Идеальная система

> Ты знаешь, как образуются новые нейронные связи, Реджина? > Что-то там на электрическом или химическом уровне? > Да, но это механика. А методика заключается в сравнении. В обычном сравнении с прошлым опытом, в нахождении аналогии. Если такого опыта нет, то нейроны подстраиваются, преобразуясь, прокладывая новые пути. > Яркие. Незабываемые… > Как и все, что происходит в первый раз. Старыми связями ты пользуешься неосознанно, на автомате: эти дорожки протоптаны четко. > Похоже на формирование привычки. Зачем ты мне это объясняешь? > Тебе понравился этот отпуск? Хоть ты и не зовешь это отпуском. Для тебя это операция. > Разве ты не видишь, как мне хорошо? Мы могли бы остаться в этих днях подольше. Хочется растянуть их, каждую минуту. Особенно некоторые моменты. > Какие именно? Зелена морщится, вглядываясь в экземпляр номер сто тысяча пятнадцать. — Не! — фыркает она. — Другой, — отправляет она Эмму обратно в примерочную. — Не секси! — выносит она вердикт. Во! Вот этот синий, этот — секси! Родинку же видно и все твои мускулы. Очень удачно! Да, Реджи? Реджина попивает предложенный ей кофе, закинув ноги на пуфик. Ей как бы без разницы. Сегодня она не снимает очков. Но Эмма все равно смотрит на Реджину в запросе: какой? Черный? Синий? В полоску? Ну точно ведь не этот оранжевый? Синий, — указывает Реджина кивком. Синий будет хорошо смотреться на белой коже. То есть, в море. Эмма занимается теперь там, оценив сопротивление воды. Здорово как, — смеется она, когда волна почти сносит ее, но она стоит и смеется. Сыпь сходит на нет, ее занятия продолжаются. Приходится мазаться чаще, чтобы не сгореть. Плечи — сама, натереть спину молча просит Реджину. Да, хочется запомнить все детали. А тот случай, когда они шли обратно домой пешком и остановились послушать уличных музыкантов. Что-то веселое, гавайское. И на чем они там играли? Мелодичное струнное бренчание звучало ярче всего. Кто-то танцевал рядом, не сдерживая музыку в себе. Эмма застыла как вкопанная, и остальным пришлось остановиться. Зелена достала сотовый: выложит потом в инсту. «Музыка улиц Майами-Бич!» «Отдыхаем с сестрой» — пришлось стереть после короткой перепалки. Эмма все еще пожирает зрелище жадным взглядом. Реджина, улыбаясь, забыв про сестру, отстукивает ногой. Хочу запомнить сама, без инстаграмма. Или вот этот случай, когда Зелена развернулась не в ту сторону. — Скучно, — слетает вяло, и Зелена, нарочно громко вздыхая, поворачивается к сестре, готовясь отругать ее за это извечное «скучно», но натыкается на Эмму. — Что? — спрашивает Эмма у открывшей рот Зелены. — Просто… — не находит слов Зелена. — Просто обычно… — теряется она. Обычно Реджина не терпит и… — Сколько ты обычно терпишь, Реджи? — Два дня, — смеется Реджина над до сих пор растерянным взглядом сестры. Обычно Реджина терпит два дня эту прекрасную лень под плавящим солнцем, убаюкивающее море, безмятежность, спокойствие, тишину, но уже на третий день Зелене приходится выслушивать эти «скучно», ворчание и недовольное, ничего не одобряющее пыхтение. Где вызовы? Где сражения? Интеллектуальные задачки? Сегодня это сказала Эмма, опередив Реджину на какие-то часы. — Нет, ну правда, скучно, Зелена. Чего ты хотела? — поддерживает Реджина Эмму. — Ну извините, что вам тут так скучно, ваше величество, что у нас тут для вас нет ни корта для тенниса, ни аквапарка, ни Диснейленда, — вскакивает Зелена и пропадает. Они с Эммой и с Зои одни на долгие прекрасные часы. Вместо замков строят лабиринт поинтереснее, споря о том, сколько должно быть там выходов и допустимо ли вообще без них. К счастью, у Зои свое видение на этот счет. Она опять задает Эмме вопросы, но отвечает Эмма уже легче. Реджина все равно рядом, на всякий случай. Слушает, наблюдает, радуется обеим. > Тебе же понравилось с ней? С моей Зои? > Пришлось подстраиваться. С ребенком тяжелее: никаких протоколов общения, никакого вранья. Чего угодно можно ожидать. > Но понравилось же? > Теперь я понимаю, почему ты ее так любишь. Через пару часов Зелена объявляется на яхте: вы же хотели развлечений? Всем на борт! Ужинают они уже в открытом море: исключительно морская кухня. Зелена вскоре оставляет их, ныряя в бирюзовую гладь. Ей не скучно, понятно вам! Эмма ест пальцами, Реджина на нее не смотрит, помогает Зои надуть бассейн. Зато она подскакивает с места, когда Эмма, стоя до этого на палубе, всматриваясь вдаль, вдруг сигает вниз. — Свон! — раздается надрывное над морем, откуда торчит блондинистая голова. — Что ты творишь? Реджина ныряет следом, даже не задумываясь. Эмма плещется рядом, сплевывая воду. — Ты сдурела?! Живо на борт! Ты же не умеешь плавать! — Кажется, — барахтается Эмма, — я только что научилась. Я смотрела, — глотает она воду, но все же держится, — на тебя. И научилась. Зелена кричит с палубы, круг наготове, даже у Зои огромные глаза от страха, но Реджина машет рукой «отбой». Не утонем. Обратно у штурвала уже Эмма. Зелена ее страхует, но в этом нет нужды. — Она так быстро учится! — удивляется она. — Тебя я так и не смогла научить, а она… Кто она такая вообще? У Зелены вопросы, много вопросов. Начиная от опыта в тюрьме и сваливая на это половину вещей, которые ей кажутся в Эмме «странными», заканчивая немыми вопросами, которые никак не укладываются у нее в слова. Но самые актуальные из вопросов: «кто она такая?» и «так все-таки что у вас за отношения такие?» — Да кто она такая? — усмехается Реджина. — Просто Эмма. Обычный человек. > Повтори! > Ты же знаешь сама. Все слышала. > Повтори! Это важно, Реджина. Скажи еще раз. > Ты — человек, Эмма Свон. > Вот. Запомни это. Запомни сейчас. — Просто у нее сильная мотивация. Вот и все, — пожимает Реджина плечами, произнося эти слова тише, приглядываясь к Эмме. Эмма не оборачивается: она слушает ветер, ловит пульс моря. Да, все это хочется запомнить, но пора возвращаться. Эмма уже пользуется устричным ножом сама, да и у Зелены много вопросов, на которые все сложнее придумывать удобное вранье. Но самое главное — основная задача выполнена. Впереди другие события: они уже заложены, мы просто следуем по ниточкам-путям, которые протоптаны нами заранее. Пора дальше, обратно домой. В день перед вылетом Эмма качается на волнах недалеко от берега. Реджина просто ждет, стоя по колено в воде. Чемоданы собраны, купальники досушат по пути. Кожа Эммы, которая не знала солнца до этого, теперь подрумянена. Особенные места: плечи, коленки и нос. Сыпи как не бывало. Сошли синяки, не считая тех, которые Эмма заработала уже на яхте, допустив все же пару ошибок. Эмма радостно плывет к берегу — будто не плывет, а летит. Совсем другой человек. > Потому что любые болячки лечатся морем, солнцем… > И капелькой любви. Эмма летит, и Реджина с ней. — Мэм, самолет снижается. Откройте шторки окон. И разбудите вашу подругу. Реджина пожимает плечом, но «ее подруга» не реагирует. Конечно же, в первом классе такие огромные комфортные кресла для того, чтобы завалиться вот так без спроса на ее плечо. — Эмма, — шепчет Реджина. — Пора. Вставай давай. — Ммм… — Что «м»? Открывай глаза. Знаю же, что не спишь. Вставай! Бостонское небо швыряло в овальные окна снег.

***

— Переводи ее. На аналитику. — И снова «здравствуй, Робин»! — Здравствуй, — бросила Реджина мельком, легко улыбнувшись, заставив тем самым Робина приоткрыть рот. — Ох-хо! Ты умеешь улыбаться? — изумилось его лицо. — Ты…загорела? Отлично выглядишь! — Слышал меня, Локсли? — вернула она свой изначальный тон, и улыбка исчезла. — А как же диагностика и отчет? Просто так вот «переводи»? — Готовь документы, перед началом работы будет тебе отмашка. — Даже не расскажешь, как все прошло? Где хоть были-то? — Не твоего солдафонского ума дело. — И снова «здравствуй, Робин»… — пробормотал он ей вслед. Ей не до этого сейчас: от Августа поступил срочный вызов. — Что такое? — торопливо заняла она место рядом. — Что-то важное? Важного за последнее время очень много: у Эммы сплошные изменения. Гардероб пополнился парой-другой рубашек и даже один кардиган появился. График тренировок пересмотрен: теперь Эмма видится с Грэмом в два раза реже, чтобы хватило времени на все остальное. Добавились занятия по плаванию и упражнения у Вейла: на мелкую моторику и умеренную когнитивную нагрузку. Рацион изменился в качестве и в количестве: многие из блюд Реджина узнавала по «домашнему» меню Сильвии. Это все Реджина и так может объяснить. Линия поведения, скакнувшая в другом направлении, ясна и логична. Но вот только… — Что она делает? — придвинулась Реджина к экрану, игнорируя по-странному хитрое лицо Августа. — Танцует, кажется, — улыбнулся он. — Думал, тебе будет интересно. Впервые такое делает. Она даже мелодию для этого нашла. Специально. Искала долго. Можешь в истории посмотреть. Что-то типа в гавайском стиле, кажется. Танцует. Пританцовывает, скорее сказать — приподнялась бровь. Подергивает плечами, переступает ногами иногда, все в такт. Пританцовывает. — А! Да. Еще она искала чей-то профиль в инстаграмме. Чтобы найти мелодию. — Чей-чей профиль? — нахмурилась Реджина. — Ээ. Сейчас, — вывел Август на экран данные. — Зелена какая-то. Без фамилии. Но есть фото. Запросить на нее поиск по базе? — Нет. Это тоже объяснимо и логично. > Ведь когда ты владеешь всеми данным на входе, знаешь абсолютно все параметры и закономерности, когда наблюдаешь весь чертов процесс шаг за шагом, ты же должна понимать исход! Так? Все логично. Все объяснимо.

***

— Ну, Реджин. Реджина прижала сотовый ближе к лицу, чтобы Эмма точно, наверняка точно, услышала бы каждое ее слово. — Что еще за «Реджин»? И что за тон? Свон, не забывай, где находимся. — Как скажете, мисс Миллс. Но зачем диагностика? Я ведь ничем не занималась. Никаких операций не было. Изменений, значит, тоже. — На работу хочешь? Хочешь! Так что не спорь. Диагностика. Жду сегодня вечером.

***

У Эммы волосы все еще влажные: после бассейна. Из-за этого они становятся волнистыми. Такой волнительный эффект. Реджина заметила это еще там, в Майами-Бич. Сегодня она старательно гонит от себя эти воспоминания. Они в Бостоне, в промозглом, сером Бостоне. Здравствуй, любимый город и драгоценная работа. Они в офисе без окон, где хмурости неба не видно, и хотя синоптики предвещают резкое похолодание к концу недели, у Реджины тут всегда комфортно. Эмма послушно усаживается на стул, в ожидании смотрит на Реджину, пока та достает оборудование. — Зачем это все? — спрашивает вдруг Эмма. — Это? — застывает Реджина с датчиками в руках. — Ты же знаешь сама. Для снятия параметров твоего психоэмоционального состояния. — Да. Но зачем? — спрашивает Эмма так, будто бы впервые все это видит. — Чтобы ты не врала мне, разумеется, — хмыкает Реджина, смерив ее изучающим взглядом. — Как я могу тебе врать? Я же и так без сознания. — Ты можешь и себе наврать. Успокойся, Эмма. Это нужно на всякий случай. Чтобы все было в норме. — В норме для чего? Есть какие-то показатели? — Надевай, — двигает к ней все это Реджина. — Да, есть показатели, и первый из них — ты не задаешь мне странных, оттягивающих время вопросов. Эмма надевает все сама: на голову, на предплечье, на пальцы. Ее пальцы. Реджина торопит время, отводя взгляд, чтобы произнести заветное, так долго не произносимое: «Закрой глаза, Эмма. Эм Эс сто восемь, начать диагностику». Закрой глаза. Не смотри на меня так прямо. Они быстро пройдутся по изменениям, Реджина отправит отчет, и все — вперед, Эмма! В аналитику в следственную группу: будешь сопоставлять факты, искать, спасать. Все, как ты любишь. Время убежит, отпуск помашет рукой издалека, и все пройдет. И Реджина не будет рассматривать ее пальцы так долго, как сейчас, вспоминая вкус устриц и легкость пьяной головы. — Эм Эс сто восемь, дай мне изменения за период с последнего сеанса. — Появились новые объекты: Зелена, Зои, Альфред, Сильвия, Кора… — Пропустить анализ объектов. Мне нужно то, что влияет конкретно на работу. — Есть качественные изменения в объекте Реджина Миллс. Реджина стучит пальцами по столу: ногти отцокивают совсем не гавайский ритм, это какая-то дерганная бачата. Глаза Эммы закрыты, но она вся — как на ладони. Датчики снимают с нее все. Пульс меняется прямо сейчас, верно нарастая. — Какие именно? — не реагирует Реджина на пиликанье оборудования. — Романтическая влеченность. — Романтическое… что? — перекашивается ее лицо. — У меня к Реджине Миллс романтическая влеченность, — повторяет Эмма размеренно, будто она опять перед ней пьяная. Реджина срывает с нее датчики обратно: с пальцев, с головы, еле стаскивает с предплечья, забыв, что там застежка на липучке. Она торопится. Такого быть записано не должно… нет, не должно! Все это не должно… Да, черт! Романтическая что? Влеченность? Отлипайся, чертов датчик! Эмма колышется от ее резких движений. — У меня к Реджине… — раскрываются ее губы. — Стоп! Остановить анализ! — выкрикивает Реджина в панике. Анализ прекращен. У Эммы волосы растрепаны, Реджина растрепана вся. Она все еще не знает, какой это протокол, и как себя вести. А как себя вести? У них нет такого кода. Линия поведения. Это важно. Реджина аккуратно поправляет волосы Эммы, заметая следы недавней паники. Садится обратно, отодвигаясь как можно дальше, приглаживает юбку. Отпивает воды, обдумывая следующий шаг. — Эм Эс сто восемь, отключить эмоции. Повторить анализ. Есть изменения в мотивации? — Нет. Изменения в мотивации отсутствуют. Вот и хорошо, вот и славно! Это же важно? Да, важно. Иначе они тут зачем и что делают? — Закончить диагностику. Эмма открывает глаза и даже не моргает, как это обычно случается. Такой короткой диагностики у них не было никогда. Все и так ясно сейчас. — Все? — изумляется она. — Ну да. Как ты и сказала, — отводит Реджина взгляд, поправляя волосы. — Никаких изменений. — Так… Я пойду? — привстает Эмма, вдруг обнаруживая, что датчиков на ней нет. Хватается за рюкзак, не с первого раза закидывает его на плечо. Оттуда валится пакет с мокрым полотенцем, она резко тянется за ним, чуть не утыкаясь Реджине в коленки, подскакивает. Они отодвигаются друг от друга, хотя Реджине дальше некуда. Ей больше некуда: там уже впритык, и она легонько стукается об стенку затылком. Не больно, но слышно. Стукается она, сама, но почему-то извиняется Эмма. И вот тут они смеются. Неловко. Надрывно. С хорошо различимой ноткой фальши. Если бы на них были датчики, они бы пищали, как свихнувшиеся, будто перегрелись от перенапряжения. Вранье! Ваш смех — вранье! — пищали бы они. Эмма заталкивает пакет в рюкзак, перекидывает полотенце через плечо. — Оно же мокрое, — указывает Реджина на него пальцем. — Да. Точно. Ничего, — машет беспечно Эмма, разворачиваясь. Стул. Вот, обо что она спотыкается. Эмма спотыкается о стул. Реджина прикрывает рот рукой, хотя ей хочется прикрыть все лицо. Щупает кнопку от двери на столе, выпуская Эмму. Стоп! — Стой, Эмма! — Да? — застывает та в проеме, нервно облизываясь. — Я должна сказать. — Да, — приоткрывается рот. Реджина тормозит перед рывком, а Эмма смотрит, смотрит, смотрит. В ее взгляде одно: «я знаю, что ты знаешь, Реджина! Ты же не смогла не спросить, а я не могла не ответить правду». — Между нами ничего не будет, — правит Реджина ее линию поведения тут же: по живому, без наркоза, без подготовки. Эмма все так же стоит со своей придавленной линией поведения, придерживает полотенце на плече. — Я знаю, — отвечает она. — Это все? — Да, — сглатывает Реджина. — Это все.

***

В ресторане шумно: официанты принимают заказы, люди смеются, шевелятся, делятся новостями, сплетнями, проблемами. Кто-то расплачивается, но карта не проходит, запиликав. Пиликанье датчика, ускорение пульса. Именно это вернуло Реджину к потоку. Грэм. Он же что-то говорил. —…Так что мы решили сместить занятия, чтобы она все успевала, — закончил он, цепляясь за нее взглядом. — Что? — двинулась она. — Кто? Кто-кто? Эмма, конечно, же. — Погоди! — перебила она его жестом. — Почему мы опять про нее? Потому что Грэм пытался до этого говорить о чем-то другом, но уже тогда Реджина уплыла куда-то в область лингвистики и словообразования. Этимология слов. Откуда у Эммы такие определения? Романтическая влеченность. Реджина, конечно, догадывается, откуда это могло просочиться, просто ей никогда и в голову не приходило, что Эмма способна. А что, собственно, способна? Как расшифровывается это словосочетание? Точно! Да, Грэм, пытался с ней говорить о чем-то до того, как Реджина уплыла, но у него не вышло вытащить ее на берег. И он попытался завязать с ней диалог о чем-то общем. Эмма. Вот почему, да. — И что? Занятия? Сместили, да, — призвала она жестом говорить его дальше. Что значит «романтическая влеченность» и откуда у нее это? Ни в одном анализе, ни на один из объектов Эммы Реджина еще не слышала таких слов. — Реджина… Реджина! Ты меня слушаешь? — Нет, — честно ответила она. — Ты поел? Давай уедем, — вернулась она взглядом в зал, цепляя кого-нибудь из официантов. Но Грэм остановил ее. — Зачем ты вообще это делаешь? — откинулся он на стуле, показывая всем видом, что никуда уходить не собирается. Эта его поза у нее называется «стартовая, перед обидой». — Ты собрался выяснять отношения? — приподнялась бровь. — Если да, скажи сразу. Я десерт закажу. — Выяснять отношения? Я просто поговорить хочу. — Мне и так хватило за последнее время разборок и выяснений отношений, — вернулась она в меню, резко переворачивая страницы. — Ты о чем вообще? — сложились его брови домиком. — О ком? Реджина бросила взгляд на его лицо, шумно выдохнув. Эти его брови домиком… От этого он только смешнее. Она знает, что будет дальше. Как по сценарию. Вот, мы давно не виделись, ты обещала, я тебя позвал, ты меня не слушаешь. Да ты с Робином чаще теперь, чем со мной! Или с Августом. А я для тебя старался. Этот твой проект, твоя работа. Ты вечно про нее думаешь. Думаешь. Про нее. Реджина прогоняла все эти строчки, останавливаясь на последней дольше. Грэм открыл рот. — Реджина, ведь мы так давно не виделись… — начал он с первой строчки. — Грэм. Давай так. Я твоя начальница, ты мой подчиненный. Это сразу надо было прекратить. У нас была договоренность. Этот ужин, и все это… Домик его бровей разъезжается, наполняется ужасом лицо. Госсподи!

***

— Алло. Август? — вызывает она, но слышит только звук раскалываемого орешка. — Ну я, конечно. Кто еще? Что такое? Не спится? Я вот не сплю. Сегодня ночное дежурство. Серия под названием «Эмма одна ночью дома». — Одна? — Ну… У нее была та женщина, я не знаю, как тебе объяснить. Из последних. — Да. Помню. И что? — Они пришли откуда-то уже вместе. С коробкой. Поболтали, чай попили. Что тебе еще сказать? — Чай попили? Или чай попили? — Ха! Нет, ну ты хоть раз слышала такое выражение? Чай попили? А! «Заходи на чай». Ты это имеешь в виду? — Ладно, проехали! Коробка? Что там еще за коробка? — «Музыкальный склад» написано на ней, — почти пропел он. — У нашей Эммы новое занятие в линии поведения. Эмма решила купить себе гитару. Маленькую. Укулеле. Мало струн. Забавный, мягкий звук. — И что? — улыбнулась Реджина. — Она играет? Брынчит. Дергает одну струну. Мелкая моторика восстанавливается. — Она забавная, — посмеялся Август. — Не ожидал от нее, если честно. — Слушай. М-м. А можно мне как-то видеть ее у себя дома? Тишина с той стороны, даже никаких посторонних щелкающих звуков. Думает, значит. Если прислушаться, можно уловить бренчание одинокой струны, считываемой камерой. — Реджина, ты же сама знаешь… — протянул Август. — Безопасность, все дела… — Да. Знаю. Да или нет? — Я подумаю, что можно сделать.

***

Из важных изменений у Эммы пока что все. Самое важное Реджина скрыла ото всех. Отчеты проходят через Финниган, ей пока это знать не надо. Еще не критично. > Не критично? А когда, по-твоему, стало критично? Ты, что ли, хотела ей все рассказать? > Она бы сама узнала. Не идиотка же! — Как у вас с Эммой? — покрутилась Мелисса в кресле, рассматривая отчетность за последние три недели. — В каком смысле? — Ну. Наладилось все? В каком еще смысле, Реджина? — склонилась Мелисса над столом. — В том самом, что вы перестали собачиться и наладили контакт. Наладили? — Наладили. Да. — Пожарных машин больше не ожидается? — Нет, надеюсь, — ответила Реджина отстраненно. — Надеюсь? Это шутка? — Конечно. Шутка. Эмма работает. Все хорошо. Эмма ищет и спасает: перерывает базу данных, собирает по крупицам, по ниточкам, гнет свою линию. Если повезет, и дело будет распутано, ей позволено принять участие в задержании. С пистолетами, ордером, с тем самым «я — специальный агент ФБР, руки вверх!» Зря она, что ли, Грэма уматывает в спортзале и из тира не вылазит? Задержание — редкая награда. Диагностика происходит только после этого. Поэтому Эмма работает как проклятая. Робин в восторге! Никогда еще не было у него в отделении такого результативного сотрудника. — Ты хорошо использовала ее мотивацию, — покачала Мелисса головой. — О. Да. Хорошо. — Все в порядке? — задержала Мелисса на ней взгляд. — Разумеется! Какие проблемы? Все в порядке. Разве не в порядке? Вон, — махнула она на папку, — в отчетах ведь все написано, — шлепнула она себя по коленкам. — Что-то маловато. Вы стали реже видеться? Обычно у тебя стопка бумаг с целое дерево. Реджина вяло посмеялась. — Долгие дела, мало результатов, хоть и качественных. Мало встреч. Все логично. Нет? Мелисса отпустит ее уже или как?

***

Так нельзя. Это против всего: против рабочего протокола, против политики безопасности, против этических норм, в конце концов. — Нажимаешь сюда, — щелкает Август на какой-то значок, — вводишь логин и пароль, подключаешься. Вот, видишь значок внизу? Значит, получилось. Никто не должен знать, Реджина. Иначе мне попадет. Так вот, а потом… Потом еще одна система, еще один пароль. Видео, сначала нечеткое, но потом проявляется на экране. Квартира Эммы. Это против всего. Так нельзя, Реджина понимает. Ну и что? Она все равно подозревала, что так и будет. Но не думала, что по этой причине и так скоро. — Только одна камера. Больше не смогу. — Мне хватит. Спасибо, — аккуратно прикрывает она ноутбук. Забирает его, прижимая к груди, везет домой, к себе. В спальню. Там внутри маленькая Эмма в окошке. Под ее вечным наблюдением. Дома она ставит ноутбук на тумбу возле кровати, сразу подключает к сети, проверяет связь. Связь есть. Четкая, ощутимая, видимая. Только в окошке никого нет. Зато теперь не надо звонить Августу каждый вечер, не сидеть рядом с ним, контролируя свой взгляд. Просто смотреть. Эмма дома. Швыряет ключи в подставку на тумбе у входа, захлопывая дверь ногой, сбрасывает верхнее, стряхивая с волос приставучий, тут же тающий снег. Стаскивает сапоги. Делает обычные домашние дела. Домашние. Переодеться бы, — двигается она в комнату, по пути раздеваясь. Ищет что-то долго на полке. Вот она. Безразмерная рубашка светло-голубым уютным комом. Эмма бережно разворачивает ее и, прежде чем нырнуть в нее телом, зарывается в нее лицом. Вдыхает и застывает. Реджина оставляет Эмму в этом интимном моменте. Только на несколько минут — наполнить бокал. Сейчас Эмма будет учиться играть. Реджине нравится этот процесс: как встают на струны пальцы, подрагивая, как Эмма подпевает, предугадывая аккорд. Как у нее не получается или все же удается. Реджина за нее болеет. Реджина болеет вместе с ней. > Я ошибалась. Ты не садистка. > Как это понимать? > Ты мазохистка, Реджина. Я как раз это поняла. В тот вечер. Когда узнала твою мотивацию. Через час брыньканья Эмма откидывает укулеле, разминает мышцы, потягиваясь, тянется к сотовому. Что-то очень долго печатает, улыбаясь. Реджина гадает, кто там адресат. Таких данных у нее нет, как и истории запросов из поисковика Эммы, хотя многое она слышит и так: Эмма по привычке все запрашивает голосом. Но сейчас она в слепой зоне, пишет лично, кому-то еще, и Реджина не любит такие моменты. Сообщения сотового можно получить только по специальному запросу. Сотовый вибрирует, и Реджина не сразу его находит. Эм Эс: «Привет. Что делаешь?» Реджина смеется: ее наполняет смесь необъяснимой радости и легкого недоумения. Это все? Вот так ты долго печатала вот это вот? И что ей писать в ответ? Чего она ждет? Эмма ждет. Проверяет сотовый, тянется опять к укулеле, но только проводит пальцем по струне вдоль, вызывая странный постанывающий звук. Р. Миллс: «Работаю». Эм Эс: «Так и думала! А я тоже хорошо поработала. Хочешь узнать промежуточные результаты?» Р. Миллс: «Нельзя про работу по сотовому. Ты проходила инструктаж? Или снова отправить тебя к Джонсу?» Эм Эс: «Про работу нельзя, про сотрудников можно? У меня есть диалоговая линия и про это. В курсе, что Грэм теперь в тонусе каждую тренировку? Ты постаралась?» Р. Миллс: «Решила, что тебе не хватает нагрузки. Ты что-то расслабилась после отпуска: тренировки у тебя теперь реже». Эм Эс: «Да, спасибо за это. Так теперь лучше». Р. Миллс: «Как это понимать?» Эм Эс: «Грэм теперь лучше концентрируется. Теперь можно про работу?» Р. Миллс: «Я знаю про твою работу все, что нужно. Остальное подождет диагностики». Эм Эс: «Семьдесят два, Реджина. Твое число». Р. Миллс: «Что это значит? Какая-то нумерология? Или у тебя проблемы с построением диалога?» Эм Эс: «Ха ха. Нет. Я бы тебе написала, но это по работе». Реджина хмурится, ничего не отвечает, даже в монитор не смотрит. Эм Эс: «Пойдем в чат. Там можно». Р. Миллс: «Что еще за чат?» Эм Эс: «Я скину ссылку. Там диалоги живут только во время сессии. Отключимся, и все исчезнет». Это, кстати, тоже против правил. Все эти правила Реджина учила наизусть, пока проходила инструктаж перед стартом проекта. И звучит это правило, которое скоро будет нарушено, так: все должно фиксироваться для дальнейшего анализа, пока объект под наблюдением, то есть — всегда. Подписи — Голд, Финниган, Миллс. Р. Миллс: «Нет. Подожду встречи». Эм Эс: «Я знаю твою мотивацию!» Пять секунд на раздумья. Глоток. Бокал в сторону. Р. Миллс: «Скидывай ссылку». Реджина сворачивает окошко с Эммой в камере, чтобы начать с ней тайный диалог. Введите свое имя, Охотница за головами ожидает вас. Охотница за головами, — усмехается Реджина, вспоминая Элис и все ее не прижившиеся клички. Вводит свое. Охотница за головами: Я знаю твою мотивацию! Убийца убийц: Молодец, дам потом конфетку. Но сначала — конкретика. Докажи мне. Охотница за головами: Убийца убийц? :) Это что, Элис придумала? Убийца убийц: Эмма, давай! Что там за загадки с числами, и при чем тут моя мотивация? Охотница за головами: О! Это как раз связано напрямую. Ты будешь злиться, так что сразу предупреждаю — ну, не надо. Но я просто не могла удержаться: такой соблазн. Зачем в базе столько данных? Убийца убийц: Выкладывай все! И я подумаю, насколько мне злиться и как сильно тебя стоит наказать. Охотница за головами: Процент разгаданных тобой дел — семьдесят два. Это неплохо, учитывая общую статистику и мой личный в нее вклад. И это «неплохо» связано, конечно же, с твоей высокой мотивацией. Убийца убийц: Каждый идиот может разделить и умножить. Это не ведет к мотивации. И что еще за «неплохо»? Это вообще-то отлично! Охотница за головами: Дада, ты молодец, мы все знаем. Но косвенно эти показатели связаны! Откуда пойдем? С конца или с начала? Как ты любишь? Убийца убийц: Я люблю, чтобы меня не водили за нос! Все давай сюда с самого начала. Охотница за головами: Окей, с начала. Ты родилась в обеспеченной семье, первый ребенок. Мать занималась юридическим делом, вела свою практику. Отец владел недвижимостью, пакетами ценных бумаг, играл на бирже и вкладывался инвестиционно в различные проекты. Убийца убийц: Стоп! Откуда ты все это знаешь? Охотница за головами: Пришлось порыться в сети: газеты, заметки, сми, бла-бла-бла. Перекрестные запросы. Другие источники. Долго собирала. Я умею искать, ты знаешь. Убийца убийц: Ладно, слушай: во-первых, я должна тебе отругать. Ты в курсе, что рабочей базой НЕЛЬЗЯ пользоваться НЕ ДЛЯ работы? Охотница за головами: Я не в рабочее время, между прочим, все это делала. Прошу запомнить для выбора наказания! Так мне закончить? Убийца убийц: Я не велела тебе заканчивать, я просто тебя ругала. Сократи начало, это скучно. Это ничего не говорит про мою мотивацию. Не разочаровывай меня! Охотница за головами: Ну ладно! Вот. Вы часто переезжали, Зелена родилась, и переезды прекратились. Сейчас, уточню на какой период. Убийца убийц: Где ты там уточняешь? Реджина свернула чат, вернула окошко с Эммой. Что она там читает? — прищурилась она. Убийца убийц: У тебя что там? Досье на меня? Охотница за головами: Эй! С чего ты взяла? Ну то есть, да, досье. Не в голове же все держать. Убийца убийц: Скинь мне! Охотница за головами: Я и так тебе скидываю. Кусочками. Убийца убийц: Мне нужен файл. Сейчас. В файле факты на имена людей, связанных общей фамилией Миллс. Четыре даты рождения, одна дата смерти. Сжатые абзацы, которые вся ее жизнь. Убийца убийц: Нда-а. За этот файл, который ты вот так просто хранишь на рабочем столе, мне придется тебя долго диагностировать! Охотница за головами: Окей, договорились. Вот, я нашла, что дальше: переезды прекратились на пять лет… А потом опять: школа, еще одна, переезд, другая школа, новые лица, чужие люди. Новый дом, новый штат. Пятый класс, другие лица. Папина поездка по очередному проекту: инновации, обещающие прорыв. Мама бросила дело. Убийца убийц: Это все неважно, Эмма. Охотница за головами: Вот, вот тут важно! Твои решения начинаются здесь. Линия поведения меняется тут. Ты поступила на юридический. Классический университет для богатых. Административное право. Потому что как еще иначе, когда у мамы было когда-то свое дело в этой сфере, а учиться можно было только на родительские деньги? Охотница за головами: Училась ты так себе: слабо и неохотно, с переменчивым успехом. Но на третьем курсе ты сменила направление. Уголовка. Уголовное дело, психология убийцы, мотивы преступника. У тебя даже научная работа была! Я нашла, купила кусок статьи в каком-то журнале. «Будущий убийца». Что там у тебя была за идея? У меня только аннотация. Убийца убийц: Что убийцей может стать каждый. Мы привыкли судить об убийце по среде, по воспитанию, опираясь на опыт многих раскрытых дел. Прежде, чем начать свою антисоциальную карьеру, субъект претерпевает необратимые изменения, влияющие на его личность. После совершенного преступления запускается стандартный процесс оценки и анализа, и все для того, чтобы выяснить поведение и после разработать профайл. В своей работе я расширила понятие «убийца», предоставляя некоторые показатели, как важные для формирования линии поведения. Иначе говоря: мотивация тебя может нагнуть по-всякому. Охотница за головами: Ого! Ты так хорошо все это помнишь? Убийца убийц: Еще бы! Попробуй пройти девять кругов ада защиты. Но при чем тут это? Что с того? Охотница за головами: А то! Это — твоя страсть. Ты была просто одержима этим! Ты только на ник свой посмотри! Убийца убийц: Я и так знаю свой ник, мне не надо на него смотреть. На этом закончим. Охотница за головами: Нет! Подожди. У меня еще есть много. Как ты добивалась этой должности, как училась в Академии ФБР, а тебя ведь не сразу туда взяли! Но ты не сдавалась. Про то, как ты долго и старательно работала в полиции Нью-Йорка, ожидая своей очереди. Начала с малого: ты даже в патрулирование успела поиграть. Убийца убийц: Поиграть? О, да! Веселилась просто каждый вечер. Охотница за головами: Но тебе было важно не это, да ведь? Уголовщина, вот что тебя вечно влекло. Отдел тяжких преступлений. Старший следователь Реджина Миллс. Убийца убийц: Эмма, остановись. Сейчас же. И удали файл. Мы закончили. Охотница за головами: Реджина, да подожди! Ты же просто зациклена на том, чтобы найти убийцу, покопаться в его голове, узнать, как он думает, чем он живет. Убийца убийц: Почему тебе так это важно? Просто ответь мне на этот вопрос. И диалог будет продолжен. Охотница за головами: Потому что твоя страсть, твоя жизнь, твоя работа — это я. Конечно же, — усмехнулась Реджина. Конечно же. Охотница за головами: У меня вопрос. И он, конечно же, личный. И ты как всегда можешь сбежать, оставив меня в этом убогом положении, как ты любишь. Когда ты знаешь про меня все, а я могу только гадать, получая иногда «конфетки». Но у меня вопрос. Ты поэтому так долго меня диагностировала? Когда я впервые убила человека? Так торопилась ко мне поэтому? С зубной пастой на лице. Поэтому я досталась тебе? Убийца убийц: Нет. Не хочется тебя разочаровывать, но все не так, как ты думаешь. Охотница за головами: Ты уверена? А ты не врешь сама себе? Скажи мне, что ты чувствуешь, когда проводишь мне диагностику? Когда перед тобой сидит потенциальный убийца. Я. И что ты чувствуешь, когда проникаешь ко мне в голову? Ты находишь там то, что тебе так хочется узнать про всех остальных? Скажи, что ты не ждала каждый раз, предвкушая, перед тем, как погрузиться в мое сознание? Это давало тебе надежду что-то понять? Удовольствие? Наслаждение? Ты так долго гоняла меня по вопросам, когда я доставляла очередной труп. Мы поэтому сейчас так редко видимся? Потому что я больше никого не убиваю? Убийца убийц: Эмма Свон, слушай меня. Это не я одержима. Это ты одержима моей «одержимостью». Но это иллюзия. Тебе лучше остановиться сейчас же! Охотница за головами: Конечно же, ты одержима! Как ты можешь это отрицать? Семьдесят два, Реджина, семьдесят два! У тебя был только один большой перерыв за всю карьеру. Один полный отпуск три года назад. Один раз за всю жизнь. Ты же просто места себе не находила, если дела не раскроешь, ожидая каждой новой зацепки, промашки, ошибки, еще одного убийства. Организованные маньяки, асоциальные психопаты, тираны, серийные, однодневки, последователи и имитаторы. Убийца убийц: Разговор считаю завершенным. Жду подтверждения удаления файла. Охотница за головами: Я только что поняла, что ты не садистка. Ты мазохистка! Убийца убийц: Считаю это оскорблением, жду извинений. Ты перешла все границы. И объяснений тоже жду. Охотница за головами: Ты ищешь того, кто уже убил. Как сильно тебе не хотелось бы найти его и наказать, он уже совершил свое первое преступление. Ты уже опоздала. Все это время, пока ты ищешь новую зацепку, ты уже мучаешься от того, что сделанного не вернуть. Но с нетерпением ждешь, когда будет очередная жертва. Убийца убийц: Милая моя Эмма, вот мы и подошли к твоему полному провалу. Ты обещала мне объяснить мою мотивацию, но ничего связного не сказала. Все эти факты ничего не значат. Ты путаешь причинно-следственную связь, вываливая на меня кучу последствий. С заданием ты не справилась, но нарвалась на неприятности. Я поговорю с Локсли. Тишина. Судя по видео и позе, Эмма до сих пор в телефоне с головой. Что она там делает? Скролит с бешеной скоростью. Убийца убийц: Алло? Ты там? Или уже ушла грызть локти? Я не вижу раскаяния. Охотница за головами: Черт! Я такая дура. Убийца убийц: Вот так-то лучше. Но недостаточно. Что дальше? Охотница за головами: Реджина, прости меня! Убийца убийц: Маловато. Я еще не получила извинений за мазохистку. И за садистку. Дважды. Охотница за головами: Я не хотела тебе про это напоминать. Убийца убийц: О чем ты говоришь? О чем ты?.. Нет, не надо, не говори! Я не желаю читать твой ответ. Не пиши ничего! Стой! Охотница за головами: Даты. Они совпадают. Тот же год. Третий курс. Именно тогда Реджина сменила направление, определяя этим всю свою дальнейшую жизнь, укрепляя самую сильную для нее мотивацию. Как сильно Реджине не хотелось бы найти убийцу и засадить его на пожизненное, он уже совершил преступление. Единственная дата смерти в общем досье на Миллсов. Причина — убийство. Охотница за головами: Прости меня, я не хотела. Убийца убийц отключила сеанс. Ваш сеанс будет удален.

***

Идут гудки. Наверное, не ответит. Уже давно как нельзя звонить. Особенно если в доме ребенок. Реджина царапает палец о ракушку, вдавливая сильнее. Она все-таки берет. И сначала она будет злая. — Алло! Первый час ночи! Ты, конечно, можешь получить свое, если сильно захочешь. — Я просто… Не хотела, чтобы Зои слышала. Потом ее голос изменится. Станет таким немного любопытным и будто понимающим. — Реджи, что стряслось? — Зелена, помнишь, мы лежали на берегу и вспоминали. Тот отпуск, как мы ездили вместе. Помнишь? И даже станет немного встревоженным, хотя все еще сонным. — Конечно. Я же сама тебе напомнила. А что такое? — Просто. Хотела спросить еще тогда. Но как-то не удалось. Скажи, тебе снится папа? Когда-нибудь. Снится? Иногда снится. Очень редко, вообще-то. Смутно. А что? Зелена комкает эти слова, уходит от боли, от прошлого, переключаясь на «сейчас». — Ты точно в порядке? Ты в последнее время странно себя ведешь. Не похоже на тебя. Эй, Реджи, ты чего? — Прости, — грустно посмеивается Реджина в трубку. — Это с отпуска, наверное. Все эти воспоминания как-то нахлынули. — «Прости»? Эй, где моя бессердечная сестра, сыплющая сарказмом и никогда ни перед кем не извиняющаяся? Реджина, еще одно извинение, и я вызову скорую, клянусь. Нет, так не получится. У них с Зеленой другой протокол общения. В этом Эмма права. Легкое прощание без эмоций и смысла. Принятое обещание поцеловать от ее имени племянницу. Сто пропущенных от Эммы. Они прекратились только после сообщения «угомонись и выспись», хотя Эмма до сих пор нарезает круги по комнате. Реджине пора это все прекратить. Отключить видео, выйти из всех сетей, их связывающих, немного погрустить и лечь спать. Да, отличный план.

***

Этот стук называется «я пришел просить прощение за свою истерику в ресторане и испорченный десерт». Он робкий и едва различимый. Реджина этого не любит, потому что он уже и так накатал ей эссе в сообщениях и получил нейтральное ответное. Он не уйдет. Знает, что Реджина в офисе, и что Андерсон подкинул ей новенькое дельце. Придется встать с дивана, сделав перерыв в разглядывании ножевой раны и в разгадывании мотива, впустить его. — У меня мало времени. И ты все равно зря, — начинает она заранее, выставляя лимит времени. — Я тебя уже почти простила… Но на пороге Эмма. — Правда? — криво улыбается она. — Нет, — выдыхает Реджина. — Что ты тут делаешь? У нас не назначено, а у тебя стрельба, — все же отшагивает она, пропуская Эмму в кабинет. — А это еще что? — Фруктовая корзина, — отвечает Эмма с сомнением, почти спрашивая. — Так ведь надо просить прощения. — Ты что, загуглила? — усмехается Реджина, но корзину не берет. — Я не ем такое. Отнеси Элис по дороге обратно, — тянется Реджина к двери, намекая. — Но я еще не извинилась! — ставит Эмма корзину на пол. — Тогда я слушаю, — скрещивает Реджина руки на груди. Эмма переступает с ноги на ногу, прячет руки в карманы, достает обратно. — Я удалила файл. — Мхм. — Я нарушила твои личные границы, протокол безопасности, наши рабочие отношения и всякие этические нормы… — Дальше, — сжимает Реджина пальцы, комкая ткань своей же блузки. — Вела себя грубо, даже агрессивно… и… — И напыщенно. — И напыщенно, да. — Проанализируй себя, — требует Реджина. — В смысле? Серьезно? Себя? Как объект что ли? — Справишься без команды? — Ну. Наверное, я вела себя так, чтобы привлечь твое внимание. Вызвать интерес. Возможно, немного задеть тебя и сбалансировать… — Сбалансировать? — подпрыгивают брови. — Что-то я не припоминаю, чтобы обзывала тебя каким-либо образом. — Ну ладно тебе, Реджина! Скорее всего, я чувствовала себя уязвимо. Это меня никак не оправдывает, но все же. Я просто стараюсь сказать извини. Извини? — И ты допустила серьезные ошибки. В анализе мотивации, я имею в виду, — ловит она растерянный вид Эммы. — Ты собрала досье, а это не профайл, Эмма. Это не дает тебе поведенческой линии. Ты все перепутала, потому что была сосредоточена на себе и на своих мыслях, а не на мне, как на субъекте. — Я и так была сосредоточена только на тебе, — произносит Эмма тихо, но уверенно. — Я не это имею в виду, — отводит Реджина взгляд в сторону. — Я говорю сейчас только про твои аналитические способности. Не порти их своими… другими… мыслями. — Так это значит, у нас все… типа, нормально? — Типа… все нормально, — старается Реджина не ответить на расцветающую улыбку Эммы. — Но фрукты отнеси. Я их не ем. — А что ты ешь? — Неважно. Шоколад. Неважно. Надеюсь, он не появится тут в качестве извинений. Потому что таких случаев больше быть не должно. На этом остановимся. Ты все поняла? Эмма энергично кивает головой. Это да, большое да. Но не уходит, глазея по сторонам. Самое притягательное здесь — фотография с места преступления на весь экран, что растянут на стене. — Что это? Развлекаешься? — подходит она ближе на шаг. — Да. Обожаю поразглядывать трупы перед обедом. Для аппетита, — монотонно произносит Реджина, усаживаясь на самое для этого удобное место — на диван. Эмма смеется: громко, не стесняясь. — Бери, — указывает Реджина кивком на стул. — Двигай ближе, садись. Продолжаем анализ. Почему было совершено убийство? Динамика преступления. Описание жертвы. Причина смерти. Орудие убийства. Мотив. Тип преступника, его поведенческий портрет. Стратегия расследования. Выкладывай! — Ну… — начинает Эмма неуверенно, двигая стул почти к дивану. — Поза трупа и повреждения говорят о том, что жертве пытались причинить боль, намеренно. Это садист. — Да, Эмма. Надо же, ты все-таки нашла нужное описание для этого слова? — приподнимаются брови. — И да, это сарказм, не отвлекайся на него, просто продолжай, — перелистывает Реджина слайд. — Это сексуальное насилие, — поворачивается к ней Эмма. — Не люблю это словосочетание, но да. — Почему? — Потому что насилие такого рода — это никогда не про секс. Это про власть, — проговаривает Реджина, устало выдохнув. — Это про гнев, который преступник не в силах сдержать. Это про ненависть, которую субъект испытывает к себе, ко всем людям. К этой жертве, — включает она обратно первый слайд. — И у тебя нет ничего общего с теми людьми, которые способны на такое, — замедляются ее слова. — Чтобы больше не слышала от тебя подобных рассуждений. Ты выполняешь свои обязанности, следуя своей мотивации. Именно это я вижу, когда, как ты выразилась, проникаю в твою голову и погружаюсь в твое сознание, — не дает она вставить и слова. — Продолжай анализ. Эмма не сразу, но продолжает. Очевидное заканчивается на картинках. Дальше идут тексты: отчеты полиции, протокол судебно-медицинского вскрытия, анализ на жертву. Эмма пробует сначала наугад, берет детали, предложенные Реджиной, и выводит четкую линию, еще одну, ломает, начинает заново. Догадок много, но так всегда на этом этапе. — Так и что все-таки случилось? — просит она ответ, когда ее догадки иссякают. — Предумышленное, не серийный, дезорганизованный, новичок. Во вкус еще не вошел. Много наследил. Ты во многом оказалась права. Скучно, короче, — выдыхает Реджина. — А тогда? Что все-таки случилось? — поворачивается к ней Эмма. — Много лет назад. Реджина отвечает не сразу. Она не знает, как про такое говорить. Она привыкла к стандартному: отца нет. Или еще что-нибудь более нейтральное, когда речь заходит о родственниках или о семье. Например, упомянуть только сестру, племянницу, маму в крайнем случае, перевести беседу в другое русло. Но этот случай другой. Ты — другой случай, Эмма Свон. — Дело не раскрыто, — переключает она слайды по инерции, но не глядя на них. — Были подозрения в предумышленном на почве ненависти. Конфликт из-за работы. Он отказал в финансировании одной группе, хотя те очень настаивали. Даже нашелся один подозреваемый. Сначала мы думали именно так, но доказательств было мало, — дергает она цепочку. — Да и как-то не сходилось все. Не раскрыто дело. Уже не важно, — поджимает она губы. — Конечно же, важно, — нажимает Эмма на каждое слово. — Конечно же! — Почему? — удивляется Реджина явному сопротивлению. — Потому что это дает хоть какой-то смысл. Всему тому, что делаешь ты. Я же тебя понимаю, Реджина, — грустно улыбается она. Реджина смотрит на нее, отмечая ее прямой, светлый взгляд, на то, как Эмма моргает все чаще и чаще, как отворачивает лицо, пряча смущение и прошлое. Скорее всего, в этих воспоминаниях Клео, заправочная, пробитая бутылка с маслом, их последний разговор до этого. Эмма тянется к лицу, будто почесать лоб, но трет его все. Черт. Черт-черт-черт! Вот это вообще опасный шаг, вообще никоим образом не вписывающийся в линию поведения. Нельзя! Ни этих влеченностей, что бы они там не означали, ни этих сентиментальностей, — ничего из этого нельзя. — Все! Достаточно меланхоличных воспоминаний! — резко поднимается Реджина с дивана, обрывая диалог. Не хватало еще, чтобы они тут вместе поплакали. — Клуб психологической поддержки закрыт. Навсегда. Мотивацию преступника мы выяснили, с остальным я сама, — холодно произносит она. — Но. У меня вопрос, — не поднимается Эмма со стула, и Реджина оказывается перед ней, глядя сверху вниз. — Он, разумеется, личный? — не меняет Реджина тона. — Ну да, — не улыбается Эмма. — Если мы все тут выясняем, то мне очень важно знать, как так вышло, что я оказалась у тебя? — Тебя что-то в этом не устраивает? Я думала, мы только что это прошли. — Почему твоя линия поведения, такая четкая и не меняющаяся столько лет, подкрепленная сильной мотивацией, вдруг сменилась? Ты перешла с расследований на консультации. — Устала просто, — скучающе фыркает Реджина. — Поработай полжизни над одним и тем же, посмотрим, что начнешь говорить. — Что случилось? Почему ты — мой эксперт? — Ты опять циклишься на себе, — протягивает Реджина к ней руку, целясь в нее указательным. — И на моем к тебе отношении. Эмма ловит ее палец в одном простом движении, захватывая всю кисть. Ничего больше не делает, просто держит. И Реджина ничего не делает. Они будто здороваются таким странным образом, словно только познакомились, и Эмма недавно извинилась за занятое на парковке место. Застыли в этом моменте их первой встречи, и время замерло вместе с ними. Но все уже успело сто раз измениться, и время мчится быстрее мысли. — Почему так вышло, что в моей голове копаешься ты? — пускает она свои пальцы дальше по Реджине, выше ладони, к запястью. — Эмма, что ты делаешь? — тянет Реджина руку, но все же позволяет себя удержать. — Держу тебя за руку. Ничего, что я свои всего час назад мыла? — Ты опять нарушаешь мои границы. — Извинюсь позже. Шоколад, я запомнила. — И опять ведешь себя грубо. Зачем ты это делаешь? — Я считаю. Твой пульс, — смотрит Эмма, не моргая. — Хотелось бы мне хоть раз тебя продиагностировать. Хоть бы раз забраться в твою голову, в тебя. — Ты ищешь смысл там, где его нет, — игнорирует Реджина ее последние слова. — Это чистое совпадение. У меня — наличие компетенций, у тебя — подходящие качества. Вот и все, — высвобождает Реджина руку, отшагивая от соблазна подальше. — Тебе пора. На стрельбу. Развивать мелкую моторику. Меткость. Работать над своим поведением. И аналитикой. Но над поведением — в первую очередь. — Да, конечно, — поднимается Эмма, сжимая челюсти. — И с Грэмом тренироваться. Передать ему привет от тебя? Или что там? Принятие извинений? — собираются пальцы в тугие кулаки. — Спасибо за крайне повышенное беспокойство о моих отношениях с другими людьми, — сухо чеканит Реджина в сторону, — но не стоит. И корзину свою не забудь. > Если бы я не циклилась на тебе, я бы заметила важные детали раньше. > Не ругай себя, Реджина. Это неважно сейчас.

***

У Грэма распухшая губа. — Ч-что она сделала? — переспрашивает Реджина, рассматривая его лицо, сжимая ладонями, как будто не видела до этого на видео, будто он не рассказывал сам только что в деталях, еле шевеля губами. Эмма его укусила. Они сцепились на равных. Никто не уступал. Все хитрые приемчики уже перепробованы: не первый раз дерутся. Оба на взводе по одной и той же причине. Эмма прижата им, но не сдается. У Грэма распухшая от укуса губа. Синеющее на красном. Блестит. Эмма его укусила. Реджина приближается: ее трепещущее дыхание касается распухшей синевы. Эмма зажата в углу, но не сдается, как всегда. Она смеется, откидывая голову, и Грэм отшатывается от неожиданности. И тут Эмма, улавливая момент, резко двигается вперед, будто хочет стукнуть его лбом в нос. Но она кусает его. Такого приема еще не было. Со стороны кажется, будто она его целует. В странном, необъяснимом порыве. Но они не целуются, иначе взвыл бы Грэм? — Просто как с цепи сорвалась, — с трудом произносит Грэм, пока Реджина рассматривает его, прогоняя ту сцену в голове. Эмма рвется вперед, примыкая к его губам. Впивается зубами. В мягкое. Вырывая стон-выкрик. — Реджина, что ты?.. Реджина целует его, тянется языком к только что укушенному. Шумно дышащая, довольная, свободная Эмма вытирает рот тыльной стороной ладони. Она смеется. Дикая, ошалевшая, неудержимая. Как с цепи сорвалась. Реджина никак не может выкинуть ее из головы. «Хоть бы раз забраться в твою голову, в тебя». Реджина целует, не слушая стонов боли, зажмуриваясь, потому что перед ее глазами другое лицо. Грэм сначала сопротивляется, потому что больно до сих пор. Потому что они на работе. Дай хотя бы помыться! — просит он, смиряясь. Но она велит ему остаться. Не мойся. На нем все еще ее запах. Реджина чует его: еле проступающий, но точно ее.