Идеальная система

Жизнь Реджины Миллс — это ее работа. На данном отрезке времени ее работа — Эмма Свон. Реджина всматривается в мониторы, вылавливая там Эмму, резво мельтешащую по своей маленькой, но достаточной для существования квартирке. Монитор под монитором, ряд в ряд, словно сеть сот, поймавшая в себе всю жизнь специального агента ФБР Эммы. Камера за камерой бесконечной цепочкой, как какое-то диковинное техногенное насекомое-мутант с множеством глаз, провожает Эмму неморгающим взглядом от дома до работы и обратно. Они смотрят на нее всегда: сегодня, вчера, прямо сейчас в режиме реального времени или «дай запись с прошлого вторника, надо кое-что перепроверить». Реджина может запросить любой кусочек жизни Эммы, что попался в сеть, и команда Августа даст. Он и мониторы стал протирать чаще после того случая, когда Реджина разменяла у него вторую пачку влажных салфеток. Запах свежего бриза: вся мусорная корзина наполнилась белыми лоскутами. Август протирает, следит и мотает. Работа его отдела — видео слежка. Когда ему совсем скучно, он болтает. Реджина пропускает его личные истории на тему «как я провел выходные» мимо уха: ей неважно. Она не смотрит на Августа, потому что ее взгляд устремлен мимо. Ее жизнь, вернее, ее работа — та женщина по ту сторону монитора, и Реджина относится к этому со всей серьезностью. Привычки, линия поведения, сверка с мотивацией: все ли сходится? Нет ли промахов и отклонений? — Эпизод «Крюк и Эмма», — открыл Август серию кадров, выводя сегодняшнюю, совпадающую с реальным временем Эмму, на главный монитор перед ними. — Что? — не сразу поняла Реджина, удостоив взглядом и его. — Сейчас начнется, — кивнул Август на экран, где Эмма здоровается с коллегами: отдает честь начальнику, машет рукой Руби, чуть быстрее проходит мимо Киллиана. — Она его не любит. А ему это нравится, — хохотнул он, мотнув головой. — Это тебе не сериал какой-нибудь, — недовольное фырканье. — Сериал, — улыбнулся Август, устраиваясь поудобнее, вместо попкорна готовя горсть орешков. — Причем в прямом эфире. Все жду эпизода, когда она ему врежет. — Она ему не врежет, — убеждена Реджина: это не сходится с мотивацией героини. — Или врежет? — с сомнением самой же себе. Киллиан неугомонен. Он потерял правую руку на одной неудачной для него операции: отрезали по локоть, а с этим — и всю его привычную жизнь. Кому нужны твои заслуги, если ты не можешь отдать честь и получить такую же в ответ? На тот момент ФБР уже сотрудничало с центром Голда: так Джонсу досталась эта рука. Долгая реабилитация после такого же долгого запоя. Сначала управление не давалось: все сыпалось из рук. Отсюда и прозвище: руки-крюки. Но вот Киллиан в строю, но все еще неугомонен. «Эй, Свон! Знаешь, что я однажды сделал этой рукой? Придушил человека, почти не напрягаясь. Показать тебе как-нибудь?» «Эмма! Эмма, стой. Поборемся? Чисто приятельская схватка, м? Армрестлинг. Что скажешь?» «Знаешь, Свон, что я еще могу этой рукой? У нее много режимов, она не только грубой может быть». Эмма не знает, что отвечать. Сначала она искренне спрашивала, но ответы здесь не подразумеваются. — Почему она не подаст на него за харассмент, — негодовала Реджина сначала, не смея вмешиваться. Она все-таки тут только с одной стороны монитора. Про слежку Эмма знать не должна. — Мне кажется, она его не понимает. Не улавливает, понимаешь? — покачивался Август в кресле, наблюдая за развитием этой сюжетной линии сериала. Эмма не знает намеков, не сечет подтекста, не смеется над шутками. Для себя она, кажется, все определила: игнорирование — ее поведение с ним. В другой сюжетной линии она ведет себя иначе. Генри всегда рад ее внезапным «шла мимо, решила зайти. Как там твои игры? Чего делаешь?» Она терпеливо ждет, пока слова Генри улягутся вместе с эмоциями, и выслушивает, в какие игры любит играть Генри и почему. «Ну, вот когда совсем устану, то лучше гоночки или стрелялки, чтобы не думать с-совсем, знаешь? А вот люблю еще в одну сетевую, там круто совсем, типа постапокалипсис и надо заново отстроить цивилизацию, выбираешь там персонажа, короче и… Ты точно никогда не играла?» Реджина следит за всем: Генри же ей обещал поменьше восторга в сторону Эммы, но во взгляде его все равно улавливается это едва заметное восхищение. «Если захочешь, я покажу, как играть! Только с-скажи». Иногда Эмма заходит к нему после работы, но камеры видят всегда. Тогда они вдвоем с Генри играют в уже любимую игру «правда или нет?» — Они опять играют? — прищуривается Реджина. — Сделай громче! — Это максимум, — и Реджина вслушивается в каждое слово, устремляясь ближе, отодвигая недоумевающего Августа. «Правда или нет?» Три предложения со стороны Генри, три экспертных ответа от Эммы. «Первое — вранье: опять много деталей. И ты дергаешься, Генри. Второе — вранье, но не все. Скажи, что из этого точно правда, и я скажу, как припрятать вранье. А третье — существующий факт!» Вот, вот оно — ликование в его взгляде. Реджина старается спрятать и свое удивление, хотя ее-то совсем не видно, но она же не одна подглядывает за этой битвой вранья. — А она молодец! — выдает ее мысли Август. — Почти все про него узнала за какие-то… сколько они этим уже занимаются? Пару недель? Да, Генри живет с тетей и дядей с одиннадцати лет, играл на гитаре, но бросил, ходил в скучную по его меркам школу (конечно скучно, когда ты аутсайдер-гик), закончил ее экстерном, выиграл олимпиаду в Токио, поступил в универ Кембриджа без в-вступительных, с трудом сдал экзамен на права. И зачем ей столько деталей? Реджина зевает: никогда ей не были интересны живые люди, только если они не преступники или не потенциальные жертвы. Если это не ее работа, другими словами. Ее работа — Эмма. Поэтому она прогоняет скуку, когда Эмма спрашивает, чем Генри занимается именно здесь. Этот вопрос — экзамен для них обоих: Генри запрещено говорить, Эмме запрещено знать. Август все же сделал громче. «Да ничего ос-с-собенного», — едва контролирует он слова, пряча взгляд. Он врет, она не верит. Но баланса нарушать не будет, Реджина знает. Экзамен сдан, и эта сюжетная линия остается без развития. Скучнее всего Августу наблюдать за тренировками. Грэм молчит, Эмма молчит. Оба дерутся. Вот веселье-то! Он даже звука не включает, но Реджинин палец передвигает рычаг громкости до предела и прячется в карман в салфетку. Они молчат всегда, пока дерутся, только изредка, срываясь, Грэм переходит на выкрики. — Ну что ты делаешь? Ты же на пределе, Эмма. Отпусти! На полу два тела, сплетенные так, что не сразу понятно, где чьи руки, плечи, ноги. Ее тело считывается только по родинкам на бледно-молочной коже. Эмма снизу: на придавленном к мату лице читается только одно: — Сам отпусти! Слезь с меня! — попытка сдвига. Оба подпрыгивают, но конструкция остается прежней: клубок напряжения, сопротивления и блестящего пота, подчеркивающего натянутые жилы и мускулы. Если долго вглядываться, особенно если знаешь одно из тел достаточно хорошо, начинаешь понимать, кто где. Эмма в белом снизу, и Грэм выворачивает ей руку, придавливая к полу своим торсом: натягивается его футболка на выгнутой спине. Одной рукой Эмма упирается в пол, чтобы не задохнуться, другой, несмотря на ловушку, вцепилась в его руку в ответ. Пальцы белые. Красные лица. Стопор. — Ты дышишь как паровоз, — сам едва дышит Грэм. — И у тебя рука в блоке. — Ноги, — хрипло в ответ, и следом раздается смех. Сдавленный, но такой четкий — радостный смех. Реджина замирает, вслушиваясь в ее смех. Как она может смеяться? Он же тяжелый и такой неповоротливый порой. Август перехватывает ее взгляд, сигнализируя: «странный смех у нее, скажи?» Но Реджина наблюдает за схваткой. Почему Эмма смеется? — Что? — клонится Грэм ниже. — Что ты там шепчешь? — Ноги… не… в блоке… — будто отталкивается она от пола, и он чуть откидывается назад. И это ловушка. Пятка прилетает в его голову, прямо в затылок. Реджина не сдерживается, хватаясь за стол, и Август выключает звук. — Что ты делаешь? — шипит Реджина. — Сейчас он будет стонать, лежа на полу, потом пытаться ругать. Безрезультатно, кстати, сама знаешь, она его не слушается. Он будет ее учить, что надо типа экономить силы, а не выкладываться на полную, а она… — пересказывает Август ставший знакомым сюжет, — а она будет усмехаться еще до конца тренировки. Да. Да, Эмма не умеет сдаваться: она не может себе такого позволить. Может, это где-то прописано у нее рядом с мотивацией, Реджина еще не выяснила. Эмма может терпеть, выдерживая любой накал, но в итоге — рвануть, и белые флаги — не для нее. Она только туже перетягивает хвост дополнительной резинкой с запястья. Майка на ней мокнет: сначала линией на спине, потом под грудью, потом уже вся. «Так нечестно!» — кидает она Грэму, когда тот оголяется перед ней, улыбаясь. Вот же наглец! — усмехается Реджина, игнорируя любопытный взгляд Августа, и Эмма улыбается следом за ней. Но Грэму опять достанется, и никакие преимущества не помогут. Грэм не сбегал из приюта, не путешествовал по штатам, прячась в заброшенных подвалах, не сбегал опять, не сидел в тюрьме обычного режима. Грэм никогда не умирал. Эмма не может себе позволить «экономить». Реджина прибавляет звук, потому что улыбка Эммы становится шире. — Что ты сказала? — переспрашивает Грэм, и Реджина кивает головой. Да, что ты там сказала с такой улыбкой? — Ты сегодня наконец-то в тонусе? — Не понял, — смущается Грэм. Реджина опускает глаза и выключает звук. Может, Эмма и не понимает никаких намеков, но умеет же она учиться, так ведь? Как там Генри говорил? Синхронизация в социализации. Рано или поздно и это придет. За Эммой всегда глаз да глаз: техногенное тысячеглазое чудище вечно держит ее на прицеле. Помимо этого всего на Эмму ведут записи во всяческих ракурсах, отчеты проходят через Реджину, она владеет и этим. «Физическая нагрузка увеличилась, в связи с этим стала больше спать, рацион разнообразился, увеличился вес за счет роста мышечной массы, жизненные показатели и анализы в норме», — докладывает доктор Вейл, уже наученный тем, что нужна краткая выкладка и только о том, что важно. «Контрольные точки проходит, последняя сборка успешная, ваши дополнительные к-команды прописаны», — все, что надо знать от Генри. «Агент Свон скучает», — считывает Реджина единственное предложение от Локсли, и брови поднимаются сами. — Робин, — набирает она его тут же, — это что, по-твоему, отчет? Я уверена, даже твой Джонс может больше слов придумать, а уж насчет него у меня большие сомнения. — А что ты хотела? Она просиживает штаны на всяких так называемых операциях без дела. Я тебе прямо написал: ей скучно. Ты ее выпустишь? Она же вроде как ничего. — Нет. Я в ней не уверена. Мне надо больше времени на нее. > Прости, любимая. Но для нас не осталось ни места, ни времени. — Реджина, ты меня слышишь? — доносится эхом в трубке. — Повтори. Что-то со связью, — мотает Реджина головой. — Давай хотя бы хоть что-то реальное ей предложим? Она рвется в бой. Не сидится ей на месте. Я знаю, к чему это приводит. — Нет. Переделай отчет. Мне нужно ее поведение. Я все сказала. Поведение. Усвоил? — плюхается трубка, унося с собой ответ Робина, какой бы он там не был.

***

Поведение Эммы Свон изменилось в один точно такой же обычный день. Поведение, оно такое — зависит от среды, хочешь ты этого или нет. Реджине написал Август с пометкой «срочно», отправляя вырезанный кусок видео, но она не успела его досмотреть: Робин позвонил с тем же самым запросом. Надо встретиться. Разумеется, надо! — кладет Реджина трубку, проигрывая видео вновь, а сама думает про голос Робина. Он показался ей каким-то… испуганным? Странным? Необычным. Эта ситуация — вне протокола. Внештатная. Как себя в ней вести, Робин еще не знает. Ему страшно, вот что она про него понимает. Немудрено, учитывая прошлый опыт. «Что делать, Реджина?» — испуганный взгляд Робина перед ее глазами. Никто не знает, но Реджину это радует. Надо встретиться всем героям ситуации, где Эмма — главная фигура. У Реджины никогда еще не было столько посетителей в кабинете. Она даже не успела припрятать все, что не для всех. Неважно: фокус сейчас не на ней. — Я слушаю, — сложила Реджина руки в замок. — Отвечайте, — едва сдерживал себя Робин, балансируя на краешке стула. Его простоватое лицо и рассеянный взгляд подтвердили ее догадку: он до чертиков напуган. — Сейчас же. Отвечающие ютились на диване в углу: Джонс, поскрипывающий зубами, Эмма, смотрящая куда угодно, только не на начальника, а между ними — Руби, изредка стреляющая злым взглядом в Киллиана. — Я долго ждать не буду, отстраню всех! — рявкнул Робин на изумление Реджины. Таким она его редко видела, а ведь привести его в такое состояние старалась частенько. — Короче, я уже все написала в объяснительной, — начала Руби. — Сэр, я же все написала… Да и Реджина все видела своими глазами, но ей важны не факты сейчас, а интерпретация каждого. В особенности — Эммы, но ее она разберет позднее, когда они останутся наедине. Эмма ела свой скучный обед, восстанавливаясь после тренировки. Джонс проходил мимо и пошутил. Все как всегда. «Армрестлинг», — сжал он кулак, натягивая силиконовую кожу на костяшках. По приятельски. «Конечно», — ответила Эмма, не моргнув. — Он всегда нарывался, вы сами знаете… — продолжала Руби, двигаясь на сторону Эммы. — Да, всегда! — подтвердила она Крюку, бросившему на нее полный яда взгляд. Крюк и Эмма сели друг напротив друга: он, растерянный и притихший, она — спокойная и сосредоточенная. — Это было в шутку, сэр. Я-я-я клянусь, никогда не желал ей зла, — такой же растерянный сейчас Джонс. Сцепились руки на уровне застывших глаз. — Мисс Свон, вы скажете что-нибудь или нет? — прервала Реджина клятвы Джонса. — Это было нападение, — долгий взгляд в Реджину. — Я действовала согласно протоколу, — быстрый ответ начальнику. Натянулись сухожилия на предплечьях: биологические у нее, стальные у него. На счет три. Раз-два… Эмма не напрягалась, вообще нисколько. Он уложил ее со всей дури грохотом об стол. Подскочила Руби, все это время стоявшая неподалеку. Джонс уложил Эмму с такой силой, что она прикусила губу, чтобы не вскрикнуть. Реджина проматывала этот кусок много раз. В одно мгновение Эмма схватила вилку и занесла ее в широком размахе. Ужас в глазах напротив. — Я думал, она воткнет мне ее в глаз, эту чертову вилку! — подскочил на месте Джонс. — И если бы не Руби, то она бы точно это сделала. А ведь это мог быть нож! Нож, слышите меня! — В руку. Не в глаз, — отстраненно ответила Эмма, не глядя на него. — Шутка здесь вовсе неуместна, мисс Свон, — вернула Реджина ее взгляд на себя. — Но я не… — Достаточно! — вскочил Робин со стула. — Свон, Джонс! Вы меня очень расстроили сегодня, — провел он рукой по волосам, едва касаясь. — Живо по своим местам. Потом с вами разберусь, — двинулся он к двери тяжелым шагом. Трое поднялись с дивана, как нашкодившие подростки: все еще притихшие, но уже не напуганные до смерти, шаркающие маленькими шажками в начале, но все радостнее к выходу. — Мисс Свон, — заставила Реджина Эмму обернуться на пороге, задержав ее. — Диагностика вне графика. Сегодня в семь. Покорное скорое «окей» в ответ обманчиво. — Опять до ночи будем сидеть? — последовало далее. — Возможно. Так что поужинайте заранее. И не промахнитесь вилкой.

***

— Значит, не в глаз, а в руку? Так вы сказали? — позволила Реджина себе улыбнуться, вспоминая перепуганное бледное лицо Джонса. — Я не стала бы ему выкалывать глаз. — Какое взвешенное разумное решение, — медленно кивала Реджина. — Так что же вас заставило это сделать? — Что именно? — Эмма, — усмехнулась Реджина, — этой вилкой вы что хотели сделать? Подточить ее о его стальную руку? Расковыряв прежде его кожу? — Да ничего! Я бы ничего не сделала. Руби была рядом, я оценила ситуацию, вредить я бы ему не стала, я просто… — посыпались слова. — Я просто… — прикрыла Эмма лицо, принялась тереть лоб. — Просто что? — Просто он достал меня! Надо было поставить его на место. Возможно, — притормозила она, — я хотела его напугать. — Напугать? Разве это не тактика агрессора? Как по-вашему? — пристально наблюдала Реджина за ее лицом, улавливая на нем малейшие изменения. Чуть прибавила: — Вы разве не должны противостоять агрессии? Исходя из вашей мотивации? — А я что, по-вашему, делала? — подняла Эмма голову, встречаясь с Реджиной взглядом. — Получается, когда вы хотите «восстановить справедливость», то сами становитесь агрессором? Что в такой ситуации вы будете делать? Как это укладывается в вашу систему ценностей? Что вы будете делать с собой, когда выступаете в роли нападающей? — Я не поняла, мне на какой вопрос отвечать? Что я такого сделала? Я не понимаю? — метался взгляд из стороны в сторону. — Почему, если у него такое поведение — это норма, а когда у меня — это инцидент? А как же это укладывается в вашу систему ценностей? Достойный ответ, — улыбнулась Реджина. Пускай формально и вопрос. — На что вы способны в этой своей борьбе за справедливость? Ударите его? Побьете? Сможете его убить? — Нет, нет, нет! Конечно же нет, что за вопросы? — запаниковала Эмма. Нет, конечно же, нет. Эмма на такое не способна. Не сейчас, не в этих условиях. Грань будет нарушена в других обстоятельствах. — Вы что, правда думаете, что я могу кому-то навредить? — улеглась паника, осталось только чистое любопытство. — Вы меня… боитесь? — почти со смехом. — Нет, я вас не боюсь, — без промедления выдала Реджина, поймав на себе пристальный взгляд. — Что? — Правда, не боитесь, — подтвердила Эмма кивком. — Вернемся к Джонсу. Вы хотели его напугать и напугали. Что вы чувствовали в этот момент, можете описать? Реджина не сводила с нее глаз, как, впрочем, и всегда. Такая у нее работа. У Эммы прямой взгляд: она редко его отводит. Еще одна ее особенность, побочный эффект, как говорит Генри. Хоппер трактует это иначе. То, что входит в социальный протокол общения, пока что не дается Эмме: когда отвести взгляд, как долго можно смотреть, куда можно смотреть. Эмма смотрит всегда прямо и всегда в глаза. Только изредка отводит взгляд, когда нужна передышка на осознание мысли. Вот, сейчас. — Я почувствовала себя хорошо. Потом плохо, потому что он испугался. Потом опять хорошо. Да, да, да! — двигалась Реджина ближе. Вот только… — «Плохо», «хорошо». Другие слова знаете? Вы говорили, вы проходите необходимый минимум тестов на интеллект. Удивите меня. Эмма усмехнулась, двигаясь навстречу. — Я почувствовала редкое удовлетворение, — четко выдавала она слова. — Вы это хотели от меня услышать? Только боюсь, я вас совсем не удивила. Вы же этого ожидали? — склонила она голову. — Еще тогда, когда вы нас допрашивали. Ждали этого? — Я ничего от вас не ожидаю, — отодвинулась Реджина, откидываясь в кресле. — И да: вы меня не удивили. — Ясно, — фыркнула Эмма. — Почему мы еще не начали диагностику? — кинула она недовольно в сторону. — Это и есть диагностика. Вас что-то не устраивает? Или вы предпочитаете сидеть передо мной с закрытыми глазами без сознания весь вечер? — Меня не устраивает, что меня допрашивают, будто я совершила преступление! — Допрос за преступление? Ваши проблемы, что вы так думаете. Прошлый опыт покоя не дает? — отреагировала Реджина, недолго думая. — Мне не нравится эта тема, — резко изменилась Эмма в лице, потянулась к волосам, укладывая пряди за ухо. Не смогла остановиться: стащила резинку с запястья, собрала волосы, затягивая потуже. Прямо как перед боем с Грэмом. — Не обязательно было хвататься за вилку, — смягчилась Реджина, вытаскивая Эмму из этого молчаливого сопения. — Можно было и по-другому решить эту проблему. С Джонсом. — Как? — прозвучало искренне, и вся обида разом куда-то испарилась. — Ну, не знаю. Не так открыто. Намекнуть, оттолкнуть его. Словесно, я имею в виду. Пошутить как-нибудь. — Пошутить? — нахмурился лоб. — Ну да, пошутить. Вы что, не шутили раньше? — Как-то не до шуток было. И мне это не нравится. Это разве не вранье? — искреннее изумление. — Хотите сказать, никогда не врете? — усмехнулась Реджина. Смешные у нее реакции, у этой Эммы: резковатые, категоричные, не совсем зрелые, как и ее плохо-хорошо. — Когда даете сопернику ложную информацию, чтобы победить его, то не врете? Когда притворяетесь, что ударите, хотя утверждаете, что намерения у вас были другие. Когда учите врать, то уж наверняка врете? Уверяете, что можете распознать вранье? Значит, знаете, как можно наврать. Вот и придумайте с этим что-нибудь. Чтобы без вилки в следующий раз. Мне тут некогда вас всех собирать. И офис мой не резиновый. Минута на обдумывание: когда взгляд блуждает где-то там, немножко тут, по кабинету, опять цепляется за то, за что не следует. Медленно расцветала улыбка, и Реджине вспомнился ее странный смех, никак не укладывающийся в образ этой женщины перед ней. — Уже что-то придумали? — попыталась Реджина разгадать причину улыбки. — Вы фотографии не отключили. — Личные вопросы все еще запрещены. Мы на диагностике. — Все, что вы мне насоветовали, — медленно прожевывала Эмма слова-мысли, — это разве не пассивная агрессия? — сфокусировался взгляд на Реджине. Кто кого диагностирует — это все еще вопрос для нее. — Добро пожаловать в мир социальных отношений, — широкая улыбка, нисколько не несущая в себе доброжелательности. — Привыкайте. Укладывайте это как-нибудь в вашу голову. И, кстати, об этом… Прямой взгляд Эммы замер перед тем, как погаснуть. — Эм Эс сто восемь, закройте глаза. Начать диагностику.

***

Жизнь Реджины Миллс в последнее время заполнена командами, отчетами, внештатными ситуациями, постоянными наблюдениями за ней, за Эммой: целеустремленным мельтешением, экономией времени, тренировками, обучением, вечной борьбой. Намокающими майками, четкими движениями, странным резким смехом, напряжением в руках. Руки! Реджина понимает только сейчас: они не надели датчики сразу, отвлеклись. Она устроила руку Эммы на столе, взялась за ее палец. У Эммы другие руки: даже сейчас они будто напряженные, а ведь она в отключке. И пальцы у нее другие: безымянный выгибается вбок. Веточки венок: на тонкой коже запястья они почти синие. Вейл выдал ей кое-что еще на этот раз: датчики для снятия электроимпульсов. Венок-обруч на голову. Вся Эмма перед Реджиной двадцать четыре на семь, иногда даже чаще, когда надо перемотать важный кадр. Но для Реджины нет ничего слаще именно этого момента. Все могут наврать, даже Эмма, хоть и отрицает сей факт. И уж если Эмма утверждает, что не врет, то в этот момент она врет самой себе. В своей голове ей спрятаться от Реджины негде. Контрольная проверка всего того, что Эмма выдала ей сама еще в сознании, это точно подтвердит. Для того и нужна диагностика. — Эм Эс сто восемь, дать список объектов с последними изменениями. Без вольной интерпретации. — Генри, Робин, Крюк, — медленно расходятся губы, — и Реджина, — поджимает она губы. — Генри. Какие изменения? — Отношения — доверительные, но не приятельские. — Что это значит? — Дополнительная расшифровка отсутствует. Интерпретация отключена. — Хм. Ну так дай мне анализ. — В процессе. — А Робин? Что с ним? — Робин Локсли. Изменения в отношениях: безусловное исполнение команд сменилось на условное. — Какие же условия? — Безусловное исполнение команд возможно только в работе. Если случай касается личных отношений, Робин нестабилен. Это усложняет взаимодействие. — Очень любопытно! — Команда не распознана. — Ты пошла бы против начальника? — Под угрозой смерти невинных людей. — Что с Джонсом? — Киллиан Джонс. Отношение крайне негативное. — Эм Эс сто восемь, ты бы убила Киллиана Джонса? — Нет. Это противоречит моим принципам. — Ты способна на убийство? — О каком объекте идет речь? — В твоем окружении есть люди, которых ты бы убила? — Нет. На данный момент такие объекты отсутствуют. — Реджина Миллс, — завершала Реджина список. — Что с ней? Пульс ушел в ровную прямую, зря напугав. Датчики съехали. Реджина потянулась поставить их на место. — Реджина, — резко раздалось рядом, и Реджина с испугом уставилась на Эмму, не сразу сообразив, что это не прямое обращение. — Реджина Миллс. Изменение в отношениях. — Какое? — Крайняя степень любопытства. Прямо-таки крайняя? — хмыкнула она. — Что же Эмма так сильно хочет узнать про Реджину? — Ее мотивацию. Ее мотивация сходится с ее ролью? — И что ты думаешь сама? — Анализ в процессе.

***

— Как я могу помнить такие детали? Как бежит машинное масло из простреленной бутылки, как тянет бензином из приоткрытой двери. Ведь я этого даже не видела, не знаю, как оно было на самом деле, и кто из них именно стрелял, а кто стоял на шухере, кто потом сразу же сбежал, запаниковав, а кто еще остался на месте, застыв в шоке. Я не знаю почему, но представляю себе детали так ярко, будто это происходило на моих глазах. Может, может мне хочется представить, что если бы я была там, если бы хоть что-то пошло иначе, то Клео осталась бы в живых. Но она не осталась. Умерла на месте. На этой заправке с маленьким магазинчиком внутри. Они не думали, что так случится, да и про пистолет знали не все. Пистолет был на всякий случай. «Да он даже незаряженный», — сказал тот, кто его имел. Просто, припугнуть. Чтобы продавец не дергался, чтобы касса раскрылась сразу, и наличка быстрее попала в их руки. Почему я рисую их силуэты и слышу голоса? Потому что сама такой однажды была? Они были в масках, таких самодельных: шапки, которые можно натянуть на пол-лица, прорезать дырки для глаз. В них тяжело дышать. Особенно в Финиксе. Там мне всегда плохо дышалось. — Как ты узнала про ее смерть? — Утром мне позвонили из центра «Второй шанс». Я как-то сразу поняла. Обычно она звонила мне вечером, перед сном, чтобы отметить. Да, на месте, дома, все хорошо, буду спать. У нее голос грубоватый, и речь вообще-то тоже не отличалась особенной мягкостью. Просто и прямо. Мне в ней это нравилось. Она никогда мне не врала, хотя мне иногда хотелось. Но Клео не из таких. Мне не хватает этого. Мне ее не хватает. Она умерла на месте. Мне не сказали где, не сказали как. Но я будто бы знаю и так. Обычная заправка, круглосуточный магазин. Я и сама такие обворовывала. Меня не пустили в морг, туда сложно попасть. Поэтому сначала я не верила. Не хотела, не хотела, я не хотела… — Эм Эс сто восемь, сфокусируйся. — Я увидела ее на похоронах, вот только тогда поверила. «Ты дома? Спать давай иди». Вот и все, что мне от нее досталось: последние ее слова. Тех ребят быстро вычислили. Поймали одного, потом и всю компанию. Это были подростки. Такие же, как мы когда-то. Наверное, у них были свои клички, которые понятны только им. Наверное, они не думали, что все выйдет именно так: что они застрелят женщину, которую не хотели застрелить в ту ночь. Может, хотели пересечь границу потом, как и мы, своровав денег на дорогу. Может быть, если бы она не поехала заправляться и не увидела бы напуганное лицо того продавца… Может быть, если бы я не сказала ей, что пойду спать… Может быть, если бы я сбежала и в эту ночь тоже, мы бы опять с ней просидели на остановке, как в ту ночь. — Как это связано с моим первым вопросом? — Я собрала все сбережения, вещи, поймала последний седьмой автобус, двинула к аэропорту. Как будто бы это что-то вернуло. А когда проезжала мимо остановки, вспомнила нашу беседу. И я вдруг поняла кое-что. Если бы не Клео, я бы кончила так же, как они. Я бы тоже стояла с пистолетом перед выбором: я или кто-то еще. Кто-то там, перед моим дулом. Я или вся система. Они или я. И по ту сторону могла бы быть она. Но мы с ней встретились не так, и мне повезло. Она подарила мне другой выбор, столько выборов, столько альтернатив, что просто так вот пустить все это коту под хвост было бы предательством. Я не могла ее предать. Каждый раз, принимая решение, я помню, что не могу ее предать. Если я буду это помнить, то она никогда не умрет. — Как это повлияло на твое сознание? — Мне вдруг захотелось изменить это все, захотелось, чтобы пистолет в моей руке решал другие вопросы. Но меня не брали ни в какую академию, ведь после моего прошлого двери в мир «хороших, правильных ребят» были закрыты. Я нашла другой путь. Мы с ней все решили уже тогда, на скамейке у остановки. Я и сама могу, без ваших академий. Могу же я что-то еще? Так я открыла свое сыскное бюро. Они сами будут ко мне обращаться, решила я. Так и случалось, и не раз. А потом мне выпал второй шанс. И теперь я могу делать то, что всегда хотела. Когда меня пустят на настоящее дело? — Это что, вольный вопрос? — Команда не распознана. — Эм Эс сто восемь, выйти из режима подсознания. Закончить диагностику. Открой глаза, Эмма. Медленно поднимаются веки, и хотя Реджина и отключила все ее эмоции до этого, в глазах Эммы ей видится тоска, смешанная с усталостью. Но это только кажется. Долгая диагностика, кто бы не устал? — Все хорошо? — спрашивает Эмма, моргая, трогает рукой неизвестную ей конструкцию на голове. — Все хорошо, — помогает Реджина снять с нее датчики. Волосы запутались. — Мы закончили, так что ты свободна. Можешь идти. — Ты? — поправляет Эмма волосы и быстро улыбается. Взгляд такой же прямой и открытый. — Что? — не сразу понимает Реджина. — Мы на «ты»? — переспрашивает Эмма. — Мне без разницы, если честно. Каждый раз после диагностики у меня сохнет горло. Значит, я много говорю. Вы много узнаете. Переходите на «ты» неосознанно, — улыбается она вновь. — Так что мне без разницы. Спрашиваю подтверждения, — звучит, почти как запрос на команду. — На «ты», — отводит Реджина взгляд, складывая оборудование в стол. — Можешь идти.

***

— Я даю разрешение. — Эээ, Реджина, я знаю, что ты вечно хочешь меня вывести из себя, но тебе не кажется, что это перебор? Учитывая сегодняшнюю ситуацию, и я ведь еще даже с ними не разобрался, и Джонс все еще ходит как пришибленный, а ты говоришь… — Робин. Долго там еще? — Что долго? — и Реджина рисует перед собой его глуповатое лицо, хотя только слышит его голос в трубке. — Долго еще слушать твое нытье? Молчание. — Вот видишь? Вот так я пытаюсь… как там ты сказал? Вывести тебя из себя. А вот так я говорю по делу. Следи за интонацией. Я понимаю, тебе сложно без зрительного контакта, так что представь мое лицо с утра, когда я еще не завтракала и ужасно злая. И я тебе говорю: Эм Эс сто восемь продиагностирована, и проблем не выявлено. Я даю тебе свое экспертное мнение устно, письменно я уже все направила Финниган. Мое экспертное мнение такое: Эмма не несет вреда себе и своим коллегам, ее мотивация выявлена и закреплена. Сегодняшний инцидент — исключение, подтверждающее правило. Я даю разрешение на выполнение ее прямых функций. Пусть делает… что там у вас? Всякие операции. — Да, — усмехается Робин, — всякие операции. Я посажу ее в координационный центр, потом видно будет. Спасибо, Реджина! Буду держать тебя в курсе. — Конечно, будешь, куда ты денешься, — говорит Реджина уже в пустоту. Эмма покинула кабинет час назад. Сорок минут на заключение. Двадцать минут на переслушивание важных моментов. Реджина ведет запись и здесь. Такая у нее работа. Шея затекла. В кабинете до сих пор ее запах: лосьон от солнца, кожа куртки. Приятное сочетание. Где-то там Эмма мчит на мотоцикле, объезжая пробки, ловит зеленую волну, прибавляя скорости на ровных прямых участках. Скоро ее встретит камера дома, а завтра ее ждет первый настоящий рабочий день.

***

— Реджина, так я заеду? — У вас завтра разве нет тренировки? — Тренировки? У нас? В смысле, с Эммой? А что? — неловко посмеялся Грэм. — Хочешь еще раз получить от нее пяткой в затылок? — И как часто ты за мной подсматриваешь? — опять посмеялся он, но уже уверенней. — Довольно часто, чтобы заметить, как ты оголяешься, щеголяя своими сосками. — Ха! — вылетело слишком громко, и Реджина отодвинула сотовый от уха. — Так, может, хочешь увидеть их вживую? — Грэм, это что, попытка флирта? — Зачем ты постоянно так делаешь? — после недолгого молчания. — Что я делаю? — Вот так прямо спрашиваешь! Реджина. Так мне ехать к тебе или нет? Мы редко видимся в последнее время, и я очень сильно по тебе… — Не надо этого, — оборвала она резко, зажмурившись. — Завтра не будет ничего. Эмма на задании. Ее посадили на координацию, так что… — погасла бодрость в его голосе. — Только после ты уедешь, понял? Жизнь Реджины Миллс — ее работа, но иногда она может позволить себе снять напряжение и не думать про нее.

***

Изначальный напор обманчив для обоих. Необычно долгая разлука должна была сделать иначе, разве нет? После еще одной неудачной попытки у Реджины остался только один вопрос. — Что не так? — Нет, я просто… Черт! — потер Грэм лицо. — Я не знаю. Последний месяц был просто какой-то адовый. Все эти тренировки… — Это из-за нее? — Ты же не ревнуешь? — уставился на нее Грэм, поворачиваясь. — Ревную? — выдохнула Реджина на смехе. — Не льсти себе! Ревную! — поднялась она с постели, включая основной свет. — Ну, просто ты сказала мне, по телефону, про голый торс и про… — Успокойся! Я просто тебя поддразнивала. Ни о какой ревности речи не идет. Зачем ты приехал вообще? — махнула она рукой в его сторону. — Так я же сказал! Я соскучился! — Госсподи, — сквозь сжатые зубы. — Сколько раз я тебя просила так не говорить? — Так мне говорить или не говорить? Ты же сама спросила! — подскочил и он с постели, оставляя ее стыть дальше. — Я даже и слова про нее не сказала, ты первый между прочим начал про то, как она тебя бедного вымотала, — рывком сорвала Реджина халат со стула. — А зачем ты тогда сказала про эти тренировки? Я только про них и думал, пока к тебе ехал… — Ну надо же! Я еще и виновата? — прокричала она из ванной комнаты.

***

Жареный сыр ожидал на тарелке, тостер выплюнул два теплых сухих кусочка. Перекус на кухне в знак перемирия. — Дак как там дела? На работе? — уселась Реджина на стул у барной стойки. — Тебе мало? — искренне удивился Грэм. — Ты о чем? — такое же искренне удивление в ответ. — О ней. О ком еще? Ты разве не наблюдаешь за ней постоянно и без этого? — Я имела в виду… А, ладно, проехали! Не хочешь со мной говорить? Как хочешь! — схватила Реджина кусок хлеба, бросила на него сыр. — Да, Реджина, хватит уже! Конечно, хочу. Ты такая занятая сейчас. Просто я… Сейчас я в оперативной группе, и надо кое-что проверить, поэтому я под началом Локсли. Слышу Эмму в своем ухе постоянно. — И что? — прозвучало буднично. — Как она справляется? Грэм замер на секунду, вглядываясь в Реджину, но она была увлечена не им. — Она хорошо справляется. Она молодец, да. Ты разве сама не знаешь? — Диагностика только после выполнения задания. Ваши операции я напрямую наблюдать не могу. — А хотела бы? Реджина застыла, надкусив хрустящую корочку, смерила Грэма тяжелым взглядом, прожевывая. — Возможно, хотела бы. А что? Там ты тоже раздеваешься? — улыбнулась она, и Грэм рассмеялся. — Нет, там я в одежде всегда, — двинулся он ближе. — Могу я спросить? — Попробуй. — Что вы делаете на диагностике? Как это проходит? Что ты с ней делаешь? Реджина оттолкнулась от барной стойки, крутанувшись на стуле, потянулась за стаканом. Зажурчала вода медленной струйкой. — Усаживаю ее на стул и задаю ей вопросы. Диагностика. Удовлетворен ответом? — глотнула она воды. — Большего сказать не смогу, в любом случае. — Тебе нравится? — не сводил он с нее взгляда. — Это же моя работа. Она не может мне не нравиться. К чему все эти вопросы? — раздраженно мотнула она головой. — Мы в последнее время только и делаем, что говорим про нее. Каждый раз все только этим и заканчивается. — Ну я же сказала тебе, что это моя… — Работа. Да. Я слышал. А мы не можем без этого обойтись? Они честно попробовали, забивая разговоры движениями и тактильными ощущениями, но в итоге оба лежали на измятой, такой же прохладной постели, глядя в темной потолок. — Я не понимаю, как так вышло? — прошептал он, и в этом шепоте Реджине слышалась встревоженность. — Ты о чем? — развернулась она, укладывая ладонь на его грудь. — О том, что она только закончила подготовку, и уже в оперативной группе. Да еще и сразу в координаторы. — Не зря же она с Крюком столько просидела. Она же быстро учится. Твои слова. — Да, я понимаю, но все равно. Сколько ей? Она же младше меня, черт! — Грэм, — посмеялась Реджина, откидываясь на спину. — Ты что, завидуешь ей? Смешной ты, честно. Это же смешно! — повернулась она к нему, отсмеявшись. — Это не смешно, Реджина, — приподнялся он. — Локсли думает перевести ее. Я три года бумажки разбирал, прежде чем меня… — Угомонись ты уже! Зачем ты себя с ней сравниваешь вообще? Зачем? Она совсем другая. Ты понимаешь? — А в чем она другая? — Что за вопросы? Ты сам все прекрасно знаешь.

***

> И как часто вы меня обсуждали, вместо того, чтобы трахаться? > Довольно грубая формулировка, не находишь? > Извини, я отключила прослойку социализации. Как часто вы беседовали, выбирая в тему меня как объект, вместо того, чтобы трахаться? > Чем дальше, тем чаще. > Ты думала обо мне, когда была с ним? Прямо в этой кровати ты думала обо мне, пока он к тебе прикасался. Пока ты трогала его тело. > Было и такое. И не только здесь. Зачем мы это обсуждаем? > Почему ты не прекратила встречи с ним? Мне его жаль. > Ты сказала, что отключила эмоции. Уведи меня с этого места. Я сама еще ничего не понимала тогда. Останови это. > А когда ты поняла? Когда это случилось? > Наверное, когда произошел тот случай. Я не знаю точно. Это всегда происходит незаметно. Нет никакого конкретного момента. Так никогда не бывает. Все происходит иначе.