Идеальная система

— Господь мой бог. Вот это задница! — Зелена, прекрати кричать. — Да ты просто посмотри на нее! Она у вас там кто? Реджина вздыхает, молча поправляя солнечные очки. Зелена машет перед ее лицом. Безответно. — Представь! Она занимается тут с самого раннего утра. Ты только посмотри, какие у нее бедра, Реджи! Да они же и-де-альные. У меня никогда таких не будет, — стонет Зелена. — Зелена, — стаскивает Реджина очки, — у тебя прекрасные бедра. И отличная задница. Все, успокойся. — Ты всегда так говоришь. Даже когда это не так. Я тебе не верю, — морщится Зелена. — Я точно у нее спрошу, что она делает, чтобы так выглядеть. — Давай, — посмеивается Реджина, поерзав в лежаке. — Вряд ли тебе понравятся ее методы. — А что у нее за методы? Реджина находит Эмму взглядом: чуть дальше от них, под огромным зонтом, в намокшей майке, волосы в хвост, большая часть из которых выбилась, прилипая к лицу. Эмму ничего из этого не смущает: она смотрит только вперед, губы шевелятся, перебирая числа. Приседания: энный по счету подход. — Свон! — выкрикивает Реджина, складывая руки рупором. Эмма застывает в ожидании на полуприседе. — Глубже приседай! И Эмма, мотая головой, продолжает счет. — Глубже и с большей отдачей, — повторяет Реджина, прищуриваясь. — Я не вижу полной отдачи! — Что ты делаешь? — шлепает Зелена ее по плечу. — Издеваюсь над ней, что же еще, — посмеивается Реджина, надевая очки обратно. — Что у вас за отношения? — с нескрываемым любопытством спрашивает Зелена. — Ты просто так не издеваешься. — Ты моя сестра вообще? — приспускает Реджина очки, одаривая Зелену удивленным взглядом. — Да, разумеется, — цыкает Зелена. — Потому и спрашиваю. Но я имею в виду, что это же твоя коллега. Реджина молча улыбается. — Ты и на работе такая же? — изумляется Зелена, но опять не дожидается ответа. — Твоя ли я сестра? — бубнит она. — Знаешь ведь, что я ненавижу этот вопрос! — толкает она Реджину в плечо, и та смеется уже в открытую. — Все, Зелена! — отпихивается Реджина. — Мы все это выяснили уже давно. Ты родная, мы не брали тебя из приюта. И на пороге не находили, никто не подкидывал. Успокойся! — Что она вообще у вас делает? Она твой телохранитель? — возвращается Зелена взглядом к Эмме. Бег на месте, под зонтом. — Смеешься? Она даже себе не телохранитель! — усмехается Реджина и опять выкрикивает. — Свон! Ноги выше. — Отстань! — доносится издалека со сбитым дыханием. — И что у вас все-таки за отношения? — изучает Зелена довольную ухмылку сестры. — Обычные. Рабочие. — Ну да, ага. «Обычные-рабочие». Я видела вчера, как ты ей мяско нежно нарезала, а потом под столом… — Прекрати. Это даже не смешно, — приподнимаются брови. — А Сильвия сказала, что вы всю ночь не спали. И что она слышала крики… — Это не то, чем кажется. У нас рабочие отношения. — И вы поэтому спали в одной комнате? — не сдается Зелена. — Я отвечаю за нее головой. — И поэтому издеваешься? Интересно у вас там все устроено в ФБР, — хмыкает Зелена. — Так чем она занимается? — Оперативник. Она тренируется. Заодно гробит себя, — хмурится Реджина. — Знаешь, я сейчас смотрю на нее, и вспоминаю, как ты… Как давно это было? Я уже не помню, но когда тебя перевели в отдел с каким-то там длинным названием. Ты ведь еще тогда не работала с Голдом, да? — Я не хочу про Голда, — оборвала Реджина. — Ну, окей. Я не про это, а про этот твой драгоценный отдел с ловлей преступников. Ты все время туда рвалась, и вот тебя приняли. Ты приехала к нам, раз в сто лет, как всегда, но вместо того, чтобы отдыхать и радоваться повышению, ты все дни просто проторчала за ноутом, готовясь к новой должности. Всю неделю! — хохотнула Зелена. — Да, и мама просто все уши нам с Дереком прожужжала, что вот дочь приехала, а видеть никого не хочет… — Я не хочу про маму! — Ладно, ладно, я не про нее. Я про тебя. И твою коллегу. Просто она мне напоминает тебя. А знаешь, — развернулась Зелена, — ты не над ней сейчас издеваешься. Ты над собой издеваешься. Над собой десятилетней давности. — Слабая теория, — через минуту раздумывания отвечает Реджина. — И я не просто перевелась в так называемой тобой «драгоценный отдел с ловлей преступников». Меня взяли в ФБР. Я долго ждала. И это был переезд в Бостон. Мне действительно надо было готовиться, — замолкает она, не сводя взгляда с Эммы. — Это тебе не перевод там какой-нибудь. У Эммы короткая пауза: она собирает волосы резинкой, смахивает пот в песок. Чувствует на себе взгляд, оборачивается. — Кто тебе разрешил отдыхать? — выкрикивает Реджина. — Нам тут все видно. Эмма перетягивает хвост сильнее, яростно вытирает лицо подолом майки и принимается за отжимания. — Да хватит уже! — шипит на Реджину Зелена. — А что, боишься, что ее задница будет выглядеть еще лучше? — возвращает ей Реджина. — Боюсь, что вы подеретесь. Она-то твою задницу точно надерет. Или тебе этого и хочется? — усмехается Зелена. Реджина срывает очки одним движением, целясь взглядом в сестру, и Зелену спасает только подбегающая к ним Зои. У нее надувные нарукавники, круг, ведерко, торчащие из него игрушки, и просто непонятно, как все это не валится из ее рук. — Все! — швыряет она все перед ними в песок. — Хочу купаться! Потом — игр-рать. Море принимает их в свои объятия. В такой момент все становится неважным и далеким. Как фигуры на берегу. Зои машет: возвращайся! Ты далеко уплыла. Реджина машет в ответ: сейчас, наобнимаюсь с морем. Она ложится на воду, так легко доверяя соленым всплескам. Но длится это спокойствие недолго: сестра, как всегда, все портит. Смеется, шлепая ладонями по воде, брызжет, и Реджина кашляет, нахлебавшись. В такие моменты Реджина всегда задается вопросом: и на кой черт она научила сестру плавать? На берегу, ближе к воде, вырыта яма. Реджина и Зелена таскают туда воду руками. Зои таскает воду ведром. Таков план — сделать второе море, поменьше. Что дальше, Зои? Зои уже устала копать и выливать. Солнце встало над головами, почти съело тени. Всем отдыхать на лежаки, ловить загар. Эмма прячется под зонтом, угрюмо смотрит вдаль. — Почему тетя Свон не загорает? — поглядывает на Эмму Зои, пока Зелена натирает ее лосьоном. — Тетя Свон, ты почему не загораешь? — переспрашивает Реджина. — Мне жарко, — бросает Эмма. — Конечно же, жарко! В этом и смысл. Ты хотя бы искупайся, остуди свой пыл немного, — ворчит недовольно Реджина, но Эмма ей не отвечает. — У нее нет купальника, — принимается Зелена натирать спину и Реджине, плюхая дозу в ладонь. — Я уже спрашивала. — Эмма! — восклицает Реджина, выныривая из-под рук сестры, сторонясь. — Я же сказала тебе: взять летнее. — У меня нет купальника, — отвечает Эмма, не глядя на нее. — Нечего было брать. — Ну ты даешь! А почему не сказала? — Так надо купить, — легко произносит Зелена. — Альфред вернется, так и… — Не надо, — обрывает Эмма, отряхивая песок с ладоней. — Так купайся без него, — решает Зелена. — Это же наш пляж. Тут никого нет. Вон, как Зои. Топлес! Зои улыбается во весь рот без одного зуба. Реджина поправляет очки, глядя на Эмму. Эмма бросает на Зелену быстрый взгляд. — К черту! — срывает та верхушку купальника, отбрасывая. — Топлес-вечеринка объявлена! Эмма переводит взгляд на Реджину. — Искупайся, — приспускает Реджина очки. — Может, хоть чуточку охладишь свою голову. Или тебе команда нужна? — усмехается она, получая в ответ угрюмый взгляд. Эмма резко поднимается, стаскивает мокрую майку, топ, шорты, выходит из тени и осторожно ступает в сторону воды, но уже через пару шагов набирает разгон. Зои радостно мчится за ней. — Куда? — подскакивает Реджина. — Зои, стой! Нарукавники! Эмма в воде по пояс, трогает воду, как будто это не вода, а какое-то дикое животное. По ее коже бегут мурашки, ярче становится сыпь, видны все прошлые засосы, прячущиеся до этого под одеждой, проступают родинки на бледной, не знающей солнца, коже. Реджина и так знает, какая родинка самая заметная, но проверяет из интереса, не упуская и Зои из виду боковым зрением. Зои радостно плещется рядом, щедро одаривая их брызгами. Только у Эммы вид абсолютно растерянный. — Ты что? — меняется Реджина в лице, наблюдая за ней. — Не умеешь плавать? — Нет, — смотрит на нее Эмма, улавливая в отражении черных стекол свой растерянный вид, моргая. — Кажется, нет. Плавать она не умеет, но может окунуться. Смыть пот в арбузной, прохладной свежести, поежиться. Еще раз окунуться прямо с головой. Прокашляться, выплевывая воду. Вернуться на берег, спрятаться под зонт. Она трясется, потирая гусиную кожу, пряча голую грудь, но из-под зонта высовывает только руку, проверяя жар. — Свон! — выкрикивает Реджина, и в лицо Эмме летит полотенце. Рядом в песок приземляется бутылек с лосьоном. — Вытирайся. Мажься. — Я сама знаю, что с этим делать, — яростно растирает Эмма тело полотенцем. Реджина не скрывает дьявольски широкой улыбки. — Сильнее вытирайся. А то крови не видно. Эмма фыркает, но ничего не отвечает. Принимается за лосьон. Тянется руками за спину, но никого ни о чем не просит. Кто б мог подумать! — поднимается Реджина, выхватывает бутылек. — Повернись. Руки ложатся на плечи, скользят от лосьона, трогают мышцы. Эмма ежится. Руки спускаются ниже по спине, вдоль позвоночника и резко вверх. — Убери волосы. Она тянется к волосам, собирая их в шишку, и мышцы ее напрягаются, вздуваясь ровными буграми. — Что-то ты мало позанималась, — по-хозяйски прохаживается по ней Реджина. — Даже не вырвало тебя? — Реджина, — разворачивается к ней Эмма лицом к лицу. — Зачем ты это делаешь? Издеваешься надо мной? Из-за вчерашнего? — переходит она на яростный шепот. — Я уже, кажется, попросила прощения. Два раза. — Зачем мне над тобой издеваться? Ты и сама с этим прекрасно справляешься, — выгибается бровь, приподнимаясь из-под очков. Эмма махом стаскивает с нее очки, глядя прямо в глаза, и Реджина замирает от этого наглого движения, приоткрывая рот. — Судя по всему, тебе это доставляет только удовольствие, — медленно произносит Эмма. — Тебе, с твоими садистскими замашками. — Дай сюда! — вырывает Реджина очки обратно. — Извинения мне твои не нужны. Не за что просить прощения. Я уже сказала, — надевает она очки обратно. — И выражайся полегче. У нас тут ребенок, — шепчет она. — И, мне все чаще кажется, не единственный.

***

Плавит. Этот единственный глагол, который проявляется в голове Реджины, когда она пытается выяснить свои отношения с солнцем. Оно всегда ее плавит. Топит, расслабляет, лишает тонуса. Утром из-за него не хочется вставать, поэтому в Бостоне хмурые дни для нее самые рабочие. А сейчас, тут, на пляже, не хочется ни-че-го. Последний диалог с Эммой где-то там еще кипит неровными всплесками внутри нее, врывается резкими выкриками чаек, но солнце все сглаживает. Оно плавит ее, и единственное, что ее удерживает в реальности — голос племянницы. — Ты точно не умеешь плавать? Кого она спрашивает? Эмму, конечно же. Реджина напрягает слух. — Нет, не умею, — произносит Эмма после паузы. — Может, все-таки умеешь? Ты же большая. Сколько тебе? — А тебе сколько? — оперирует Эмма вопросами для выстраивания диалога. Реджина просыпается полностью, оборачиваясь. — Мне семь уже. Я хожу в школу. А тебе? — повторяет Зои вопрос, и Эмма молча моргает, не отвечая. — Эмме тридцать один, милая, — приходит Реджина на помощь. — И ты никогда не купалась? — продолжаются обычные детские вопросы. — Потому что долго была в тюр-рьме? Реджина нехотя подымается, усаживается к ним под зонт. Что тут у нас? Песок, вода в ведре, лопатка. Ясно-понятно. — Что вы тут делаете? — Буду делать замок, — деловито расчищает Зои стартовую площадку. — Отлично! То, что надо для тех, кому некуда деть энергию, — всовывает Реджина лопатку в руки Эммы. Эмма откладывает лопатку, но через секунду принимается сгребать кучу песка поближе. Зои льет песок на воду, замешивая фундамент. — Ты с тетей Джиной? — переспрашивает Зои, и тут теряются с ответом обе. — Тоже ловишь плохих? Что ты делаешь? Эмма не отвечает, хотя вопросы явно в ее сторону. Реджина ловит ее вопросительный взгляд. — Иногда Эмма тушит пожары. Да, Эмма? — улыбается она. — Да, иногда, — угрюмо отвечает Эмма. — Если тетя Джина разрешает. — Она твоя начальница? — бросает Зои на нее взгляд, но возвращается к замку. Вода бежит ручьями по горке песка. — Нет, я не начальница. Я просто помогаю понять Эмме, чем она хочет заниматься. — А чем она хочет? — перескакивает Зои на Реджину, но Эмма опережает ее. — Я хочу искать, — подбирает она правильную формулировку. — Находить плохих людей, чтобы они больше не вредили хорошим. — Так это точно как тетя Джина! — радостно выдает Зои, успокаиваясь с ответом, переключаясь на стройку замка. — Нужен еще песок, — месит она песочно-морское тесто. Эмма гребет больше. Она может: энергии еще достаточно. Еще больше. — У тебя болячки? — указывает детский палец на ее руку: на красные вкрапинки сыпи, на выдранные кое-где тейпами волосы. Зои поднимает на Эмму изучающий взгляд. — Просто сыпь. Нестрашно, — поджимает Эмма губы. — Чтобы не было болячек, надо солнце и мор-ре. И немного любви, — вещает Зои, как будто это самая важная формула, усвоенное нерушимое правило. — Так тетя Джина говорит. Реджина берет лопатку, выкапывая непонятно что, что совсем не относится к постройке замка. — Да, тетя Джина? — оборачивается к ней Зои за поддержкой. — Да, котеночек, — смущенно выдает Реджина слова. — Нужен хороший отдых, солнце, море. И капелька любви, — комкает она концовку. — И пара миллионов тоже не помешает! — выкрикивает Зелена со своего места, напоминая про себя и про то, что она тоже все слышит. Зои весело смеется, и Реджина оставляет лопатку в покое. — Ясно. Я поняла, — отвечает Эмма так, будто и правда верит в сказанное, и Зои возвращается к ней. Ей теперь не до замка. У нее опять новый объект для изучения. — У тебя синяки, — замечает она. — Это потому, что ты бор-решься? С плохими. Эмма до сих пор без верха, а волосы так и остались собранными в шишку. Видно все: на шее, на груди. Раньше красные, теперь синие. Бывшие засосы. — Да, Эмма, с кем ты боролась? — переспрашивает Реджина, отрывая взгляд от синего на молочно-белом. — Ты сама знаешь, с кем я боролась чаще всего в последнее время, — возвращает ей Эмма без улыбки. — Ах, да, точно, ты же у нас пожары тушила, — кивает Реджина. — Все потушила? — Приедем обратно и проверим. — Зои! — выкрикивает Зелена, которая до сих пор все слышит. — Иди-ка сюда! Надень панамку. — Ма, я не хочу! Я под зонтом. Мы делаем замок! — Реджина, вы там замки делаете? — приподнимается Зелена в лежаке. — Да делаем мы замки, делаем! — хватается Реджина обратно за лопатку. — Что надо делать, Зои? Надо намочить песок, сверху на него положить еще, чтобы было много и большое. Потом надо сделать ров вокруг, чтобы вр-раги не пришли, надо сделать красивый вход все равно, по мосту, камушками обложить. Да, вход для своих. Надо еще что-то очень-очень красивое сверху самой высокой башенки положить. — Вот это! — ловит Зои пальцами кулон, болтающийся на цепочке Реджины. Маленькую изящную раковину, вылитую из платины, серебристо-белую, притягивающую взгляд, но вечно спрятанную. Подальше от чужих глаз, поближе к груди. Из платины, чтобы навсегда. «Навсегда, слышишь? Только больше не грусти». Ракушка не ложится в песок, чтобы не потеряться, но Зои разрешено ее примерить. — Тетя Джина, у тебя тоже болячка? — застывает Зои за ее спиной, с нетерпением ожидая, когда цепочка расстегнется. — Какая еще болячка? — щупает Реджина шею. — А, это. Это просто шрам. Старый. Уже не болит. — Откуда он? — делят Зои и Эмма вопрос. Со стороны лежака раздается смешок: едкое, звонкое «Ха!» Зелена резво вскакивает, поворачиваясь к ним. — Реджина, и откуда же у тебя такой шрам? Не хочешь нам всем рассказать? — Нет. Не хочу, — застегивает Реджина цепочку на шее племянницы, прячась за ней от взгляда Эммы. Он совсем старый и давно не болит. > Болит. > Нет. > Не обманывайся. Он болит, но по-другому. Он напоминает тебе о том, как… > О том, как родственники ехали к нам в гости, и мама хотела произвести впечатление. Заказала огромный торт, заставила прислугу вымыть весь наш дом в два этажа, чтобы он блестел, и украсить все цветами. Она хотела заказать живую музыку, но папа сказал, что и так будет хорошо. Но своих дочерей она тоже решила приукрасить. Госсподи, она даже Зелене вставила в волосы цветы! Они торчали там, как на рыжей клумбе. В детстве у нее с волосами все было гораздо хуже. На меня напялили платье, синее, с маленькими, фальшивыми карманами. Но самое ужасное, что там было… > Воротник был тугой. > Он застегивался впритык, пуговица сзади. Мама велела вести себя прилично, иначе отберет все деньги из моей личной копилки. Как сейчас помню: кузен, которого я видела всего пару раз за всю жизнь, дядя с вечным запахом сигар, тетя, которая никак не может отпустить, и обнимает, хотя воротник и без того душит. Поцелуи. У нас так не принято, я так не привыкла. Ужасный был день. Проклятый воротник. > Нож лежал возле торта. > Огромный торт, огромный нож. Мини-оркестр из внезапных «маминых знакомых музыкантов» раздавался из сада. И я велела Зелене караулить, чтобы никто не пришел на кухню. Я взяла нож, чтобы освободиться. > Потому что пуговица сидела впритык, и пальцами ее нельзя было поддеть. > Я поддела ножом. Вместе с кожей. Кровь побежала. Зелена закричала. Папа не стал ждать скорой, увез меня сам. Праздник был испорчен. Мы приехали поздно вечером, когда оркестр разъехался, и цветы повяли. — Ужасный был день, — морщится Зелена. — Прическа зато у тебя была, что надо, — усмехается Реджина, получая в ответ улыбку сестры. Зелена приподнимает волосы повыше, собирая их в облако, и они опять смеются. Реджина никогда не собирает волосы: стрижет так, чтобы шрам не было видно. Он и правда очень давний. > На самом деле, Эмма, там нечего вспоминать. > Нет! Там ты поняла кое-что важное, в этот день, пока ела торт, с трудом глотая, ведь шея твоя была перевязана на всякий случай. > Да что там понимать? С мамой и так все было ясно. Что ей важно и почему. > Да, но Зелена… > Зелена весь тот вечер прятала нож. Хотя мне всегда казалось, что она не прочь остаться единственным ребенком. > И еще… > И еще мама отобрала у меня все деньги. На моих глазах разбивая копилку. Все, что я заработала на оценках за целый год. Она разбила копилку, глядя мне в глаза. Хотела, чтобы я просила прощения, плакала, чтобы искупалась в вине, ползала перед ней. > Но ты не дрогнула. > Сложно, знаешь ли, дрогнуть, когда у тебя шея туго перевязана! > Что еще, Реджина? Тут есть что-то еще. > Она смотрела на меня, а я на нее. И тогда я поняла, что никогда не буду терпеть воротников и пуговиц на своей шее, даже ради денег. И она тоже это поняла. Или мне хотелось так верить. — Сколько нам тогда было? — смотрит Зелена на Реджину, на то, как она бессознательно потирает шею. — Не помню, — хмыкает Реджина. — Где-то десять мне было. Тебе значит, семь? — Тебе было десять? — смеется Зои, подпрыгивая. На животе болтается кулончик. Маленькая, красивая ракушка, ловящая солнце. — Маме было семь! У замка сохнут стены, разваливаясь. Реджина льет на них воду, а Эмма посыпает сверху песком, чтобы не размякло все в кашу. Зои ловит песочную струю, подставляя пальцы. > Нам пора дальше, Реджина. > Почему? Куда мы торопимся? > Времени нет совсем. Я собрала бы весь песок всех пляжей и пустынь этого мира, чтобы засыпать его в эти огромные песочные часы. Но они безжалостно пропускают крупинки, и весь этот песок тоже когда-нибудь кончится. Он утекает. > Подожди! Эмма. Подожди. Давай вспомним еще. Тот момент. Устрицы.

***

— Устрицы! Да, — с жадностью произносит Зелена, горячо одаривая благодарностями Сильвию. — Устрицы. Распахнуты настежь широкие двери черного хода, что ведет к морю. Клонящееся к горизонту солнце тянет в дом свои лучи, разливаясь по полу. А вдалеке, за линией пляжа прячется море, напоминая о себе непослушной волной. В доме у выхода убрали все, что можно, чтобы разлечься прямо на полу. Раскалившийся за день песок кусает ступни, поэтому лежать можно только здесь. Обгорели все, кроме Эммы. Она теперь прячется где-то наверху, дожидаясь, пока Сильвия подготовит следующую, предназначенную для них с Реджиной комнату. Может, опять занимается? — прислушивается Реджина, изредка бросая взгляд на второй этаж, смазывая себя другим лосьоном, от ожогов. Лямки больно врезаются в плечи, к черту лифчик. Обгорели все. Зои дремлет, устав от стройки. Зелена готовит что-то среднее между обедом и ужином. Устрицы. На огромном блюде, специально для этого. Лимонные дольки блестят, пуская капли. — Вот эти сезонные, — перечисляет Зелена, — а эти… Сильвия, как там эти называются? Черные которые? Реджина посмеивается, застегивая на себя широченную рубашку, которую взяла специально на этот случай. — Зови Эмму! — торопит Зелена, откупоривая бутылку белого. — Ее только на пончики можно выманить, — цыкает Реджина, но все же поднимается, направляясь к лестнице. Эмма на кровати. Странно. Смотрит что-то в телефоне. — Что делаешь? — подходит Реджина ближе, заглядывая в телефон. — Ищешь способы, как доконать себя? Эмма молча гасит экран телефона, но звук остается. — Как научиться плавать? — все-таки улавливает Реджина пару слов из видео, улыбаясь. — Не твое дело. — Не мое? Ну, что ж, — приподнимается удивленно бровь. — Еда готова. Обещаю тебе белки и витамины. Чтобы завтра лучше приседала. — Ты долго будешь еще надо мной издеваться? — приподнимается Эмма в постели. — До тех пор, пока не будет результата, — подшагивает Реджина ближе, складывая руки на груди. — Какого еще результата? — хмурится Эмма. — Ну, Эмма, надо же больше приседаний, и отжиманий надо больше… — слышатся тонкие нотки издевательства в ее голосе. — Отстань, — мотает Эмма головой, закатывая глаза. — Да ты же всего три раза за день переоделась из спортивного, — проходится она по Эмме взглядом, — в спортивное. — Реджина, да хватит уже… — Ты почему не занимаешься? — машет Реджина на нее рукой. — Лежишь тут, ролики какие-то смотришь… — Какое тебе дело вообще? — хватается Эмма за голову. — И даже не пробежалась по лестнице туда-сюда, такой шанс упускаешь, — укоризненно покачивает она головой. — Буду делать что хочу, и когда хочу! Ясно? — подскакивает Эмма, становясь с ней вровень. — Мое тело! Буду делать с ним, что захочется. — Что ты сказала? — застывает Реджина, и по ее лицу расползается ухмылка. — Я сказала, что это не твое дело… — Нет! Потом. — Что это мое тело! — вырываются слова, и Эмма сама замирает от сказанного. — Вот. Другое дело, — удовлетворенно кивает Реджина, разворачиваясь, и Эмме ничего не остается, как следовать за ней. — Нравится? — спускается Реджина по лестнице, и в каждом ее шаге — победа, граничащая с триумфом. — То, что ты сказала? — Могу сказать точно, что мне совсем не нравятся твои манипуляции и то, как ты жестко правишь мою линию поведения, — торопится за ней Эмма, чуть не наступая на пятки. — О. А мне нравится! — посмеивается Реджина, нарочно замедляясь. — Мне очень нравится. — Долго ждать вас там? — окрикивает их Зелена. — Вино стынет.

***

— Это что? — с осторожностью подносит Эмма руку к устрицам, будто боясь, что какая-нибудь из них раскроется и цапнет ее за палец. — Это закуска перед главным блюдом. Пока Сильвия готовит королевские креветки с базиликом, у них устрицы с вином. Эмма не пьет вина и никакого другого алкоголя. — Нет, я не пью. — С ума сошла? — расширяются глаза Зелены. — Какие устрицы без вина? Реджи, скажи ей! — Эмма сама решит. Она теперь может. Да, Эмма? — выгибается бровь, и в этом движении тоже ловится издевка. Эмма хватает наполненный бокал за ножку как какой-то кубок, неумело ставит на пол рядом с собой. Зелена вкратце объясняет, как надо есть устрицы, потому что никогда еще Эмме не попадалось ничего подобного на язык. — Нет, я никогда такого не ела, — подтверждает она догадку Зелены. — О, — постанывает Зелена, — я так тебе завидую, — умело орудует она специальным ножичком, и Эмма не сводит с него взгляда. — На, если хочешь, — протягивает она Эмме нож. — Выбирай, пробуй! В первый раз, — восклицает она. — Это что-то! Но Реджина перехватывает ножик, берет первую попавшуюся устрицу, ловко отделяет мягкую плоть от твердой раковины, срезая ножку, укладывает на тарелку перед Эммой. — Ешь. — Или пей, — посмеивается Зелена. Но Эмма не знает, как есть. Или пить. — Серьезно? — смотрит она на Реджину растеряно. — Я не поняла. Это правда еда? Глаза Реджины смеются. Она молча берет раскрытую половинку, капает на нее лимоном, махом вливает в рот солоноватую мякоть, мочит ее вином, совсем немного. Не глотает, смакует, перекатывая на языке. Но Эмма все смотрит на нее, на ее рот, на глаза. Как это? — кричит ее взгляд, и Реджина проглатывает, облизываясь, собирая все до капли. Берется за салфетку. Сильвия всегда готовит для нее пачку по обычаю. Зелена не выдерживает и повторяет за сестрой. Реджина раскрывает для Эммы еще одну устрицу. Ей тоже очень интересно, как это — в первый раз. Как тебе это? Понравится? Но то, что делает Эмма, перебивает все ее мысли, сметает ожидания. Эмма берет половинку, подносит к носу, шумно втягивая воздух. А потом она опускает в нее пальцы, трогая самый край, сминая. И облизывает их. Она облизывает пальцы, заставляя Реджину остолбенеть, сосредоточиться в одном застывшем взгляде. Это так… неправильно! Запретно. Неожиданно интимно. Так нельзя! Эмма облизывает пальцы и, кажется, устрица приходится ей по вкусу. Она опрокидывает ее полностью и зажмуривается. — Ну, как тебе? — теребит ее расспросами Зелена. — Хорошо, — отвечает она, и Реджина, отойдя от недавнего смятения, усмехается этим обычным простым категориям Эммы, когда информация для нее еще новая. Но и тут Эмма ее удивляет. — Вкусно, — продолжает она, облизывая губы. — Странно. Похоже, как… — трет она недавно облизанные пальцы, — на море, да! Но только сконцентрированное. Будто бы море законсервировали, и оно настоялось. Чуть сладкое. А на ощущения как будто сочная, скользкая, вкусная… ээ… смесь? — Ого! — смеется Зелена, переводя на Реджину взгляд. Реджина не смеется. — Смотри-ка, а она шарит в устрицах! Так ты с вином еще попробуй! Да, с вином тоже вкусно, — улыбается Эмма. Устрицы раскрываются одна за другой, бокалы пополняются. Еще вот эту попробуй, эту ты не пробовала. Реджина выкладывает на тарелку перед Эммой новую порцию. Еще глоток моря, еще глоток вина. Пустые половинки в сторону. Эмма поддевает одну из них пальцем, подносит к лицу, нюхает. Всматривается. — Это же и есть ракушка, — изумляется она, переводит взгляд на Реджину, опускает взгляд ниже, к разрезу здоровенной рубашки, куда ныряет цепочка. — У тебя ракушка? — произносит она замедленно. Очень медленно. Эмма никогда не пила до этого. Никогда в этой жизни. И в прошлой, кстати, тоже. Реджина видит это сейчас, замечает в ее взгляде, да и сама она уже не такая трезвая. Зелена смеется, она тоже под вином. — Слышала! — толкает она Реджину. — У тебя ракушка. У нее побольше, — обращается она уже к Эмме. — У нее не ракушка. У нее раковина. Рако, — заплетается она, — раковища! Здоровенная, огромная раковина размером с саму Реджину, — разводит она руки. — Она туда прячется, когда никого не хочет видеть. Считай, всегда! Реджина толкает ее в ответ, только сейчас понимая, о чем речь. Зелена затихает, но не от этого. — Погоди? — смотрит она на Эмму, как на пришельца. — Ты что, не знаешь, как выглядит ракушка? — Нет, — отвечает Эмма. — То есть, не знала до этого, — и все еще косится на Реджину. > Это забавно, что больше всего можно получить информации не из интернета и не от самого человека, а из семейных ужинов. > Да уж. Очень забавно. За этим — всегда к моей маме. По ней карьера тамады плачет. Ты бы знала, как легко она с этим справляется. Даже на папу у нее были истории. Даже он не находил, что ответить. Иногда мне кажется, Зелена у нее берет практику. Сильвия приносит горячие, все еще шипящие креветки, еще одну бутылку, новую пачку салфеток для Реджины, но она не сразу может их открыть: руки слушаются хуже. Потому что бокалы не пустуют. Реджина жалела об этом минуту назад, но теперь — уже поздно. Солнце давно не стелется, оно катится вниз. Но море шалит сильнее. Креветки тоже кончаются быстро, и они продолжают баловаться остатками устриц. — Твоя Сильвия — просто богиня еды, — откидывает Реджина голову, упираясь непослушными руками в пол. — Дай мне ее на чуть-чуть. — Я бы отдала, но у тебя нет для нее места. Ты сначала купи квартиру побольше. Она не купит, — обращается Зелена уже к Эмме. — Столько денег для чего? Не хочет, чтобы мы оставались у нее дольше, чем на день. — Неправда, — качает Реджина головой. Тяжелой головой на легком-легком теле. — Правда, — кивает Зелена. — Боишься, что мама узнает и сразу прикатит к тебе. Как тогда… — Ты же обещала… — прикрывает Реджина глаза, но Зелена ее перебивает. — Да, да, не будем про маму. Про Дерека? Реджина смеется. Открыто и громко. Пьет еще. Запивает мысли про тот период, когда мама все-таки у нее гостила и по какой причине. Становится еще легче. Смеется опять, уже не так весело. Зелена тоже посмеивается. — Это интересно, — произносит Эмма медленно, еле как усаживаясь по-турецки. — Это очень интересно. — Что там тебе интересно? — переводит Реджина на нее взгляд, фокусируясь, ожидая, что Эмма пробует новое сочетание устрицы и вина, или вина и креветок. — Интересно, как вы взаимодействуете, — наклоняется Эмма, упираясь локтями в коленки. — В смысле? — хмыкает Зелена. — Как это понимать? — Я про дистанцию. Вы все время держите физическую дистанцию. Единственный добрый контакт, не шлепок, не толчок, а мирный контакт, — намазать спину лосьоном. То есть, когда ситуация безвыходная. Вы даже почти не обнялись. Но интереснее именно ваше вербальное взаимодействие. То, как вы используете юмор, сарказм и пассивную агрессию, чтобы показать, как вы друг к другу относитесь. Как вы дорожите друг другом и оказываете поддержку. Но вслух об этом не говорите. О своей привязанности и любви. Просто смеетесь или подкалываете друг друга. Ее взгляд хоть и замутненный, но слова ложатся четко, и Реджину пугает эта несостыковка. — Ты кто такая? — ошарашенно моргает Зелена, глядя на нее. — Кто она такая? Психолог? — вопрошает она у Реджины. — Оперативник тире психолог?! — Психолог?! — смеется теперь Эмма. — Оперативник-психолог! — Прекрати! — останавливает ее Реджина, хватая за коленку. — Зачем она все это сказала про нас? — не успокаивается Зелена. — Ты даже сейчас защищаешься, — прекращает Эмма смеяться. — Ракушка для Реджины. Я поняла. Это метафора? Метафора, да! Реджина прячется. Но на самом деле, это фраза говорит не про нее, а про тебя. Ты просишься к ней, за эту раковину, показывая, как скучаешь, как ищешь с сестрой близости. Но открыто не говоришь… — Останови анализ, — сжимает Реджина сильнее ее колено. — Сейчас же! Зелена меняется в лице. Отпивает, поднимается с пола, шагает в раскрытые двери, в наплывающий сумрак, к морю. — Эмма, что за дела? — шипит Реджина, когда они остаются одни. — Я не знаю, — растерянно трет Эмма лоб. — Просто, она же сама начала. Черт! Я не знаю, что со мной. Мне как-то тяжело и легко одновременно, — прикрываются ее глаза. — Госсподи, — шепчет Реджина, убирая руку с ее колена, соскальзывая. — Тебе надо подышать. Давай. Вставай! В комнате остаются пустые раковины, тарелки и бутылки.

***

Песок приятно прохладный. Небо кружится, проявляя первые звезды с другого края, что потемнее. Реджина ложится, как Зелена, прямо на песок. Эмма повторяет за ней, неуклюже плюхаясь с другой стороны. — Эй, Реджи. — Что такое, сестрица? — А помнишь, как мы отдыхали как-то раз. Только вчетвером. Без всех этих родственников. Без дяди. Помнишь, как от него вечно воняло? — Сигарами? — Да. Сигарами и потом. И еще эта тетя со своими поцелуями. И странный кузен-извращенец. Как он там, кстати? Не знаешь? — Нет. И знать не хочу. Но тот отпуск помню, да. Ты, я, папа и мама, — зажмуривается Реджина. — Мама так и не вспомнила, как называлось то место. Каждый раз называет что-то новое, — фыркает Зелена. — Да и ладно! — врет Реджина. — Тут тоже хорошо. Она проверяет Эмму. Мирно лежащую Эмму с закрытыми глазами. Реджина щупает песок под руками, собирает его, но он ускользает, как и остатки воспоминаний. Она, Зелена, мама и папа. Папа с ними на целую неделю. Папа с ней. Никуда не уезжай! Никуда не уезжай от меня. Было так здорово. Так хорошо… Они с Зеленой даже не ругались, всего пару раз — вообще не считается. Купались, ели и загорали, иногда ездили за продуктами, вдоль моря и скал. Открывали пляж новой картой, очередным приключением-прогулкой. — Я знаю, как ты хотела найти что-то похожее, — поворачивается Реджина к Зелене. — Это почти то же самое, — утешает она и ее, и себя. — Да. Но это все равно не то. Тут песчаный пляж. Там были ракушки. Острые, врезающиеся в ступни, или гладкие, обласканные волнами, разных форм и цветов, красивые. Как выбрать самую красивую? Папа, я хочу забрать их все. Все нельзя. Мама все равно не разрешит. Выбери одну. Как мне выбрать самую лучшую? Реджина ходила целый вечер, опоздала на ужин, выслушала нагоняй от мамы, осталась наказанной. Но выбрала и сохранила. Самую-самую красивую. Идеальную. Не сильно большую, но не сильно маленькую. Почти белую, с розовыми краями. Она смотрелась на ее загоревшей коже так превосходно. Сохранила в кармане джинсовой жилетки. Но по приезду домой одежду постирали, и случилась беда: раковина рассыпалась. Она сломалась. Единственное, что осталось от этого отпуска, где были только они. И папа с ними. Это было горе. Бескрайнее, соленое горе больше самого моря. Папа уехал опять. — А помнишь, как ты научила меня плавать? — возвращает ее Зелена. — И тогда мы сбежали прямо из окна, чтобы поплавать. Поплавать — это отличная идея. Это будет очень кстати сейчас. Вода, должно быть, теплая. Так и есть. Утопающий закат плещется в воде, разбавляя соль красным перцем. Реджина шагает, мокнут края рубашки. Она слышит всплеск за спиной, оборачивается, ожидая увидеть сестру, но находит там Эмму. — Ты что делаешь? — смеется она. — Ты же пьяная. Иди на берег, — машет она. Но Эмма упрямо шагает вперед, к ней, потому что… — Ты ведь тоже! Иди обратно. Реджина ждет, пока Эмма ее не настигнет. Вода чуть ниже пояса. Рубашка на Реджине топорщится, и она окунается, чтобы намочить ее всю, и она тяжелеет, напоминая о щиплющихся ожогах. Эмма пьяная, совсем пьяная. Или сонная, или уставшая. Но взгляд ее тревожный. — Расслабься уже, — просит Реджина. — Ничего со мной не случится. — Пойдем на берег, — тянет она руку к Реджине, но та опять окунается по плечи, принимая тепло воды. Эмма сильнее хмурится, Реджина усмехается. — Забавная ты. Даже сейчас. Это тебе не операция, Эмма. Нет агрессоров. Нет жертв. — Ты, — указывает на нее Эмма. — Передо мной и жертва, и агрессор. — Прекрати уже свой анализ, — улыбается Реджина. — И пожарных не надо вызывать? — улыбается Эмма, но подходит ближе для подстраховки. Реджина долго думает, прежде чем предложить. Но решается. — Ложись, — разводит она руки в воде. — Ложись куда? — приоткрывает Эмма рот, и Реджина опять смеется. — На воду. Ложись, — кивает она зазывающе. Эмма опускается в воду, но не ложится, просто приседает. — Давай, Эмма! Ты уже наприседалась. Просто ляг. Расслабься. Дай морю тебе подержать. Отпусти себя на его волю. Послушай, как оно шумит рядом, как шумит в тебе. Эмма опускается, не сразу, по чуть-чуть. Реджина проныривает под нее руками: под спину и под голову. Ложись давай! Ее светлые волосы расплываются в воде, и Реджине вспоминается тот куб в кабинете Вейла, где Эмму тестируют, просвечивают, опять тестируют. Тот куб, где Эмма какая-то нечеловеческая, далекая. Пришедшая сюда неизвестно откуда. Дрожащая от напряжения сейчас, не дающая себя ни морю, ни Реджине. Эту борьбу Реджина чует на своих руках, но Эмма сдается. Или выигрывает. Закрывает глаза, дрейфуя. Реджина убирает руки. Эмма остается лежать. > Эмма, ты где? Куда ты опять пропала? Эмма! > … > … Я здесь! Я всегда здесь. > Никуда не уходи. Не пропадай. Не улетай. Останься со мной. Папа, останься! Но он уезжает опять. Ради семьи, ради денег, деловых встреч, других людей. Но все ради вас, ради тебя. Реджине не нужны другие, она хочет, чтобы папа приехал обратно. Она плачет. Обещает себе наказать его. Больше никогда не звонить, не разговаривать. Ты обещал! Она плачет: ракушка сломалась и обратно не клеится. Она попыталась, но ракушка сломалась опять. Она жалеет ее, перекладывая из кармана в карман, и ее частички крошатся и там, и тут, превращаясь в песок, оставляя следы-крупинки повсюду. Единственное, что осталось. Он приезжает опять, когда злоба тоже раскрошилась, и уже не так важна. Ведь ты приехал. Папа привез подарок. Ракушку из платины. Эта никогда не сломается, она останется навсегда. Только больше не грусти, слышишь? Мама жутко злилась, ведь такой подарок не для ребенка. Это дорого, нецелесообразно, и вообще — посмотри на ее поведение! Она же точно потеряет! Реджина гладит ракушку, прячет ее. Она красивая и важная, эта штука у нее на цепочке: у нее зубчатые края, гладкие ребрышки, и она блестит. Самая идеальная, самая красивая. Искусственная, но самая настоящая. Эта никогда не рассыплется. Папа больше никогда не уедет. Реджине двенадцать. Он уедет опять.

***

Альфред не издевается, нет. Он просто выполняет приказы. Там раздвинуть, тут сдвинуть. Реджина ругается, но недолго. Она уставшая, мокрая и все еще немного пьяная. — Я могу уйти, — наблюдает Эмма за тем, как Реджина пинает и эту кровать. Вернее, кровати. Они стоят впритык. — В другую комнату, наверх. — Пьяным наверх хода нет, — усаживается Реджина на кровать, кутаясь в махровое полотенце. — Закон этого дома, — добавляет она для веса. — Нет. Я серьезно. Я пойду, — криво наклоняется Эмма за недавно брошенным ею рюкзаком. — Прекрати, — усмехается Реджина. — Останься. Только высушись. Эмма скидывает мокрое, остается в одних плавках, прямо как сегодня на топлес-вечеринке. Вытирается прямо тут же, сушит волосы полотенцем, клонясь в бок. Останавливается только через пару минут, потому что чувствует этот взгляд. > Какой такой «этот»? > Этот. Твой взгляд. Ты знаешь. Ты сама смотрела. Реджина привыкла смотреть на Эмму. Ведь работа у нее такая. Смотреть сквозь призму камер, наблюдать серию за серией в офисе, подглядывать за ней без фильтра приватности. Смотреть. Глазеть. Считывать. Пожирать глазами. Прятаться за черными очками, будто от солнца, но на самом деле — это же так удобно! Притворяться, что не видит, просто загорает, игнорировать машущую перед ее лицом сестру, но смотреть на Эмму. Реджина забыла, что она не в очках. Забыла, что Эмма прямо перед ней, а не в своей квартире в Бостоне. Прямо тут. Эмма оборачивается и выжидающе смотрит в ответ. > Да, этот взгляд! Ты не спрашиваешь. Ведь дело не в вопросе, не в просьбе, не в разрешении. В твоем взгляде нет понятия «разрешения». Для тебя этого нет. Взглядом ты берешь. Без всякого спроса. Будто оно всегда было твое. — Что? — спрашивает Эмма словами то, что выражала взглядом. > Мне не надо было так на тебя смотреть. > Да ладно! Дело ведь не только в этом взгляде. Тут уже было поздно. > Мне не надо было так на тебя смотреть! Нельзя было. — Ничего, — поднимается Реджина, тянется к чемодану. — Оденься! — кидает она еще одну безразмерную рубашку в сторону Эммы. — Мы не на пляже больше. Завтра купим тебе купальник.

Кровать поделена простынями пополам. Реджина мается от просыпающегося зуда. Эмма закатывает рукава, недовольно кряхтя: к такому формату она не привыкла. — Реджина, — разворачивается она. — Что? — всматривается Реджина вверх, в темноту. — Почему я умерла? В последний раз, я имею в виду. — Ты уже спрашивала. Я уже отвечала. Если ты думаешь, что алкоголь как-то изменил ситуацию, то… — Должна же я была попробовать, — произносит Эмма, и Реджине слышится улыбка в этой фразе. — Но все-таки, — не унимается Эмма. — И все-таки я тебе уже отвечала: ты не должна знать. Иначе усвоишь модель поведения, которая тебе не свойственна. — Не свойственна? Я сделала что-то плохое? — тревожится голос. — Нет. Ты просто… Слушай, Эмма, хватит. Попытка хорошая, но не удалась, — посмеивается Реджина, поворачиваясь к ней. — Давай не будем думать про прошлое. Думай про будущее. — Про что? Про бумажки Джонса в офисе? — усмехается Эмма. — Про дом престарелых и Августа? — Думай… я не знаю, — ерзает Реджина на подушке. — Что ты там еще любишь делать? — Я люблю искать. Люблю спасать. Ну, ты в курсе. — Да уж, спасать, — ворчит Реджина. — Но сегодня ты зря пошла за мной. Не стоило спасательствовать. — Я думаю, у меня получилось бы, — медленно произносит Эмма. Хмель все еще в ее голосе последними каплями. — Что? Ты про что? — Найти тебя. Если бы ты ушла в свое кругосветное. В море. И заблудилась. Я бы смогла тебя отыскать. Реджина опять долго думает, тщательно взвешивая и примеряя. Она все еще при обязанностях, даже если и в отпуске. Когда у нее было иначе? — Что ты имеешь в виду? Зачем ты это сказала? — изучает она Эмму взглядом, с трудом сдерживая себя, чтобы не пуститься в диагностику прямо сейчас. — Я сказала, что думаю, — так же изучающе смотрит Эмма в ответ. Она совсем близко. Какие-то полметра. Смотрит и не моргает. — Без всякого подтекста. Без вранья. — Закрывай глаза, Эмма, — переступает Реджина через любопытство. — Почему? У нас диагностика? — Спать пора. Эмма закрывает глаза, устраиваясь удобнее. Ее руки возле лица, расслаблены пальцы. Реджина смотрит на них, и ей вспоминается край блестящей устрицы. Море шумит за окном ночным кратковременным штормом, и Реджину тоже штормит.