Идеальная система

Эксперта по профайлингу

Отдела криминальных расследований,

реагирования и кибернетики

Реджины Миллс

заявление…

У Мелиссы уставший взгляд. Он спотыкается на брошенных второпях словах. … Прошу отстранить меня от управления проектом Эм Эс-108 по причине высоких рисков… У Мелиссы и вид уставший. Реджина этого не замечает. Ей бы самой отдохнуть: хотя бы час не думать о том, что происходит, не осознавать, не находиться в состоянии постоянного шока. Отстраните меня. Я больше не могу.

***

> Есть вещи страшнее смерти? > Есть вещи пострашнее смерти. > Брось. Это мелочи. Ничего нет страшнее смерти. Ничего, Реджина. Я знаю, как это. > Как ты можешь знать? Ведь ты не помнишь своей смерти. > Какая-то из меня знает это точно.

***

Четырнадцать Эмм лежат в тишине, четырнадцать Эмм лежат в тишине. Будят одну, везут в палату, скрепляют конечности крепким ремнем, волшебным словом включают сознание. Открой глаза, пора вставать. — Мисс? Вы можете проидентифицировать себя? Тринадцать Эмм лежат в тишине, тринадцать Эмм лежат в тишине. Будят еще одну, везут в палату, скрепляют конечности крепким ремнем, опять волшебным словом включают сознание. Открой глаза, пора вставать. Прошлая Эмма рвала ремни, игнорируя слабость проснувшихся конечностей, ломая команды отключить эмоции. Никого не слушала. Мистер Голд сказал и на этот раз: открой глаза, пора вставать. — Мисс? Вы можете проидентифицировать себя? Мисс Свон может. Проидентифицировать, сказать пару ласковых, плюнуть в лицо. Мистер Голд отшатывается. Мимо. Двенадцать Эмм лежат в тишине, двенадцать Эмм лежат в тишине. Будят Эмму, везут в палату. Мистер Вейл стучит по шприцу, вгоняет в кровь седативное покрепче. — Мисс? Как вы себя чувствуете? Вы помните, что с вами произошло? Вы попали в аварию, слетели с мотоцикла, и именно поэтому можете не помнить каких-то деталей. У вас спутанное сознание. Вот ваш лечащий врач, а вот — психолог. Они с вами поработают. Помогут вам. > Ты вспоминала все равно. Рано или поздно, ты складывала мозаику тех воспоминаний, что успела в себя поместить. Тех, что Генри залил в каждую Эмму по твоему же плану. Ты не помнила, как разгромила мой кабинет, не помнила боли размазанных в кровь кулаков, разбитых костяшек, не помнила последних часов кошмара, ужаса осознания. Этих изменений, что произошли в моем офисе, в тебе не было. Но помнила простые факты. Клео никогда не было. Верить никому нельзя. > Могу отдать вам должное, вы те еще хитрецы. > Пришлось принять некоторые меры. — Мисс Бланшар? Извините, что так поздно. Можете описать Клео Фокс? Нам нужны мельчайшие подробности, все детали. Специалист рисует фоторобот по ее путаным объяснениям, по выполненному когда-то техническому заданию. Дэйв помогает. Да, брови погуще, и больше морщин. Скоро фото появится с фальшивой историей по всему интернету. Они покажут фото Эмме, которая вот-вот проснется. Добавят красочных деталей. Одиннадцать Эмм лежат в тишине, одиннадцать Эмм лежат в тишине. Будят Эмму, в палате кровать. Мистер Хоппер вводит Эмму в транс, устанавливает доверие. Эмма смотрит, моргая, вспоминая родное лицо на фото. Да, это Клео. Это она! Вот только… — А как же парк? Покажите мне карту. Отвезите! Отпустите! Выпустите меня! Кровать шатается, трещат ремни. > Почему парк, Эмма? > Потому что рядом остановка. И там скамейка. Мы сидели и говорили. Там я поняла простую истину. О том, что во всем этом есть хоть какой-то смысл, что я стою чего-то. И если детали не сходятся, если парка нет, если нет остановки возле него, значит — не было разговора. И меня не случилось. > И тебя не случилось такой, какая ты есть. — Контрольные точки не сходятся! Вейл, сюда, скорее! Мне одному с ней не справиться! Десять Эмм лежат в тишине. Десять Эмм лежат в тишине. Тишина ломается треском трости. Трость об стену пополам. Мистер Голд теряет равновесие, теряет баланс. Он все теряет прямо сейчас. > Мы потеряли много попыток. > Попыток? Так это называешь? Так тебе легче? > Было тяжело. У нас было много попыток, но каждый раз ты приходила к выводу — верить никому нельзя. Паранойя легла куда-то в подсознание, куда нам было не добраться диагностикой или разговорами. Мы тебя теряли каждый раз. Я написала заявление. Больше не могла смотреть, как они над тобой издеваются. Как тебя отключают раз за разом, отправляя в вечный сон. Умри.

***

> Ты знаешь, что время — всего лишь иллюзия, Реджина? > Да, это хитрость. Бывает разным. Бывает тяжело тягучим, как густая прилипшая грязь. Как тогда, когда я сидела и слушала, как… Мелисса и Голд ругаются уже больше часа. Переговоры. Рабочие моменты. Шероховатости, как сказала бы ее мать. Реджина вздрагивает каждый раз, когда узнает в этих криках Мелиссу. У Голда палитра побогаче: мольбы, уговоры, торги, угрозы, опять мольбы. У него побогаче палитра, да и сам он богаче любого человека на этом свете. У него есть все, но нет того, чего он хочет сильнее всего. Мистер Голд имеет все ради желаемого. Но желаемое ускользает от него прямо сейчас. В такие моменты ругани Реджина всегда на стороне Мелиссы. Но сейчас она мысленно просит мистера Голда сделать все возможное, чтобы Мелисса дала им еще один шанс. Дала шанс Эмме. Решалась судьба. Мелисса кричит опять. Реджина вздрагивает. Время тянется, засасывая ее в пучину. > А бывает, что время мчится так быстро, что хочется найти волшебную кнопку, нажать на паузу. Остановись. Стой, время. Я еще не все успела! Подожди. > Эмма. Эмма! Где ты? Я все время тебя теряю. Будь со мной. Никуда не уходи. Без тебя мне не по себе. Мистер Голд богаче всех на свете. Может, именно так он получил эти десять дней. Или это какое-то чудо. Или он просто мастер переговоров. Так он и получил свой первый капитал: сделки, договоры. Остальное — дело бизнеса и умелых вложений. У него было все когда-то. Сейчас у него в кабинете Реджина. Тут все еще жарко от ругани. Мелисса дала ему десять дней, чтобы Эмма стала Эммой опять. Есть только один нюанс. — Эмма согласна говорить только с тобой, Реджина. Только с тобой. Больше ни с кем не желает. — Но… я написала заявление… — Это пустяки. Мелочи, знаешь, — стряхивает он невидимые пылинки со стола. — Я написала заявление и указала в нем причины. Эмма не должна со мной больше работать. Найдите другого диагноста. Потому что если на этот раз все кончилось так, то значит, кончится так опять. И опять все будет плохо. Все плохо кончится, я знаю. Другого исхода быть не может. Я ведь уже и Мелиссе объяснила. Это не просто бумага. Это доказательство, признание моей несостоятельности. Ничего у нас с Эммой не выйдет. Больше не хочу быть ее диагностом, врать ей, постоянно врать, скрывать от нее все, от чего ей больно. Мистер Голд пускается в новые торги. Милая моя Реджина, вовсе это не твоя вина. Это промахи системы. Но мы все пересмотрели, и ведь дальше нам падать уже некуда. Некуда, Реджина. Помоги мне! Только ты знаешь Эмму так, как никто другой. Только ты владеешь такими навыками. Реджину не подкупает лесть. Она знает, Голд Эмму не бросит: найдет пути, опять уговорит Мелиссу. Но больше диагностом она быть для Эммы не желает. Придется продолжить эксперимент, — заходит Голд с другой стороны. Будем кормить ее таблетками и байками про мутное сознание и дыры в памяти. Десять Эмм лежат в тишине, десять Эмм лежат… — Это бесчеловечно! — мотает Реджина головой. — Вы просто чудовище, — сжимаются ее кулаки. У мистера Голда и тут есть волшебная фраза. — Если бы твой отец был жив, Реджина… — Как смеете вы? — подскакивает она. — Если бы он был жив, — дожимает он. — Ты ведь должна меня понять. Как никто другой. Я делаю все это только по одной причине. Пойми! — поднимается он следом, облокачиваясь о стол. — Ты должна меня понять. Должна. Прошу тебя, — сыплются мольбы. Сегодня он на это щедр. — Эмма согласна говорить только с тобой. Больше ни с кем. Она хочет говорить только с тобой. Иначе Мелисса закроет проект. И Эммы больше никогда не будет. Ты этого хочешь? Я же вижу по твоим глазам, что ты так же, как и я, хочешь ее жизни.

***

> Что может быть страшнее смерти? Ничего, любимая. Ты меня поймешь со временем. > Не хочу это принимать! Никогда я тебе этого не прощу, Эмма Свон! > В этом нет нужды. И вины моей в этом нет. Не злись. Зря тратишься на эмоции. Лучше расскажи мне еще, на что похоже время. Мне нравятся рассуждать с тобой про абстракции. Время — одеяло, скроенное из рваных лоскутов эпизодов.

***

Они смотрят друг на друга молча. Долго уже: вот так вот, иногда моргая, но возвращаясь в крепкий зрительный контакт. У них есть целых десять дней, можно и потратиться немного на это молчаливое разглядывание лиц друг друга. Глаза. Темно-карие пытливые. Зеленые немного удивленные. Губы. Чуть накрашенные, незадолго до встречи. Бледные, поджатые дрогнули, превращаясь в смущенную улыбку. Реджина улыбается в ответ. — Привет, Свон. Давно не виделись. — У тебя ремонт, — явный сарказм. — Смешно, — шире улыбается Реджина. — Кстати, с тебя новый шкаф: сухие завтраки некуда ставить. Тот ведь ты сломала. Как кулаки? Надеюсь, что болят. — А я думаю, почему же папки лежат на полу, — потирает Эмма болячки на костяшках. — И как это ты их не протираешь салфетками каждые десять секунд, а сидишь тут на кресле. И смотришь на меня. А не на фотографии. Извини, что разбила рамку. — Извинишься перед Зеленой. Это был ее подарок. — Фруктовая корзина или шоколад? Устрицы? — Достаточно, — исчезает улыбка. — Я буду с тобой откровенна… — О! Как вовремя! — Если ты все еще злишься, можешь сходить к Хопперу… — Спасибо. Я только оттуда. — У нас есть десять дней. Давай не будем тратить время впустую. Ты можешь спрашивать про себя все, что хочешь. Никакой диагностики, никаких отчетов, ничего такого. — Это правда? — расширяются глаза. — Правда. Я постараюсь сделать для тебя все возможное, чтобы ты… — Сделай так, — вздрагивает голос, — сделай так, чтобы я тебе опять верила. Реджина опускает взгляд, но ответ созревает почти тут же. — Ты тоже нас обманула. Ты в курсе, что из-за тебя Генри отстранили? Ему пришлось проходить тест на лояльность. И мне. Всем нам. Завели внутреннее расследование. Ты представляешь себе масштаб? — Ты пытаешься вызвать у меня чувство вины? — отворачивается Эмма. — Работает? — Не знаю, — бормочет она. — Пытаюсь уговорить себя тем, что вы обманывали меня постоянно. А я вас всего один раз, — фыркает она. — Эмма. Эмма Свон, — повторяет Реджина, дожидаясь ее взгляда. — Ты манипулировала людьми, используя их доверие. Скрыла информацию, которую не должна была прятать. Ты сама нам рассказала в состоянии гипноза или в припадках ярости, как, кого и когда ты использовала. Ты, черт тебя дери, сбежала, пока была на задании! — не сдерживается она. — Хватит, ладно! Я и так все знаю. И без этого! — рявкает Эмма. Пугается своего же голоса. Замолкает. — Как я уже сказала, у нас всего лишь десять дней… — возвращает их Реджина в изначальную позицию. — Что я делаю в твоем офисе? — спрашивает Эмма так, будто только проснулась. — Меня кололи и привязывали. Как я оказалась у тебя? Я же сломала тебе шкаф. — Что тебя в этом удивляет? — Ты разве меня не боишься? Или за дверью меня поджидает штурмовая группа? — Ты не можешь причинить мне вреда, — спокойно отвечает Реджина. — И нет — я тебя не боюсь. — Почему не могу? — прищуривается Эмма. — Потому что. Потому что ты сделана так, что не можешь причинить вреда людям: обычным гражданским, служащим, полиции, ФБР. Никому из нас. Они для тебя по умолчанию хорошие. — Хорошие, — посмеивается Эмма. — То есть ты хочешь сказать, что если я встану, схвачу тебя за плечи, прижму к стене, пытаясь задушить, у меня не получится, что ли? — приподымается ее подбородок. — Хочешь попробовать? — моргает Реджина. Эмма молчит, будто пробуя эту идею на вкус. — Нет. Не хочу. Вдруг ты окажешься права. — Я права. — Эти твои «я права» бесят меня сильнее всего, — с нажимом трет Эмма лоб. — Бесят. — Тебя это бесит. И ты мне не веришь. Но разговаривать ты согласилась только со мной. Знаешь, мне кажется, в глубине души ты очень сильно желаешь только одного — снова начать мне верить. Эмма замирает, топя Реджину в мучительно-долгом взгляде. — В глубине чего? — переспрашивает она. — В глубине души? Кто я такая? — двигается она ближе, касаясь ее коленок своими. — Проидентифицируй меня. Ответь мне, Реджина, кто я такая вообще? Что вообще такое Эмма Свон?

***

Эмма Свон — проект Эм Эс сто восемь, созданный в лаборатории Голд энд Смарт. Эмма Свон — система искусственного интеллекта, загруженная в биологическую оболочку. Специальный агент ФБР: неубиваемый, всесильный, преданный. Очень удобный. — Что это такое? Кто они? Я вижу, но не понимаю, — приоткрывает Эмма рот. Перед ними ряд прозрачных капсул. В каждой из них — Эмма. Подходить ближе нельзя: огорожено. Можно только смотреть. Вейл ведет их за собой. Только так они сюда попали: через здоровый замок, который отпирается, только если просканировать всего Вейла, вбить десятизначный код и приложить ключ. — Это ты, — коротко улыбается ей Вейл. — Это все — ты, — почти любовно тянет он руку к одной из капсул, но так и не дотягивается. — Клоны биологического организма. Чистые и прекрасные. — Они мертвые? — шепчет Эмма, чтобы слышала только Реджина. — Они спят. Нет, не мертвые. Живые, — с таким же любопытством разглядывает Реджина каждую Эмму. — Они не похожи на живых, — переводит Эмма взгляд на собственное же тело. — Они какие-то… неестественно блестящие. Замершие. Неживые. — О! — восклицает Вейл, посмеиваясь. — Верьте мне, нужные функции они сейчас выполняют. А блестящие: просто за ними ухаживают. Пока они в покое, — дарит он ласковый взгляд следующему телу. Они идут дальше. Эмма глазеет по сторонам, медленно шагая. — Почему эти капсулы пустые? — доходят они до конца. — Потому что там больше никто не спит, — уклончиво отвечает Реджина. — Поэтому сосредоточься на цели. — А какая у нас цель? — взбадривается Эмма. — Ты должна понять, кто ты такая, и примириться с этим. — Нам надо, чтобы контрольные точки сходились, — возвращается к ним Вейл. — Что еще за точки? — А это не ко мне, — указывает он рукой путь обратно. — За этим вам к Хопперу. Даже к Генри, скорее всего. — Почему тут написано Голд? На логотипе каждой капсулы? Как ты там сказала? Голд и что? — притормаживает Эмма. — Пошли. Нам пора за новыми компетенциями, — резко разворачивается Реджина обратно. — Голд. Погоди-ка, — догоняет ее Эмма. — Я это слышала! Твоя мать. Она знает его. Да? — ныряет она за Реджиной в легко распахнувшуюся дверь.

***

— Почему я никогда этим не интересовалась? Почему я не знала, что у меня столько тел? — подскакивает Эмма на сиденье при каждом появляющемся в ней вопросе. — Потому что ты защищена от этой информации. Она тебя не интересовала до тех пор… — Пока меня держала моя мотивация. Да? — находит Эмма ответ сама. Даже кивать не надо в ответ. — Да или нет? — не сдерживается Эмма. — Да, Эмма. Да! Не отвлекай меня, пока я за рулем, — с раздражением поглядывает Реджина в боковое зеркало. — От чего я еще защищена? Что еще вы от меня прятали? Что вы там еще во мне прошили? — Я попрошу тебя избегать этого «вы», — сдержанно контролирует Реджина каждое слово. — Я в этом не принимала ровно никакого участия. Ясно тебе? — выворачивает она руль. — Не моя вина, что ты — это ты. — А чья тогда? — Голда. Мистер Голд курировал проект. — Мы едем к нему? Короткое «нет» в ответ. Эмма открывает рот, чтобы выплюнуть новую порцию вопросов, но то, что вырисовывается перед ними, не дает ей сосредоточиться. — Что это? — размахивает Эмма руками, не зная, что больше ее влечет. Столько мелькающих огней. — Это? — посмеивается Реджина. — Украшения. Новогодние. Черт! А какое сегодня число?

***

Генри в растянутых штанах, в огромном свитере грубой вязки. Странный рисунок. Тапки. Забавно видеть его таким. Он отводит взгляд от Эммы, стараясь выглядеть угрюмым, хоть у него и не очень получается. Эмма тоже куда-то отворачивается. Этот вопрос надо решить сейчас. — У нас задание, Генри. Эмме нужно узнать про то, как работает ее сознание. Расскажешь нам? — выбирает она тон помягче. — П-правда? Все п-превсе? — Все-превсе. — Но вы же накричали на меня, к-когда… — Ты кричала на него? — разворачивается к Реджине Эмма. — По твоей же вине, — закатывает Реджина глаза. — Поэтому мы здесь. Генри, ну что скажешь? Двери открыты, вопрос решен. — Теть, у меня гости! — бросает он в сторону комнаты, откуда доносятся голоса телевизора. — Друзья? — с надеждой.

***

Чердачный потолок заставляет пригнуться. В углу цепь фонариков, прибитых в форме елки. На столе печенье. Он двигает тарелку ближе, пока они находят, где можно присесть, чтобы ничего не сломать и не испачкаться. — Угощайтесь. Тетя печет на Новый год всегда много. — Спасибо, — отряхивает Реджина руки, хотя ничего еще и не трогала. — Ты лучше расскажи нам про все. — С чего начать? — сияет он ярче новогодних фонариков. С самого начала. Для Генри начало было в Эм Эс пятнадцать. Диалоговый модуль. Система искусственного интеллекта. Его курсовая научная работа. Первое место на олимпиаде в Токио. Так он попал в проект: сказали, что под концепцию подходит. — Генри, притормози, — обрывает его Реджина, замечая, как ерзает Эмма. — Расскажи про Эмму. Только про нее. — Что именно? Что ты х-хочешь знать? — обращается Генри теперь и к Эмме. — Я — что? — трясутся ее губы. — Какая-то дурацкая программа? — Программа! — чуть не смеется он. — Нет, ты что! Ты не п-программа, Эмма, нет. Ну какая же ты программа? Ты сложная система… — Генри, — напоминает ему Реджина. — Но если это так, мэм! Эмма — с-сложнейшая система из множества систем. У тебя биологическое тело, Эмма. Самое настоящее. А твое сознание работает по принципу н-нейронных систем. Мы переносим его в мозг, на биологическую структуру… — Когда? Как? — нетерпение в каждом жесте. Эмме совсем не сидится. — Как? Это интересный вопрос! — с упоением продолжает он. — Для этого с-создан целый механизм, на работу которого, между прочим, было потрачено полтора года. Он переносит твое сознание из хранилища, когда все контрольные точки сходятся. Он бегает… как бы сказать? По мозгу, да, формируя сеть нейронных связей. — Что такое нейронная сеть? Контрольные точки? Что еще, блин, за точки? Из какого хранилища? А я кто, тогда? Мешок с костями? — Госсподи, — выдыхает Реджина, откидывая голову. — Нам ни за что не уложиться в десять дней. — Ты можешь так не вздыхать? — бросает ей Эмма. — Как еще «так»? — хмурятся брови. — Нет, Эмма, ты не мешок с к-костями, — встревает Генри в паузу. — У тебя есть твоя прошлая память, а мы просто делаем так, чтобы ей было где лежать, копиться и развиваться. И следим, чтобы тебе было комфортно с этим. — Прошлое? — замирает Эмма. — Генри, принеси нам еще печенья, — не отводит Реджина от нее взгляда. — Но тут еще… — Принеси!

***

— Он не знает, да? — размыкаются губы Эммы. — Нет. Никто почти не знает. — А кто знает? Ну, тот самый Голд, разумеется. Еще кто? — Я. Локсли. Кое-кто из начальства. Все твои коллеги не знают правды. — А есть, вообще, эта правда? — Печенье! — приоткрывается осторожно дверь. — И молоко. Тетя говорит, так вкуснее. На чем мы остановились? Как работает нейронная сеть. Сейчас я покажу. Они смотрят, как работает система распознавания лиц, механизм нахождения кратчайшего пути, как работает поисковик по ключевым фразам, система диалога с поддержанием контекста. Мелькают окошки на огромном мониторе, заглушая свет фонариков елки в углу. У Эммы тухнет взгляд, но она просит еще. — Я всего лишь система, — проговаривает она где-то на этапе экспертной системы каталогов. — Всего лишь? — усмехается Генри. — Эмма, да ты п-просто не представляешь, насколько ты… — Перерыв. Хватит систем, — обрывает Реджина. — Позже продолжим.

***

Дверцы машины хлопают, но они никуда не едут. — Почему он такой? — произносит Эмма, выдыхая пар в промерзшую машину. — Какой такой? — В его голосе восторг. Генри. Он говорит так, будто я что-то невероятное. Это ведь было всегда, — качает она головой. — В его взгляде, в голосе… — Потому что, Эмма. Потому что так для него и есть, — вскидывает Реджина брови. — Он же не просто так за тобой всюду хвостом. Представь себе парня, забитого в школе, у которого в голове одни только нейронные сети, программы и схемы. И вот он в проекте, где он важен и нужен. Где используется часть того, во что он вложил свои, так скажем, лучшие школьные годы, которые, могу себе представить, совсем не казались ему сладкими в его школе, раз он так мечтал оттуда свалить. И вот ты перед ним: ходишь, шутишь, спасаешь людей. Да ты для него просто что-то из ряда фантастических историй, как какая-нибудь супер-героиня. И всегда такой была. Ну, что ты молчишь? Повернись ко мне. — Не буду, — скомкано произносит Эмма, гундося. — Ты что там, плачешь? Эмма. Ну что случилось? — мягче зовет она. — Я не знаю, — шепчет она в окно, и оно оттаивает. — Почему мне хочется плакать? Почему, если я каталог, распознаватель, поисковик, почему я плачу? Мне не нравится! Отключи мне эмоции, — поворачивается она. — Отключи. Я не хочу его жалеть. Симпатизировать ему тоже не хочу. Реджина замирает, глядя в ее лицо, и резко заводит машину. — У тебя кровь, — бросает она пачку салфеток ей на коленки. — Зажми. Едем к Вейлу.

***

— Еще раз проверь. — Столько томограмм нам без надобности, мисс Миллс. И не дышите мне в затылок, очень вас прошу. — В чем дело? Почему у нее кровь? Мне не нравится, что у нее кровь. Сделай так, чтобы не было. — Вы не понимаете совсем, да? То, что кровь — это показатель. Нельзя делать так, чтобы крови не было, потому что иначе мы не узнали бы, если бы что-то… — Короче, — кивает она. — Время только теряем из-за вас. — У нее изменения. Мозг меняется слишком быстро. Все нормально, без патологии. Кое-что выпишу ей, на всякий случай.

***

Время — это лоскуты одеяла. Оно кроет нас, укутывая, убаюкивая. > Помнишь, как мы купались? > Мне хотелось бы запомнить это навсегда. > И мне. Ты научила меня доверять своему телу. Положила на волны, на свои ладони. Убрала их, хотя какое-то время мне казалось, что они все еще подо мной. Я запомню, не волнуйся. — Если тела — мои… То есть, нет, не так, — обрывает Эмма саму себя. — Тела и есть мои. Голова не моя. — Технически, голова есть часть тела. — Ты прекрасно поняла, что я имела в виду, — подпинывает Эмма снег, подхватывая носом ботинка белую шапку. — Сознание твое, больше ничье. Оно не может быть у другого. Ты и есть сознание. — Ты хочешь сказать, что без тела тоже я? — поворачивается Эмма в пол-оборота, и снег сваливается. — Когда я в каком-то там хранилище или где-то там еще. Это тоже я? — Без тела нет опыта. Это механизм взаимодействия с миром. К тому же, тело — это не только физика. Это химия, гормоны. Некоторые процессы мозга делают важную часть, которую не выполнит никакая нейронная сеть. К примеру, контроль дыхания, теплообмена. Вся система жизнеобеспечения. Основной инстинкт самосохранения. Мозг дышит за тебя, — ловит Реджина боковым зрением, как Эмма гасит снежинки теплым выдохом. — Нельзя заставить себя прекратить дышать. — Нельзя? — звучит по-детски искренне. — Нет, нельзя, — посмеивается Реджина, замечая, как Эмма задерживает дыхание. — Без тела сознание скупо. Ты вся сразу. Как и любой человек, — заключает она. — Тебе велено это говорить? Уговаривать меня, что я — все же человек, — меняется Эмма в лице. — Ты все еще мне не веришь? И контрольные точки все еще не сходятся. Они сидят на скамейке в парке перед главным зданием, снег идет мелкой пылью, а точки так и не сходятся. — Откуда взялись мои тела? — вместо ответа. — Закупили в Пекине партию. На черном рынке, я полагаю. Такая технология все еще запрещена. Потому что это клонирование человека. Плюсом ко всему — ускоренное. Мистер Голд всегда найдет пути, — усмехается Реджина, прищурившись. — Хитрый лис. — Зачем вы придумали мне эту дурацкую историю? — дергается Эмма. — Про сиротство, про приют, бесконечные побеги, зачем? Аборты все эти, тюрьма. — Я откуда знаю? Просила же тебя исключить меня из этого «вы»! — Ну, так предположи! Ты мой диагност. Больше меня должна знать, наверное! — Я могу сказать, что это было сделано для формирования твоей мотивации. Голд не может упустить деталей, внимателен ко всему. Только не во всем компетентен. Это было продумано, чтобы у тебя были ценности, суждения, правила для самой же себя. Твоя картина мира, я полагаю. — Но если это больше не правда. Что теперь? — звучит отчаяние в ее голосе. — А ничего. Все так же, Эмма. Мы не всегда запоминаем вещи такими, какими они были на самом деле. Нет никакой правды, никакой истины. Все это — наше субъективное восприятие. Но даже если мы не запомнили все так, как оно было, правила, что мы усвоили, остаются правилами. Так оно работает. У всех. — У всех? А что было бы, если бы тебе сообщили, что твоего отца никогда не было, а? — прорывается раздражение сквозь слова. — А так и было, представь? — легко подхватывает ее настроение Реджина. — Я почти его никогда не видела. Все детство, — сверкают ее глаза. — Почти все время. Я помню только образ, только куски, какие-то жалкие истории. Какой-то там мистер Голд знает больше, чем я, Эмма. Я от него слышала больше, — со злостью вырываются слова, — чем помню сама. — Ты знакома с мистером Голдом давно? Когда? Реджина теряется от резкой смены разговора. Когда? Она хорошо помнит, когда. — Мне было около шестнадцати. Только-только. Прямо под Рождество. Папа познакомился с ним на одном из вечеров благотворительности, и они приехали к нам в гости. А потом они с папой стали ездить по делам вместе. Так что… — Что у тебя с этим Голдом? — не дала закончить Эмма. — В твоих интонациях нет раздражения. Даже ревности к отцу. Что у тебя с ним? С этим Голдом. — Что? — посмеивается Реджина. — А что у меня с ним может быть? — Не знаю, — отводит Эмма взгляд в сторону. — Звучит как какая-нибудь романтическая влеченность, — бормочет она. — Что-что? — двигается к ней Реджина ближе, вызывая взглядом. — А что это такое вообще? Можно мне определение? — с интересом обращает она все внимание на Эмму и ее лицо. И что это за ноты в твоем голосе? — Это… Сейчас, — жмурится Эмма. — Это когда ты одновременно испытываешь уважение к человеку, может, немного восхищаешься им, и изредка, но сильно-сильно бесишься из-за этого. Реджина смеется: сначала тихо, пытаясь заглушить зарождающиеся смешинки, потом громче, не сдерживаясь, отдавая тепло смеха вверх, навстречу черному зимнему небу. И это запоздалое оправдание от Эммы «может быть, я точно не знаю» только громче заставляет ее смеяться. — Что? — ловит она странный взгляд Эммы, отсмеявшись. И долго она так на нее смотрела? — Ничего, — моргает Эмма, мотая головой. — Ты смеялась. Я никогда не слышала, чтобы так, — формируются слова в короткие фразы. — Так честно. Тепло. Она смотрит прямо на Реджину, и ей некуда деться от этого взгляда. От него тоже тепло. — Реджина. — Да. — Скажи мне. Как мой диагност. Скажи мне, как возможно, чтобы я очень хотела тебе верить, но все еще не могла? Как это может быть? — Я не знаю, — грустнеет Реджина. — Парадокс. — Парадокс — это метафора? — Нет. Это явление. Значит, противоречие, — отворачивается Реджина, глядя вдаль. — Система искусственного интеллекта, испытывающая чувства — это тоже парадокс? Реджина поворачивается обратно, заглядывая Эмме в глаза. Если ты про себя, то нет. Какой же это парадокс? — Почему я все это чувствую? — не дает ей ответить Эмма. — Мне грустно или радостно. Мне больно или приятно. Почему? Как? Как оно работает? — Химия тела. Мозг. Плюс твой пережитый опыт. Ты думаешь, что знаешь, как может быть плохо, и не хочешь такого другим. Сострадание построено на страдании. Твоя эмпатия, Эмма, делает тебя самым настоящим человеком. Ты должна перестать называть себя системой. Эмма тянется к лицу: пальцы касаются верхней губы. Горячее. Красное. — Ты приняла лекарство? — вскакивает Реджина, устремляясь за скамейку. — Запрокинь голову. Скомканный в ладони снег ложится на переносицу. Реджина сминает выскальзывающие кусочки, отклоняя голову Эммы чуть дальше. — Без этого никак? — гундосит Эмма. — Постарайся не говорить, — удерживает Реджина ее лоб, убирая мешающиеся пряди волос. — Ты мне не ответила про лекарства. — Да все я приняла, — двигает Эмма головой, чтобы выскользнуть из-под рук Реджины, но та держит ее крепче. — У меня забрали Клео, — произносит Эмма тем же сдавленным голосом. — Какие лекарства у тебя будут от этого?

***

Реджина везет ее домой. Везет и слушает ее рассказ про Клео еще раз. Уже сознательный, но теперь ненастоящий. — А я всегда думала, почему столько деталей? Почему? Откуда я знаю запахи и вещи из места, где я не была. Это я помню четче всего. Четче, чем что-то другое. — Наверное, это было важно, — в задумчивости отвечает Реджина. — Потеря близкого запоминается сильно. — Но разве ты запомнила смерть отца? — разворачивается к ней Эмма. На лице все еще кровавые подтеки. — Я видела его дело, — не отрывает Реджина взгляда от дороги. — Семнадцать колотых ран. Место преступления — какой-то грязный переулок. Орудия убийства не найдено. Все это помню так, будто сама там стояла. Что? — перехватила она удивленный взгляд Эммы. — Зачем тебе это? — Я не верила следствию, — усмехнулась Реджина. — Ничего не сходилось. Мотив не клеился с портретом. Подозреваемый не подходил, других — не было. Опять же — семнадцать ран. На эмоциях. Что-то ускользало. Но было поздно. Я получила доступ к базе дел, ко всем деталям только на практике. Время уже утекло к тому моменту. Эмма не отвечает, смотрит на дорогу. — Но ты права, — продолжает Реджина. — Никто не должен запоминать смерть близкого так. — А как? — Я заеду завтра. Утром. В девять.

***

Непривычно светло. Небо ясное, но холодное. Солнце заставляет щуриться, будто это Майами. Но нет. Впервые Реджина у Эммы дома. Столько раз она видела это место с камеры, и вот она сама теперь внутри. Многие вещи кажутся другими с этого ракурса. Ее спальня. — Вот это? — прикидывает Эмма рубаху поверх майки. — Или что-то другое? — Вот это, — приподымает Реджина то, что привезла с собой. — Черная. Надевай. Они едут молча, Эмма даже не спрашивает, куда именно. Тишина до неизвестной точки назначения. Навалившийся со вчера снег скрипит под ногами, потрескивая в этом молчании. Парк. Деревья сменяются старыми надгробиями с известными фамилиями, широкие дороги перебегают в тропки, и одна из них уводит их далеко в лабиринт каменных стенок. На них свечки. Всюду свечки, рамки, фотографии, цветы. — Это тоже твое, — протягивает Реджина файл. Эмма его уже видела. Фоторобот. На нем изображена женщина. Ее больше нет. Вместе с файлом свечка и зажигалка. — Это место памяти, — поясняет Реджина. — Здесь люди говорят с теми, с кем поговорить уже нельзя. Хочешь, дам тебе время? Оставить тебя? — спрашивает она, когда замечает смятение Эммы. — Нет, — торопится Эмма. — Я не знаю… Не знаю, что надо делать. Надо найти свободное место, очистить его от снега. Поставить фотографию, рядом — свечку. На других фотографиях слова любви, сожаления, прощания. — Мне тоже надо что-то писать? — теряется Эмма. — Как хочешь, — теряется и Реджина. — Как тебе хочется. — Мне хочется, чтобы ты отключила мне эмоции. Чтобы не жгло. Чтобы не давило. Мне тяжело, — ослабляет Эмма ворот крутки. — Сделай. Скомандуй! — Нет, — сжимает Реджина губы. — Нет, — и отшагивает, торопится, уходит. Чтобы плач Эммы не трогал ее так сильно, что ей самой хочется поплакать вместе с ней. У Эммы меняется структура мозга от нахлынувшего потока информации, скачет напряжение и давление. Доктор Вейл может выписать ей лекарств. А чтобы проститься с человеком, которого даже и не было никогда, — пинает Эмма снег, — ее ведь даже не было, черт! Чтобы проститься с человеком, который для тебя так много, — никакие лекарства не помогут. Кровь больше не бежит, но слезы никак не остановить. — Когда это пройдет? — стирает Эмма озлобленно стынущую влагу с лица. — Вели мне отключить эмоции, — выкрикивает она. Реджина сдается. Хотя понимает прекрасно, что это никогда не пройдет. Только притупится со временем, поддаваясь смирению. Но никогда не пройдет. Какие-то лоскуты одеяла времени колюче-шершавые, неудобные, болючие. Но уже вшиты намертво.

***

— Как там твои контрольные точки? — привстает Реджина с места, когда Эмма появляется в кабинете. — Никак, — вяло закидывает Эмма куртку на стул. — Не сходятся. Я подумала, может, ты меня продиагностируешь? Попробуем. Вдруг, — не находят места ее руки. — Вдруг ты найдешь что-то, я не знаю, увидишь там… Реджина раздосадованно усаживается обратно. — Давай. Садись. Закрывай глаза, Эмма, мы начинаем диагностику. Можешь себя проидентифицировать? Эмма теряется, буксуя. Дальше Эм Эс сто восемь ничего не идет. Ну ладно, — не отчаивается Реджина. А можешь назвать свою мотивацию? Вот так вот с ходу. Мотивация Эммы объясняет все остальное. — Я хочу понять, кто я такая.

***

— Зачем пончики? — удивляется Эмма, приподнимаясь, когда Реджина появляется после долгой паузы. — О, черт! Ты его, что ли, сюда позвала? — Да, согласна, что тон его лекций иногда может вогнать в сон. Но, во-первых, прекрати ругаться. Слезь с дивана, во-вторых. Или хотя бы сядь ровно. И в-третьих, мне решать, кого звать в мой кабинет, а кого нет. Постарайся вести себя… — Как? — нехотя подымается Эмма. — Нормально веди себя. Помни, какая у него мотивация, прошлый опыт и специальность. Думай об этом каждый раз, когда тебе кажется, что он не настолько эмпатичный, как тебе хотелось бы. Что опять? — замирает Реджина, когда ловит взгляд Эммы. — А у тебя какая мотивация? Зачем ты все вообще это делаешь? — У нас задача. Сфокусируйся на этом. На себе. Генри не с пустыми руками: с печеньем и с подарками. С подарками? Ну да! Новый Год же был. С прошедшим. — Это вам, мэм. Картина. — Картина? — с изумлением рассматривает Реджина кусок картона с какими-то неясными проводками. — Ну, это не просто к-картина. Она неоновая! В темноте будет очень красиво. Я п-просто заметил, что у вас темно тут всегда. Вот. Картина. Я сделал сам. — Я не сомневаюсь, — приподнялись брови. — То есть, спасибо большое. И что там? На картине. При свете не видно. Видно только в темноте. — Рудольф. Это же новогодний подарок. Олень Санты. — Тут таких хватает, — доносится со стороны дивана, и туда же летит тяжелый, предупреждающий взгляд. — А это тебе, — не реагирует ни на что из этого Генри. Для Эммы у него тоже подарок, конечно же. — Я с-слышал, что у тебя есть укулеле. Это песенник. Я скачал самый классный. Там и аккорды, и техники, зацени сама! Он опять сияет: ярче неона, сильнее сегодняшнего солнца. — Спасибо, парень. Спасибо, — забирает Эмма протянутое. Это хорошо, — кивает Реджина. Правильный ответ. — Теперь — к делу. Что ты хотела узнать, Эмма? Эмма очень желает знать, просто покоя ей нет, она жаждет понять, в чем же разница? — Естественный интеллект и искусственный. В чем разница? Генри кашляет, и крошки печенья, что он успел запихать в рот, вылетают. — Ну, во-первых, Эмма, ты же и есть естественный интеллект. Мы просто перенесли тебя, обеспечив тебе… — Ответь на вопрос, пожалуйста, — ставит Реджина перед ним воду, чтобы печенье наконец-то не мешало их диалогу. — Чисто т-технически — разницы нет никакой, — отряхивает он руки. — А какие еще аспекты? — клонится Эмма ближе, упираясь локтями в колени. — Ну, есть еще философский вопрос. На это я не могу ответить. Не я решаю это. — А кто? — Кто? — возводит Генри глаза к потолку. — Всякие научные консилиумы. Придумывают т-тесты, показатели. Самый распространенный тест — тест Тьюринга. Хотя я считаю, что он очень субъективен. Так что, как бы, нечестно, — экспертно заявляет он. — Что еще за Тюринг? — хмурится Эмма. — «Тьюринг» правильно говорить. Это известный м-математик, — торопится Генри, тянется за еще одним печеньем, но передумывает и хватает пончик. — Тест, Генри. Расскажи про него. Не про математика, — правит его Реджина. — А. Да, верно. Тест заключается в том, чтобы выявить разумность. Если искусственный интеллект с-способен поддержать с человеком диалог, считается, что тест пройден. Ну, конечно же, человек не должен понять, что перед ним — машина. — Машина? — переспрашивает Эмма. — Это устаревшее определение, — деловито продолжает Генри. — Искусственный интеллект — это не машина и не программа, как я говорил. Это с-система, сложная нейросеть. Умная и живая. В нашем Кембриджском центре каждый год проходит к-конкурс. Призеры получают премию Лебнера, — повысился его голос. — И ты, конечно же, принимаешь в нем участие? — усмехается Реджина. — Шутите? — поворачивается он к ней. — Это все, что у меня есть. Вы что? — смущенно отворачивается он. — Дядя с тетей никогда бы мне не позволили учиться в «каком-то там Кембридже». В общем, неважно. Ну, что они п-понимают? Такие конкурсы проходят не только у нас. Самые классные центры, занимающиеся вопросами искусственных интеллектов, есть еще в Японии, в Германии, где там еще? В России, кажется, есть, но я про это мало знаю. И т-тестов, на самом деле, очень много. Кто-то считает, что важно не только обладать разумом, но и обучаться, и чувствовать, сопереживать, и творить. Ну, все это — человечье. Кто-то там даже заикается про интуицию, — закрадывается улыбка на его лицо, — но по мне, так сказки какие-то. Какая еще интуиция? Это же даже ненаучно! — посмеивается он, но поддержки не получает. — Что еще? — требует Эмма. Пончики расходятся быстрее. Все это очень субъективно, Эмма, да и тебе-то чего переживать? Вот, скажем, даже творчество уже не такой «человеческий» показатель. Одни только карты Кохонена такого жару могут дать! Искусственный интеллект уже давно сам рифмует песни, и отлично же выходит. А результаты из области робототехники давно дали понять, что реагирование и оценивание ситуации — это тоже не человеческая область. Все это — ничье. Это просто, без привязки. — Так что ли нет никакого показателя? — теряется Эмма, и Генри расстраивается. — Я не п-понимаю, что ты хочешь знать? Р-разве это плохо, что искусственный интеллект точно такой же, как и естественный? Разве же это плохо? — Нет, неплохо, — отвечает Реджина вместо Эммы. — Просто мы хотим разобраться. Без всякой оценки. Да, Эмма? Такая же у нас была задача? — упирается рука в бок. — Стойте! — подскакивает Генри, хотя никто никуда не бежит. — Я забыл, — хлопает он себя по лбу. — Есть еще понятие Сильного искусственного интеллекта. Д-да! — энергично выскакивают из него слова. Что еще за Сильный интеллект? — подсаживается Эмма ближе, и Генри, почти что шепотом, по страшному секрету передает ей знания. Сильный Искусственный Интеллект — выдуманная штука. Таких еще никогда не было. Это только теория. И не все ученые ждут, когда это станет реальным. Потому что тогда встает вопрос безопасности всего человечества. Ну, это потому что они дураки и трусы, — дает он быстро экспертную оценку. — А чего они боятся? — не понимает Эмма, хмурясь. — Чего-чего? Что они осознают себя, с-создадут себе подобных и захватят весь мир. Ну, знаешь, как в кино и в сериалах? — Нет, — отвечает Эмма. Она не знает. Из всех видео, что она смотрела за всю свою недолгую настоящую жизнь, у нее только ютуб-ролики «сделай сам» и стендап-камеди-шоу. Генри продолжает. Такие Сильные системы могут принимать решение в условиях полнейшей неопределенности, когда нет ну вообще никакой базы в области поставленной задачи. Пока что такое может только человек. Получить знание из ниоткуда и принять решение. Спланировать действия без всякой опоры. Никакая нейронная сеть не умеет этого делать без загруженных в нее знаний. Это что-то типа… — теряется он с определением. — Что-то типа воли, — понимает Реджина аналогию. — Что-то типа мотивации. — Да! ДА. Когда ты делаешь что-то, что хочешь. Потому что ты так решил. Потому что для тебя так п-правильно. Никто тебе не говорит, но ты делаешь. Потому что… Эй, Эмма? Ты в порядке? Эмма не в порядке, нет. Реджина увлеклась рассказом: на этот раз вышло очень даже интересно. Она увлеклась и перестала следить. Эмма чуть раскачивается, трет и трет лоб без остановки. Заглядывает куда-то. Куда-то туда, внутрь себя. Раскачивается и не реагирует. — Оставь нас, — отворяет Реджина двери для Генри. — Оставь.

***

— Больше никаких лекций. Пока что. Договорились? Реджина вытирает остатки крови с ее лица. Эмма все еще молчит. — Ну. Ответь же мне, — приподымает она ее подбородок, чтобы их взгляды пересеклись. — Эмма! Ты чего-нибудь хочешь? — Я ничего не хочу, — отвечает Эмма пустым взглядом. — Я не хочу ничего.

***

Десять дней — это мало или много? Несколько минут — это мало или много? > Нескольких секунд может быть достаточно, чтобы проанализировать информацию на входе и выловить суть. Этого достаточно, чтобы сформировать контрольную точку. > Это мало или много? > Времени всегда недостаточно. Это невосполнимый ресурс. Одеяло когда-нибудь кончится.

***

Вчерашняя разведка доложила: Эмма ездила в парк памяти. Но до места не дошла. Гуляла по городу, морозила голову и руки до красных пальцев. У порога ее перехватила Реджина домашней камерой. На экране Эмма. Ходит кругами. Сидит. Пьет воду. Ест еду, дважды в день. Ходит кругами поменьше радиусом. Так было вчера, так есть сегодня. Реджина у ноутбука, Эмма непонятно где. Физически она там, у себя дома. Но где ее голова? Она опять чистит зубы долго и медленно. Зеркало манит ее, манит и не отпускает. Она вглядывается в отражение, вода бежит без толку. В такие моменты Реджине хочется все бросить, приехать туда, к ней, и растормошить ее как следует. Эмма! Эмма Свон! Сейчас же приди в себя. Кому говорят? Очнись. Открой глаза, Эмма. Диагностика окончена. Мотивация не установлена. Все хуже, чем в прошлый раз.

***

— Мне кажется, вам надо попробовать другую. Другую Эмму, — говорит сама Эмма в какой-то из этих десяти дней, сразу после диагностики. — Вам надо попробовать другую версию меня. У Реджины нет сил спорить или злиться: на эмоции она сегодня не способна. Она просто прикрывает глаза, клонясь назад, касается затылком стены. От таблеток Эммы, что она решила принять после вчерашней бессонной ночи, легко кружится голова. — Другую версию тебя, — повторяет она устало последние слова Эммы. — Знаешь, в то утро… Или в ночь. Когда ты решила нас всех обмануть. Когда ты сказала Генри, что ты только что после диагностики. Ты решила, что так правильно. Тебе казалось… Помнишь? — распахивает она глаза. — Ты решила, что так верно. У нас нет других вариантов, Эмма. Ты можешь не верить мне, Генри, испытывать свое тотальное недоверие ко всем и к каждому. Но тебе придется поверить самой себе. Других вариантов у нас с тобой нет. — У меня случился сон, — неожиданно произносит Эмма. — Что? — не сразу принимает Реджина странно сформулированную для нее фразу. — Мне впервые снился сон. Я думала, у меня галлюцинации. Или сбой сознания. От таблеток. Но Вейл сказал, что так бывает сон. Мне впервые снился сон, — улыбается она впервые за долгое время. — Правда? — искренне удивляется Реджина. Впервые? Надо же! — Что это было? — Мне виделось, как мы с Клео сели в автобус. И уже было неважно, каким маршрутом он идет. Казалось, что в правильном направлении. Деталей мало, и все они нечеткие. Но идея такая ясная. Это было… ново. А потом я проснулась и пошла умываться. Не знаю теперь, зачем я это делаю. Зачем? В ванной зеркало. Оно мне не нравится. Я его убрала. — Да и к черту его! — клонит Реджина голову обратно к стене.

***

Эмма ходит кругами. Но останавливается. Делает шаг в сторону — проверочный. Нет, не показалось. Это случается с ней прямо здесь и сейчас: в этой единице времени, в этих параметрах пространства. Она регистрирует зуд. Приятный. Неведомый. Я тебя не знаю, но чувствую. Ты кто? Кто ты? Этот объект, он следует за ней тенью. Затем ступает шаг в шаг. Не отстает. Ты кто? Что это? Как узнать? Она тянется к сотовому: руки трясутся, скачут имена на экране. Реджина, найдись. — Реджина? Реджина с той стороны. Бдит и наблюдает. Слушает. — Да, Эмма. Что такое? — Мне нужна диагностика. Прямо сейчас. Мне как-то… — Не по себе? — Нет, это другое. Сможешь проверить?

***

Реджина торопится. Двадцать минут на дорогу на полной скорости, и она у Эммы. На них сейчас смотрят, она знает. Робин отправил ей сообщение. Камеры просто полыхают. Там Август, Голд, Мелисса, все они. А они тут, вдвоем. Реджина делит камеру с Эммой, закатывает ее рукав, нацепляет датчики. Эмма тоже торопится, помогает. Слажено и ловко они выполняют заученные движения. Эмма закрывает глаза по команде, улыбаясь. — Эм Эс сто восемь, дать последние изменения. — Замечен новый объект. — Что еще за объект? — замирает Реджина. — Эмма, — раскрываются ее губы легко. — Ее зовут Эмма Свон. Реджина все еще держит ее за руку: сама не заметила, когда взяла. Ей хочется смеяться, но она удерживает этот смех, чтобы разделить его с Эммой, когда она вернется в сознание. Как ты это сделала, черт тебя побери? Как ты это сделала? Впервые ей хочется знать «как». — Как? — единственное, что произносит Реджина. — Команда не распознана. Повторите команду. Это же что-то невероятное. Как это возможно? А вообще-то, плевать. Ты это сделала, и только это важно. Диагностика закончена. Реджина все еще держит ее руку, наблюдает, как открываются ее глаза, видит этот счастливый взгляд, не может от нее оторваться. Проверить контрольные точки. Клянусь, они должны сойтись!