, — Митя легонько потряс его за плечо, — ты не спишь? Раскольников отрицательно мотнул головой, замечая, как компресс сползает набок, ближе к шее, неприятно щекоча кожу. — Отлично, надо выпить, — Митя придерживает парня за спину, помогая принять вертикальное положение и контролируя, чтобы стакан опустел полностью. Жидкость была горькая и вязкая, но Родя упорно выпил её всю, после чего облегчённо откинулся на подушки и повернулся к стене, будто ища защиты. Раскольников не любил показывать никому свою слабость, но, боже мой, у него всё получается наоборот. Он слышал, как в комнате что-то стучит, гремит, переставляется и шуршит, потом заскрипела дверь, раздались какие-то приглушённые разговоры, потом дверь скрипнула вновь, шёлкнул выключатель, и веки показались Родиону не такими тяжёлыми. Кровать рядом протяжно скрипнула и промялась под чужим весом. Митины большие и крепкие руки крепко обняли Раскольникова и прижали его к себе. — Отстань, Дим, заболеешь же, — бурчит Родя. — От тебя — никогда, — как-то слишком просто мурлыкнул Дима (или это урчит под боком Лиса, а Родя просто путается в своих мыслях). Они лежат в объятиях вечность, и сквозь подступающий сон Родя слышит мирное посапывание соседа, широкая грудь которого сквозь тонкую ткань одеяла прижимается к родиным острым лопаткам. Только потом Родиону приходит на ум неловкая мысль о том, что кровать у Мити, кажется, односпальная, а слышимость здесь чересчур хорошая.