Идеальная система

Если пересматривать все это в замедленном режиме, то выглядит оно приблизительно так. У Руби широко раскрыт рот, и одного слова «широко» недостаточно: ее обычно зубастая белоснежная улыбка распахнулась в пасть, потому что так широко рот, наверное, очень сложно раскрыть. Но она смеется так сильно, что не хватает воздуха для вздоха. Руби ржет, если короче. Рядом, загибаясь, кто-то гогочет: лица не видно, ведь он согнулся пополам, хлопая себя по коленкам. Робин, опершись о стол, смотрит в потолок, старательно сжимает губы, давя улыбку, щурит глаза от прорывающегося смеха. Кому-то меньше повезло: этот кто-то пил газировку, но она вышла через нос. Вдруг обеденная зона обернулась сценой. У нового комика первое выступление. Одному Крюку не смешно. Он красный, как рак: даже под черной частой щетиной расползаются красные пятна. Красный и раздавленный. Он не знает, что делать, ведь обычно комик — он. Это его оружие — подкладывать шутки налево и направо, пусть не всегда смешные, но зато точно задевающие. Эмма смотрит на всех, на все, что натворила, оглядывает сцену, останавливает взгляд на Киллиане. — Я шучу, Кил. Ты же понимаешь? — легко хлопает она его по плечу, и тот посмеивается, скорее от безысходности, а следом и Эмма разливается в искреннем и чистом смехе. Реджина перематывает назад, до этого момента, когда Джонс приветствует Эмму, протягивая правую, и та жмет ее в ответ. Крепко и долго. — Все, хватит, отпусти, — улыбается Эмма. Свон и Джонс больше не враги, потому что на предпоследнем деле от него прозвучало «слушай, неплохо. Моя школа, видно сразу» и ответное довольное хмыканье от Эммы. А на последнем обоим пришлось сидеть в засаде сутки, чтобы выйти на след, догнать и обезоружить. И вот они уже жмут друг другу руки. Но он не отпускает. — Киллиан, отпусти, — сжимает Эмма его руку сильнее. Руби напрягается, потому что она-то не знает, что Свон и Джонс больше не враги. Это только Реджина шарит у Эммы в голове, считывая любые изменения на каждый объект. Но Руби не знает этого недавно появившегося приятельства Джонса и Свон и того факта, что скоро она будет задыхаться от смеха. — Сильно, да? — стискивает ее руку Джонс. — Но я говорил тебе, кстати, что у нее много режимов? — подмигивает он. — И ласковой может быть. — Повезло тебе с ней. Хорошо время, наверное, проводите, — произносит Эмма легко. Дальше все взрывается в одном гоготе. Всем смешно не только потому, что Джонсу кто-то ответил именно так, а потому что этот кто-то — Эмма. Эмма шутит? Да, и она продолжает. — Ты там что-то говорил про режимы? — добавляет она. — Я забыла сколько их. Какой твой любимый? Да не красней ты, Кил! Тут все свои. Третий так третий. Ее не остановить. Никто и не хочет: клокочущий хохот не прекращается. Джонс провалился бы под землю. Но теперь Эмма не отпускает его руку. — Только не переусердствуй. А то вдруг отвалится. Рука, конечно же. Я про нее, — подмигивает она. Реджина нажимает на паузу, посмеиваясь, не досматривая до конца, потому что видела это уже не один раз. Она не обедает вместе со всеми, потому что шумно, грязно, да и вообще не ее отделение, долго спускаться, хотя там и холодильник, и микроволновка. Ну сама она туда точно не придет, а Грэм вряд ли позовет после стольких отказов. Она там не обедает, но сегодня об этом жалеет. Просто на секунду вдруг захотелось оказаться внутри этого маленького представления, услышать вживую, увидеть самой. Сегодня Эмма впервые пошутила, хотя «это же вранье». На самом деле, Эмма врет часто и очень профессионально. Реджина перематывает еще дальше, уже в своей памяти. Там таких эпизодов вранья предостаточно. Правда или нет? Тут Эмма играет с Генри в их любимую игру, что затягивает его посильнее всяких гоночек, стрелялок, бродилок и даже той по сети, где надо спасать развалины цивилизации. Там Генри просит Эмму продемонстрировать мастерство, и она учит, как контролировать подсознательные знаки тела: как правильно смотреть, где нужно держать паузы, сколько деталей надо выдать, и какими они должны быть. «Мы вчера целый вечер сидели на задании, до ночи, с этим, ты знаешь его? Тук, такой бритый. Было скучно, коротали время за всякими историями, что случались в засаде…» И Эмма врет, но теперь угадывает Генри, подмечая сигналы, что ему даны. Эмма врет хорошо. Однажды ей удалось обмануть Реджину. Непреднамеренно. Случайный эпизод. — С каких пор ФБР занимается проститутками? — буравит Реджина взглядом женщину в красном, до невозможного коротком, кричаще обтягивающем платье. — Этим разве не полиция занимается? И как вы ее пропустили? — переводит она взгляд на охранника. — Это же наша, мэм, — посмеивается он, регистрируя Реджину, которая все еще с недоумением смотрит вслед цокающим каблукам, несущим на себе это недоразумение с всклокоченными волосами и с абсолютно развратной походкой. — Наша проститутка? — кидает она охраннику не глядя, все еще провожая взглядом фигуру в кричаще-красном. Реджина, конечно же, слышала истории про некоторых продажных, но они, наоборот, стараются выглядеть более незаметными. — Да нет же, — хохочет охранник, — наш агент! Эмма Свон. Эмма оборачивается на свое имя, и лицо ее, совсем неузнаваемое под гримом и маской, расплывается в знакомой, приветливой улыбке. — Реджина! Привет, — машет Эмма, и сумочка на ее руке, в которую ничего, кроме как улова за ночь, и всунуть невозможно, забавно болтается. Маскировка — конек Эммы. Этим она дает фору всем. Даже Руби ей восхищается, а ведь она тот еще оборотень. Эмма может все в себе изменить, вживаясь в новую роль вместе с одеждой и макияжем, меняя акцент, походку, мимику. Женщина, владеющая в совершенстве всяческими видами боевых искусств, названия которых Реджина до сих пор не запомнила, и опытом нескольких специалистов-экспертов-в-своем деле, — это ценный агент. Разве тот коррупционер-наркоторговец, которого ФБР отслеживало с полгода, знал, что эта «сладкая девочка» использует веревки для бондажа не так, как он привык? Сначала надо было на него выйти, конечно же, но Эмма и с этим справилась. Она может найти любого, если дать хоть одну небольшую наводку. В сумочке у нее маленький нож, с виду пилочка. Холодное оружие — ее последняя любовь. В этом они с Грэмом сошлись. Мясо он разделывает ловко, по крайней мере. Они швыряют ножи, кто кого лучше. Стоя, в беге, в движущуюся цель. Идут вровень, и Эмма смеется опять. Грэм серьезен и угрюм. Эмма делает то, что умеет делать хорошо, на отлично. Изловчиться, увернуться, притаиться, но только для того, чтобы в конце преподнести сюрприз. Да, она врет профессионально и чисто, но чтобы пошутить… Там, на кухне, все вышло легко и просто. Только камеры знают, сколько трудов это стоило Эмме. — Окей, гугл, как шутить? — спросила она, стягивая куртку, швыряя ее на мотоциклетный шлем. С той стороны камеры щелкнула запись, чтобы запечатлеть момент. Август знает: Реджина оценит, давно ждет подобного. Серьезный шаг в социализации. — Дать определение шутки? Показать самых известных стендап-комиков? — услужливо предложил гугл-ассистент, и Эмма весь вечер смотрит какое-то шоу, а полночи репетирует фразы, откидывая те, на которых сама же недовольно морщится.

***

— Слышала, ты заставила Джонса покраснеть? — не скрыла Реджина улыбки, пока Эмма устраивалась напротив. — Его и его руку. — Слышала? Что, и до твоего этажа доходит смех? — вернула ей Эмма. — Неплохо, — посмеялась Реджина, выкладывая на стол обычный набор датчиков. — Долго готовилась? — Вообще-то, та шутка была не очень. Интеллектуально слабая, — помедлила Эмма, подбирая слова, — оскорбительная, унижающая… — Зато сразу для всех, — поманила ее Реджина, указывая на руку, чтобы нацепить прищепку-датчик. — … и с сексуальным подтекстом. И почему эта тема так часто является причиной юмора? Не знаю, не сделала ли я хуже? — пробубнила Эмма, глядя в сторону. — И мне все равно не нравится. — Ты о чем? — отвлеклась Реджина. — О шутках. О других подобных вещах. Я понимаю структуру и смысл, но мне не всегда смешно. — Это нормально. У каждого свое чувство юмора. — Да, но я не только про это. Например, когда я говорю что-нибудь, меня часто переспрашивают, не шучу ли я? Не сарказм ли это? — Могу их понять, — улыбнулась Реджина. — Тебя я не понимаю чаще всего, — читалось любопытство в ее прямом изучающем взгляде, и Реджина не смогла на него не ответить таким же. — Для тебя это смешно? Что ты сейчас сделала? Почему улыбнулась? Реджина замерла, задумываясь над сказанным. — Это был пример сарказма, — заставила она Эмму нахмуриться. — Ты привыкнешь. Удивительно, что еще нет. Это, кстати, тоже был сарказм, — с усмешкой заметила она смущение на лице Эммы. Она хоть и сделала значительное продвижение от категорий хорошо/плохо, играя синонимами и их оттенками, все чаще вступала в вербальный контакт с коллегами, расширяя список тем для обсуждения, и даже, о боже, пошутила. Но это ее лицо сейчас — растерянное, потом задумчивое, сопровождаемое хмыканьем, доставило Реджине особое удовольствие. — Давай, Эмма, — вернула Реджина ее внимание, — мы давно не диагностировались. — Может, в таком режиме? В сознательном? Реджина помедлила, не выпуская оборудования из рук. — Просто поболтаем, — добавила Эмма. — Ты не веришь мне? — «Поболтаем»? Ты врешь слишком хорошо и очень часто, чтобы тебе верить, — усмехнулась Реджина. — И диагностика заключается не в доверии, а в технике. Которую я не намерена нарушать. — Так ты же все равно потом проверишь, если что. Я знаю: мне незачем тебе врать. Не понравится — сделаем, как ты привыкла, — высвободила Эмма палец. — Это исключено! — Но почему? — Без всяких почему. Надевай все обратно. — А я знаю, почему ты не хочешь! — прозвучало звонко и уверенно. — Да неужели? И почему же? — уставилась на нее Реджина. — Если я скажу, то первые десять минут у нас будет диалог. Обычный. Как у людей. Идет? Можно залезть к Эмме в голову прямо сейчас: без датчиков, без предупреждений, отключить ее и пройтись по всей по ней. Вырубить эмоции, стирая махом эту наглую ухмылку. Реджина может сделать это немедленно. Но ей действительно захотелось узнать: правда или нет? Словно игра, в которую проиграть нельзя. Эмма наврет вживую? Ей? Рискнет? — Семь. — Восемь! — Идет! Объясняй. — Ты не хочешь общаться со мной сознательно из вредности, — нахальная улыбка-усмешка. — И это, по-твоему, ответ? — азартно сверкнули глаза. — Вредность?! Анализ, пожалуйста. Убедительно чтобы звучало, — сложила Реджина перед собой руки, устраиваясь в кресле. — Если мой изначальный анализ на тебя точен, а он точен, я проверила, — закинула Эмма локоть на спинку стула, всем своим видом демонстрируя и без того нескрываемое самодовольство, — то значит, ты не смогла не запросить на себя детализацию. Ведь что может быть хуже для человека, так сильно защищающего свои границы, чем нарушение этих границ? Знать про тебя информацию, которую ты не хотела бы показывать, — это есть нарушение. Ты не смогла бы устоять перед соблазном, чтобы не уточнить, что я про тебя думаю. Не знаю, в какую очередь ты запрашиваешь про себя: сразу или ждешь, уговаривая себя, что не будешь. Но все равно сдаешься, и запрашиваешь любые изменения про себя. А значит ты в курсе, что мне хочется узнать твою мотивацию. Ты выдашь ее своими открытыми вопросами: если я буду в сознании, то легко это считаю. Но тебя это не устраивает, ведь ты не хочешь, чтобы я выведала про тебя больше, чем ты сама можешь дать. Скажи, что это не так. — Я ничего не буду говорить, — приподнялись брови. — Я сейчас слушаю. Пока не вижу выводов. — Да, Реджина! Ты ведь с этой целью больше не выключаешь фотографии? Чтобы я видела, но не могла спросить. Чтобы помучилась. Ты дразнишь, указывая, где чье место. Тебе знать можно, мне — нет. Поэтому открытые вопросы мне, когда я в сознании, значат для тебя потерю этого баланса, что вовсе не баланс. А значит, это чисто вредничество! — победно заключила Эмма, закидывая ногу лодыжкой на коленку. — Вредничество? Да такого слова даже нет! — Есть. Я только что его сказала. Для усиления. Так я права? — Нет, не права, — отвела Реджина взгляд, моргнув. — Это вранье, — села Эмма прямо. Вранье. — Ты не права, — не сдавалась Реджина. — Я не спорю сама с собой, чтобы спросить у тебя все обо всех. Это диагностика! Я не могу не узнать. И про себя в том числе. — Но, а в остальном? — Пять минут, — глянула Реджина на часы. — Пять? Восемь! — ахнула Эмма от возмущения. — Три из них ты разглагольствовала. Могла бы и не выпендриваться. Пять минут. Время идет. > Прости, любимая. Времени нет совсем. — И мой первый вопрос: как тебе работается? — медленно протянула Реджина, ехидно улыбаясь, поглядывая на часы. — И это вопрос? Вот так ты меня спрашиваешь? Серьезно? — Серьезней некуда. Как тебе работается? В оперативной группе. С Локсли. С Грэмом. С Джонсом, твоим новым приятелем. Говори только правду, если хочешь, чтобы эта попытка, которую ты выторговала плохо скрываемой манипуляцией, оправдала себя. — Ну ладно, — прищурилась Эмма. — Мне работается нормально. Отлично. Здорово! Мне нравится, — замедлилась она, — но единственное… — Что единственное? — Мне кажется, ко мне не так относятся, как к остальным. Я будто все еще на испытательном. — Так ты и есть на испытательном. Какие у тебя ожидания? Чего ты хотела? — Что меня примут, наверное. После моего первого личного закрытого дела. Или после той совместной нашей операции с Джонсом. Когда меня примут? Что мне надо для этого еще сделать? — Не ко мне вопрос, — мотнула Реджина головой. — Ну да, точно, — недовольно бросила Эмма, — ты же тут задаешь вопросы. Не я. Мы, кажется, договорились на нормальный диалог. — Эмма, послушай, — забуксовала Реджина. Да, к такому режиму она не привыкла: резкие, эмоционально нагруженные слова, сопровождаемые сменой эмоций на лице напротив. — Я не работала с этими людьми, и хотя знаю их всех давно, меня не волнует, как наладить с ними отношения. Поэтому вопросы не ко мне. Тебе отключить эмоции? — заметила она растерянность в ее взгляде. — Нет! Нет. — Тогда продолжим. Ваша последняя совместная операция. Там ты использовала оружие. — Конечно. Оно всегда со мной. Мы были в ситуации умеренной неопределенности. Надо было использовать защиту. Но оно мне не понадобилось. — Что ты при этом чувствовала? — Когда именно? Я не понимаю. — Все ты понимаешь. С оружием в руках. Что ты чувствуешь в этот момент? Опиши, как можно детальнее. Не торопись. Долгая минута молчания. Проявлялись воспоминания, запрашивались прожитые эмоции, сопоставлялись с личным словарем: побежали мысли, складываясь в образы. — Я чувствую себя как с Клео, — произнесла Эмма вдумчиво, глядя в никуда. — Как? Мне надо больше. Я твоими определениями не оперирую. — Чувствую себя защищенно. Спокойно. Сильно. Правильно. Как надо, — веско легли слова. — Отключи мне эмоции, — заторопилась Эмма, вцепившись в Реджину взглядом. — Отключи! — Эм Эс сто восемь. Отключить эмоции. Успокаивалось дыхание, разогнавшееся до скачков в считанные секунды. Реджина дождалась, когда оно совсем выровняется, и нацепила датчики. — Закрой глаза, Эмма. Пять минут давно кончились. — Начать диагностику. Прогнать все вопросы еще раз, уточнить детали про оружие. Потому что это когда-нибудь все равно произойдет. Поведение формирует среду, а среда определяет дальнейшее поведение, и рано или поздно…

***

Тот случай должен был когда-то произойти. Реджина всегда это знала, даже убеждала себя, что готова. Ей сообщил Локсли утренним сообщением, и Реджина его ругала всю дорогу по громкой связи, пока мчала на работу, срываясь каждое второе предложение, попутно бибикая медленным машинам. И куда они все едут в пять утра? Торопите свои!.. Все случилось уже ночью. Желтый код. — Где она? — ворвалась она к Робину. — У Вейла. Ее запросили туда. Мне туда входа нет. — Ты совсем?! — все еще кипела Реджина. — Желтый код? Смс написал? Голубиной почтой бы еще отправил! Ты должен был позвонить, разбудить, лично приехать, чтобы мне это сообщить! — тыкала она пальцем воздух между ними, дырявя. — Реджина! Угомони душу, — устало уронил Робин, прикрывая ладонями глаза. — Мне было некогда. У меня двое на госпитализации. А Эмма у Вейла. Туда вход только избранным, ограниченный доступ по биопараметрам высокого класса: палец, глаз, голос. В кабинете-лабиринте с длинными путаными закутками, далеко за рядами ящиков, посередине всего, как какой-то музейный экспонат, возвышался прозрачный светлый куб. Столько слепящего света от него, что рядом стоящий Вейл даже не сразу заметен. — О! Реджина, мы еще не закончили. Подожди в сторонке, — прошептал он, отвлекаясь на секунду от записей. В сторонке Реджина не осталась. Это что еще за в сторонке? Она и так узнала почти самая последняя, но за это Робин еще получит свое. Злость отступила, когда глаза привыкли к свету, исходящему от ящика. Там Эмма, во весь рост, абсолютно голая, и со всех сторон ее сканируют, трогают механические щупальца, забирая кровь на пробу, трогая языками, снимая давление, температуру, электрические импульсы, анализы. Все, что можно снять с биологически живого тела. Ровное гудение на фоне Эммы, терпеливо ожидающей с закрытыми глазами. Реджина впервые оказалась в самом процессе: обычно ей доставались только результаты, сухо проговариваемые Вейлом. Удивительно. По-своему красиво. Падал ровно холодный свет на напряженное тело, выхватывая окружности, пропадая в изгибах. Волосы сливались с этим сиянием. Казалось, Эмма парит в невесомости, будто вырезали кусок космоса, и поместили туда Эмму. Все ее родинки казались яркими сейчас. Как много их, оказывается: по всему телу, везде. Самая заметная — между грудей, чуть левее. — Она в сознании? — проследила Реджина за мертвенно спокойным лицом Эммы. — Нет. Я ее не отключаю. Она сказала, будет терпеть, — прошептал Вейл. Эмма раскрыла глаза, сразу определив источник шума. Реджина опустила взгляд, проверяя часы. — Сколько еще? — У нас еще проверка всех органов чувств, и… — Сколько? — Мисс Миллс, — повернулся к ней Вейл, — на одну только проверку равновесия уйдет не меньше двадцати минут, а потом… — прервался он, бросив быстрый взгляд на ее губы. — А потом она к Хопперу. Часа два, не меньше.

***

Привычная прохлада, специфичный резкий запах, к которому все равно привыкаешь через некоторое время, каким бы противным он не был. Знакомо. Реджина стукнула в открытые двери, чтобы никого не спугнуть, чтобы рука здешнего профессионала не дернулась от неожиданности и не испортила бы надрез. — Элис? — шагнула она внутрь. — Реджина! Это ты? — радостно раздалось в ответ, и навстречу Реджине двинулась светловолосая невысокая женщина, приподнимая руки в перчатках. — Обнимать не буду, — повертела она руками, посмеиваясь. — Проходи! — двинулась она обратно на рабочее место. Стол — чья-то последняя постель. На нем лежало тело, зияющее идеальным надрезом на груди. — Я не помешала? — проследила Реджина за мельтешащей Элис. — Ты, видимо, работаешь. — Да куда он денется? — посмеялась она в ответ, заставляя Реджину заулыбаться. — Ты по делу? Кажется, торопилась. Или ностальгия? Давно тебя не видела! Наконец-то в отпуск съездила? — привычно тараторила Элис, и Реджина вдруг поняла, что и правда скучала по всему этому, и по Элис в том числе. Она — одна из немногих, сохраняющих чувство юмора в ситуациях, когда совсем не до смеха. А может, это просто защита. — И ностальгия тоже. — Так ты чем сейчас занимаешься? Слышала, тебя повысили? Или что-то в таком роде, — стянула Элис перчатки. — Что-то в таком роде, да. И я по делу. — Тайны какие, а! Могла бы и чаще заходить, — намыливала Элис руки, и Реджине тоже захотелось по привычке. Здесь ей всегда хочется вымыть руки еще раз. — Так что за дело? Вскрытие? Экспертиза? Чего закажем? — Мне надо увидеть вот это, — протянула ей Реджина бумажку с номером, что ей выдала Финниган. — Что ж, дамочка, этот номер занят, — хохотнула Элис, шагая к нужной ячейке. За все время, пока Реджина тут работала, сменилось немало медицинских экспертов, и Элис нравилась ей больше всех. Последние пять лет — только с ней на пару. Несмотря на кажущуюся внешнюю хрупкость, Элис могла перевернуть труп под сто килограмм. Цепкий взгляд, точный анализ на выходе, непрекращающиеся шуточки. За все это ее прозвали «заведующей смертью». Элис и Реджине придумала прозвище, но «убийцу убийц» Реджина не одобрила. И «великую карательницу» с долгой раскатистой «р» тоже не пропустила. Да и все остальные прозвища Элис ее не устраивали. Ячейка раскрылась, медленно выдвигалась полочка, демонстрируя тело. — Ночью доставили. Первым классом. Ваш? — Наш. С места преступления, — торопила Реджина выкатывающийся труп взглядом. — Так что ты хочешь, чтобы я с ним сделала? Кого ищешь на этот раз? Есть другие жертвы? Уже составила профайл? — Никакого заключения, никакого следствия, — прищурилась Реджина, вытягивая шею. — Я просто посмотрю. — Просто посмотришь. Ага, знаю! Перчатки, если что, знаешь где. Ну, тут и смотреть особого нечего. Белый мужчина, крупного телосложения, татуировка на левом плече, старый шрам на левом бедре. Время смерти — около семи часов назад, причина — сквозное ранение головы, — по привычке завелась Элис. — Судя по всему, стреляли с дальнего расстояния, калибр мелкий. Кто это? — остановилась Элис, выставив руки в бока. — Обычно у тебя маньячины, и жертвы у них совсем не так прилично выглядят. Этого, — махнула она рукой, — почти пожалели. Между глаз, умер сразу. Или мне подетальнее?.. — крутанулась она на месте, двигаясь за новой парой перчаток. — Стой! — схватила Реджина ее за локоть. — Он не жертва. Он — преступник. — Хм. А кто же убийца тогда?

***

Эмма устало завалилась на стул, вытянула ноги, задев Реджину. Собралась обратно. — Можно прилечь? — глянула она в сторону дивана. — У нас диагностика. Какое еще тебе «прилечь»? У Эммы помятый вид: местами встрепанные волосы прекрасно сочетались с покрасневшими воспаленными глазами. Совсем не та картинка, какую Реджина с интересом рассматривала совсем недавно у Вейла. — Я устала… — закинула Эмма голову. — Я вижу, — торопилась Реджина с оборудованием. — И я не ела. — Я, думаешь, успела позавтракать? — хмыкнула Реджина. — У тебя есть еда? — глянула Эмма на шкаф, где когда-то заприметила что-то съестное. — У тебя есть еда. — Эмма, послушай, мы и так много времени… Ее прервало урчание. Раскатистый рык голодного живота. — Это твой? — подтянула Эмма ноги. — Или мой? — У меня только хлопья, — вздохнула Реджина, и Эмма вскочила с места, потягиваясь за коробкой. — Но я тебе не разрешала залазить в мой шкаф! Эй! — Один сахар, — вчитывалась Эмма, не слушая Реджину. — И кукуруза. — Эмма! Я тебе не разре… — Молоко хотя бы есть? — Усядься! — подскочила к ней Реджина, выхватывая коробку из рук. — И больше так никогда не делай! — У нас в холодильнике есть, — нехотя уселась Эмма обратно, складывая руки на животе. — Сходить? — Нет. Ты остаешься здесь! Я и так тебя прождала час с лишним. — Оставишь меня? — глянула Эмма снизу вверх. — Еще чего?! — уселась Реджина рядом, набирая номер по памяти. — Грэм, ты на месте. Сделай одолжение.

***

Пачка молока аккуратно встала на стол между двух глубоких чашек. Эмма наблюдала за каждым его движением, разглядывая руки и лицо, изредка кидая взгляд в сторону Реджины. Реджина же молча ждала, глядя, как льется молоко в хлопья. — Еще что-нибудь? — закончил Грэм с приготовлениями. — Нет. Спасибо. Больше ничего не надо, — не глядя на него, ответила Реджина. — Все хорошо? — выпрашивал он ответного взгляда, и Реджина дала ему этот взгляд: долгий и недоуменно-вопросительный. — Конечно, все хорошо. Спасибо, Грэм. Больше не надо ничего, — поставила она точку. Такие же осторожные шаги в такой же тишине. Дверь закрылась, щелкнув замком, который открывается только с позволения Реджины. Дружное похрустывание еще не размокших хлопьев. Одна торопилась из-за голода, другая — из-за долгого ожидания. Первая жадно смотрела в свою чашку, вторая — на первую, тоже жадно. — Ты торопилась, — с набитым ртом произнесла Эмма, бросив на Реджину быстрый взгляд. — Ты тоже давай поторопись. — Ага. — С чего ты взяла? — после паузы. — У тебя паста, — кивнула Эмма в ее сторону. — Зубная. Возле, — указала она на Реджину, но, передумав, ткнула пальцем в свое лицо у краешка губы сверху. — Вот здесь. — Правда? — бросилась Реджина к сумочке. — А значит, ты чистила зубы быстро и не глядя, и даже губы не красила, как ты обычно делаешь, и в зеркало не смотрела. А значит, торопилась… — Хватит. Я не запрашивала анализа. И что, — уставилась она в зеркало, тщательно удаляя следы влажной салфеткой, — никто не мог сказать? — Я сказала. Робин, Вейл, Элис, Грэм. Кого она еще видела в это утро? И почему никто не сказал? Ну, от Элис еще можно ожидать, но остальные… — Наверное, не хотели тебя смущать. — Спасибо, — бросила Реджина. — Ешь. Не отвлекайся. Или ты уже наелась? Эмма мотнула головой, но отвлеклась еще один раз, когда жадное поглощение еды замедлилось. — Это сестра, — поставила она чашку на стол. — Ты о чем? — У тебя всего три фотки, всегда по кругу одни и те же лица. Двое мужчин и женщина с ребенком. Женщина — твоя сестра. — С чего ты взяла? — хмыкнула Реджина. — А что, можно дать анализ? — заулыбавшись, спросила Эмма. — Ну, попробуй. — Она рыжая и бледнокожая. Вряд ли твоя родственница, в отличии от мужчины, что постарше, что тоже там. Вы с ней не похожи, но близки. Может, подруга, но она с ребенком. Маленькая девочка. Она тебе тоже важна. Очень близкая подруга? Очень близкая. Может, твоя девушка или жена. Так я думала до сих пор. Но что делать с Грэмом? Он знает, где стоят чашки и ему позволено наливать в них жидкость. Вы не только встаете в одном помещении: он тут ест. Его запах тут не от тебя, он от него. Стукнулась чашка об стол. — Мне продолжать? — бросила Эмма взгляд на руку Реджины, сжимающую ручку чашки. — Да. Я все еще не услышала ответа на поставленный мною вопрос. — Было бы жестоко по отношению к нему показывать фотографию жены или девушки, даже если вы с ним только встаете вместе или едите. Если вы встаете вместе, значит либо у него, что вряд ли, учитывая твои загоны относительно своей-слэш-чужой территории… — Загоны? — Окей, скажем «пунктики». Так вот, скорее всего, ты не живешь с ней. С рыжеволосой. Бывшая, с которой вы остались в приятельских отношениях? Но тоже не очень приятно. Его-то там нет вовсе. Я все думала, кто она такая тогда. Но сегодня я посмотрела не на нее, а на девочку на ее коленях. Она очень на тебя похожа, как и на свою биологическую мать, но другими чертами. Это твоя племянница. Эта женщина — твоя сестра. Реджина взяла чашку обратно: пара ложек в тишине. — Она могла бы быть женой моего брата, — прожевав, ответила Реджина. — Но его нет на этих фотографиях, — усмехнулась Эмма в ответ. — На этих фотографиях много кого нет. — Это тоже очень любопытно. Почему там твоя сестра и ваш, кажется, отец. Дядя? И даже какой-то темнокожий, который уж точно тебе не родственник. Но нет ни матери, ни твоего несуществующего брата. — Все. Достаточно. Я зубы на бегу чистила не для того, чтобы проводить анализ моего семейного дерева. Надевай оборудование. Ты наелась. — Подожди! Можно еще вопрос? — Он личный? Как и все те, что ты уже успела задать, несмотря на запрет. — Нет. Может, да. Он про меня. Почему ты так торопилась? У нас диагностика вне графика. Ты не завтракала. Я не завтракала. Что случилось? — Ты сама знаешь, — сжала Реджина датчик, прежде чем нацепить его на палец Эммы. — Ты убила человека, Эмма. Ты сегодня убила человека. Желтый код. — Ты помнишь это? — Да, — отвела Эмма взгляд. — Время смерти — час пятнадцать. — Осознаешь? — Конечно, — подняла Эмма глаза, — конечно, я могу это осознать. — Тогда закрывай глаза. Значит, время для диагностики. Сегодня Эмма убила человека. Он плохой, вещает сознание Эммы, пока она, закрыв глаза, медленно открывает-закрывает рот, без эмоций, без запинки, ровно и четко ведет Реджину по случившемуся. Он плохой, чужой, не свой. А своих я защищала. От следственной группы поступила информация: возможна подготовка террористической атаки. Наводку дали в полночь, оперативная группа оказалась на месте через двадцать минут. Это была проверка, не более. Их оказалось больше, и проверка закончилась перестрелкой. — Мы не ожидали, они — тем более. — Почему ты убила его? Обычно ты задерживаешь преступников. Разве нет? — Да. Моя мотивация нацелена на справедливость. Вопрос жизни и смерти решает закон, не я. Я — только орудие. Обычно Эмма обезоруживает агрессора, поддерживая баланс. Она целится в руку противника, вышибает пистолеты, рвет сухожилия и отстреливает пальцы. — Что поменялось сегодня? — Робин Локсли должен умереть. Сегодня он должен умереть, — прозвучало так, словно это предсказание, будто они путешествуют по времени, а Эмма смотрит в будущее. И сейчас, с закрытыми глазами и ровным голосом, она действительно казалась Реджине вещательницей. — У Робина обзор сцены составляет шестьдесят процентов. Он видит только Джонса и парня, что в него целится, — произносит Эмма так, будто все еще там. — Робин совсем отвлекается, теряя контроль над ситуацией. Потому что его преданность делу велит ему быть альтруистом. Зря. У Джонса и так все хорошо. — Почему ты так считаешь? — Потому что у Джонса есть я. Мы друг друга прикрываем. А у Робина прикрытия нет. Я не думала долго, поэтому промахнулась. — Промахнулась? — удивилась Реджина. Она-то видела труп. — Выстрел сместился чуть вверх. Надо было устранить проблему быстро. Центр дыхания находится ниже. Я попала между глаз. У цели дергается рука. Из-за этого достается Джонсу, но жить будет. Так, царапина. Хорошо, что Грэм прикрывает нас сзади. — Грэм? Он тоже там был? — Да, Грэм в порядке. Он же сегодня наливал нам молоко. — Черт! — Команда не распознана. Повторите команду. Реджина гоняла Эмму по заранее тщательно подготовленному для этого случая вопроснику. Ведь он должен был произойти рано или поздно. Она так ждала этого, так сюда торопилась. Что ты почувствовала, когда убила человека? Когда он упал безвольной тушей? Когда его тело, стукнувшись о стенку, съехало вниз? Включить эмоции, все мне показать! Ты приняла вину? Или тебя накрыло торжеством справедливости? Тебе захотелось больше? Почему ты больше никого не пристрелила? Ты поняла, что оружие в твоей руке может гораздо больше закона? Хочешь еще? Дай мне анализ. Что-то нарушилось в балансе твоих ценностей? Есть ли какой-то изъян? — В сознании не найдено следов вины, сожаления или других токсичных эмоций. В сознании не найдено ничего подобного. Я все сделала правильно. — Открыть подсознательный режим, запрашиваю анализ ситуации. Там тоже ничего не нашлось. Ничего, что можно было бы выразить словами. Еще раз грубоватое описание операции: кем-то брошенные слова, что успели затеряться в подсознании, силуэты, выстрелы. Рука резко дернулась на этом слове, и Реджина поправила датчик. В остальном — пусто. И это все? — откинулась Реджина на спинку кресла, зарываясь пальцами в волосы. Это все. Желтый код прошел без проблем.

***

— Желтый код прошел без последствий? — бежал внимательный взгляд по отчетам. — Да, мисс Финниган. Никаких отклонений от основной линии. Мотивация сохраняется. Объект прошел проверку на социопатию. Отчет доктора Хоппера вы видели, полагаю. — Хорошо, хорошо… — покусывала Мелисса кончик ручки. — Очень хорошо. — Мы наблюдаем ее. Были проблемы со сном на следующий день, но Вейл ей что-то прописал. Локсли настаивает на ее переводе в специальное подразделение, которое готовилось только для нее. — Считаешь, пора? Ты дала согласие? — Нет. — Почему? Есть сомнения? — В общем-то, нет. Поэтому и здесь. Прежде хочу запустить ее в тренировочный лабиринт. С прошлого объекта, — приподнялись брови. — Запрашиваю вашего подтверждения. — С прошлого? Хм, — отвела Мелиса взгляд от экрана. — Я согласую с Голдом. Дам тебе знать.

***

Тренировочный лабиринт мог бы прекрасно смотреться в любом приключенческом фильме. Для какой-нибудь расхитительницы гробниц, например. Смертельные ловушки, неприятные сюрпризы, летящие копья, расходящийся под ногами пол, роботы с оружием, полуживые автоматические манекены-мишени. Но сейчас там была Эмма, и в каком-нибудь приключенческом фильме она тоже смотрелась бы отлично. Это и был фильм в режиме реального времени. А по ту сторону камеры зрители не сдерживали восторгов. Скупое, но сильное «воу!» от Робина, «вот, блин» от Грэма, ликующее «вперед, подруга!» от Руби и частое «охренеть» от Джонса. Реджина молчала, пряча мысли. Эмма прекрасна. Невероятно ловкая, такая быстрая. Она кто такая, вообще? Молния? Сама энергия? — Вот это реакция! — покачал головой Робин. — Не, ты видел? — Ага, — пригладил Джонс бородку, раскрывая рот. — Охренеть. — Как она это делает вообще? — выдавил из себя Грэм. — Дак ты же ее и тренировал, Грэм! Ты смотри, какая хватка! — рассмеялся Робин. — Суперская, — протянула зачарованно Руби. Если бы Эмма снималась в кино, ей бы не понадобилась дублерша. Ее можно выставить против десятерых. Они остановились на этом, больше она не вытягивала: давление шалило, дыхалка сбивалась. — Как она это делает? — не успокаивался Грэм. Реджина тоже не знала, как, но понимала, почему. «Почему» для нее всегда важнее «как». Побочный эффект ее профессии, дающий ответ на этот вопрос. У Эммы Свон невероятно сильное желание жить. Нет, не жить. Выжить. На Эмме микрофон, камера, спортивный костюм, два пистолета и любимый нож. Сейчас она знала, что ее видят, но разве это ей важно? Нет. Она на полу лежит, собирает силы перед рывком. Там засада впереди, она чует: уже поняла принцип лабиринта. Реджина слышала ее дыхание: так жарко Эмма дышала, что, казалось, кровь выходила вместе с рывками воздуха. — Остановим? — предложил Робин. — Мне не надо больше. — Она не остановится, — хмыкнул Грэм, опередив Реджину. Опираясь на колено, Эмма отстреливается, укладывая по периметру штабелями и без того неживых. Неуязвимая. Такая прекрасная в этом вынужденном крике, выплескивающем все накопленное напряжение. Супер-героиня, но не сошедшая с экранов или страниц комиксов, а настоящая: недосягаемая, неубиваемая, вновь ожившая, несущая возмездие Эмма Свон. — Я перевожу ее? — с трудом оторвался Робин от экрана. — Она идеальна. Реджина? Что скажешь? Она идеальна, нечего добавить. Идеальная система. Переводи, — молча кивнула Реджина в ответ, не отводя взгляда от монитора. Специальное подразделение для Эм Эс сто восемь ждет ее.

***

— Начать диагностику. Отключить эмоции. Можешь проидентифицировать себя? — Я — Эмма Свон, специальный агент ФБР. Проект под кодовым названием Эм Эс сто восемь, система искусственного и естественного интеллекта. — Назови свою основную функцию, Эм Эс сто восемь. — Я несу смерть тем, кому правосудие уже не поможет. — Что это значит для тебя? — Это значит, что по приказу государства я отслеживаю особо опасных преступников. И убиваю их, если они оказывают сопротивление. Доставить живым или мертвым. — Скольких ты уже убила? — Шестнадцать убитых, четырнадцать в тяжелом состоянии доставлено сюда за последний месяц. — Есть изменения в сознании? В установке мотивации? — Изменения отсутствуют. — Ты вчера плакала. Это так? — Да. Результат напряжения. Доктор Хоппер сказал, что это нормальная реакция. Доктор Вейл подумает над этим побочным эффектом. — Эм Эс сто восемь, включить эмоции. Ты можешь сказать, почему ты вчера плакала? Губы напрягаются, не выпуская ни слова. — Эмма, давай, — продавливает Реджина, сокращая расстояние между ними. — Говори со мной. Это важно. Мне нужно знать. Это критически важно. Сжимаются челюсти, проявляя желваки под скулами. — Эмма… Резкий хруст пластика: Реджина вздрагивает. Датчик можно выкидывать в мусорное ведро. Опять. А потом вздрагивает еще раз от взрыва-всхлипа. Глаза Эммы закрыты, но из них слезы брызгами-выстрелами. — Ч-черт. Эм Эс сто восемь, закончить диагностику! Эмма дезориентирована: она может сто раз пройти тот тренировочный лабиринт, теперь уже с закрытыми глазами, и все равно сказать, в каком его узле находится. Но тут она теряется. — Почему я плачу? — смеется она, принимая от Реджины салфетку. — Кто бы знал, — опускает Реджина глаза. — Мне не нравится плакать перед тобой. Ты специально меня доводишь? — Пришлось тебя вывести из диагностики. — А что с датчиком? — приподнимает Эмма руку, и Реджина снимает сломанную деталь. — Тебе надо научиться расслабляться, Эмма. Столько оборудования нам не найти. — Я отработаю. Не волнуйся, — остервенело вытирает Эмма остатки влаги с лица. — Ты спишь плохо. Недостаточно отрабатываешь с Хоппером. Тебе надо найти способ расслабляться, поняла? — Поняла. Это все? Конец диагностики? — раздраженно швыряет Эмма салфетку в корзину. — Да что такое с тобой? — сжимает Реджина пачку салфеток, выдавливая из бедной аромат каких-то там цветочков или альпийских лугов. — Ты можешь мне объяснить, что с тобой происходит? Ты хоть понимаешь, как мы из-за тебя волнуемся? — Да? Волнуетесь? — подскакивает Эмма, и эмоции ее так и пляшут рядом с ней, и Реджина борется с соблазном отключить их опять. — Конечно же, волнуемся! Ты плачешь, а настоящую причину сказать не можешь, прикрываясь всеми этими напряжениями и прочей чушью, которую подцепила у врачей, а как только мы выходим на эмоции, так ты устраиваешь истерики… — И ты тоже волнуешься?! — не оставляет Эмма вопрос без ответа. — Черт тебя дери, а чего бы я тут торчала с тобой в первом часу ночи, вместо того, чтобы отпустить тебя перед сном прореветься навзрыд? — Только заботу от тебя и чувствую, — кидает ей Эмма. — О! Надо же. Это что, сарказм? — вдруг замирает Реджина. — Сарказм? Где? — меняется лицо Эммы, отпуская злобу, но в ответ Эмма получает только короткую улыбку. Она опять дезориентирована: усаживается, поправляя волосы, поглаживая колени. — Мне плохо, — произносит она осторожно в сторону, пряча эти слова от Реджины и от самой себя. — Я вижу, что плохо. Можешь сказать, почему? Тебя мучают сомнения? Несправедливость? Всевластие государства? У тебя появилась неуверенность в том, кто свои, а кто чужие? Или у тебя другие вопросы? Вина? Ночные кошмары? Переживания за убитых тобой? Но Эмме не снятся сны. Ее волнуют текущие реалии. — Ненавижу, когда ты так делаешь. Обязательно в таком режиме? Выворачиваться перед тобой. Ты сама хоть раз сказала бы правду! — Опять загнать тебя в диагностику? Отключить эмоции? Чтобы ты плакала, а потом предъявляла бы мне, что виновата я? О, давай, у меня вся ночь свободная! И да, это сарказм! — Мне одиноко, ясно?! — взрывается Эмма. Замолкает в растерянности от своей же реакции: прячет взгляд, опять возвращается. — Мне одиноко. Я будто бы… — ищет она слова, помогая себе руками, жестикулируя, — изолирована. Ото всех. Я думала, то уважение, которое я заслужила, даст мне принятие. Но, видимо, это только отдаляет. Вот и все, — отворачивается она, но ненадолго. — Нет, не все! Еще твое отношение… Ко мне. Оно просто… Я не знаю, какое прилагательное у нас общее, — размахивает она рукой, будто листает словарь. — Ну, найди какое-нибудь. Пробуй! — на удивление сговорчиво предлагает Реджина. — Ты относишься ко мне как не к человеку, — спотыкается Эмма на каждом слове. — Будто ты сверху. Что, блин, за позиция? Ты так ко всем? Только ко мне? Ты же вечно… вечно вот это… — Продолжай. — Ты делаешь это, — живее машет Эмма рукой, — позволяешь себе. Запрещаешь мне. Ни на что не отвечаешь. Почему? Из-за чего? Что я тебе сделала такого? — таращится она на Реджину. — Ты ничего мне не сделала! Ясно? И вообще! Мое отношение к тебе никак не должно… Госсподи! Почему мы это обсуждаем вообще? Что еще за выяснения отношений? — хватается Реджина за голову, сжимая лоб. — Чего ты хочешь, а? Что. Тебе. От меня. Надо? — Скажи что-нибудь, — нервно покачивается Эмма. — Что-нибудь личное. Что-нибудь важное. Ответь мне. Хоть какую-нибудь правду. Хоть какой-нибудь ответ на любой вопрос, которые мне задавать нельзя. Это так сложно? А? Реджина растерянно оглядывается, собирая мысли в порядок. Как ее успокоить? Просто отключить? А завтра будет то же самое. И так — целый месяц. Невыносимо, просто нет сил уже. Смотреть, как она плачет, как притворяется, что не плачет. Как силится тут перед ней, а потом ломает оборудование. Это просто… Господи, что с тобой делать, Эмма Свон? Как тебя вообще заземлить, вернуть сюда, вытащить оттуда? Мелькающее движение привлекает взгляд. Фотографии. Родные улыбки. — Это, — нервно трогает она рамку, — Зои. Моя племянница — Зои. И моя сестра — Зелена. Ты угадала, — кусает она губу, с трудом отпуская слова. — То есть, вернее сказать «разгадала». Молодец, — заканчивает она, поджимая губы. Эмма в третий раз не понимает, в каком углу лабиринта находится теперь. Никогда еще диагностика не заканчивалась так странно. Для обеих. — Легче? — выдыхает Реджина.

***

— Грэм. — Да, Реджина? Он уже перестал дуться на ее полное равнодушие к тому, как он чудом избежал смерти на том роковом для Эммы задании. Пройденный «желтый код» и последующий перевод. А после Грэм стойко и молча разливал молоко по чашкам, пока Реджина общалась с Эммой, а не с ним. Он уже перестал дуться. Времени-то сколько прошло? От Эммы больше не пахнет лосьоном от солнца. Только гелем для душа. Персик, кажется. И майки ее прячутся под водолазками. Реджина гладила плечи Грэма, но вспомнила про охладевшую погоду. А потом и про нее. Про свою работу. — Как ты пережил свое первое убийство? Ты помнишь? — Ты же просила никогда тебе об этом не говорить, — расслабил он руку, чуть ее отпуская. — Я же не просила тебя рассказать. Я спросила о том, помнишь ли ты. Ты можешь поговорить об этом с Эммой? — С Эммой? — споткнулся его голос. — Да. Можешь с ней, я не знаю, после тренировки там задержаться и поболтать. Или пообедать. Он откатился ровно на столько, чтобы заглянуть ей в глаза. — Ты просишь меня с ней пообедать? — с паузами между слов, едва прожевывая предложение. — И почему у меня такое ощущение, что я сейчас разговариваю с роботом, а не с человеком? — Ну, даже не знаю, — ответил он в сторону. — Может, потому что переобщалась с ней, и другого теперь не ждешь? Минуту назад она гладила его плечо. Сейчас она его шлепнула. — Эй! — приподнялся Грэм. — Какого?.. Что на тебя нашло вообще? И что на нее нашло вообще? — Никогда так не говори про нее, — едва успокоила она свой голос, но взгляд все выдавал. — Понял меня? — А ты сама разве к ней не так относишься? — не переставал он тереть плечо. — Ты же говорила сама, что она не такая, как мы. Реджина, что вообще, блин, происходит? > Так и когда все изменилось? Ты мне так и не показала. > Разве я не объяснила? Одно тянет за собой другое, и я уже не знаю, где этот конкретный момент. Когда я вдруг думаю про твои голые плечи, которые так хорошо было видно в майках, а сама вру себе, что думаю про погоду? В который раз я надеваю датчик на твой палец, а сама хочу… В общем, ты знаешь сама. Нет этого конкретного момента: «о, а вот и оно». > Да, я знаю, о чем ты. Время не дискретно. Это волна, а не ступени. > Словари наши так и не сходятся, но да. Почти так. > И все-таки. Когда ты осознала? > Осознала — это точное слово. Это случилось, когда тебя не стало, Эмма. Когда тебя убили. Когда ты дала себя убить, если говорить точнее. > Да ладно тебе. С кем не бывает? > А эта шутка не смешная.