Идеальная система

Перед ней объект: брюнет, около двадцати, в забавном фартуке с надписью про кофе. Контекст подтвержден. Он мило ей улыбается, пока с шумом взбивается молочная пена, и приходится улыбнуться в ответ. — Сахар? Сироп? Корицу? — Нет. Спасибо, не надо. — Вот ваш стандартный флэт и капучино. Где галочка, там флэт! Хорошего вам дня, Эмма, — подглядывает парень на имя на стакане, — и отличного настроения. — Спасибо! Вам тоже. Настроение у нее сегодня и правда отличное. — Может, вам подставку? Под два стаканчика? — он явно не хочет отпускать ее, и Эмма больше не улыбается на всякий случай. Этот маневр надо еще отработать. — Я справлюсь. Не надо.

***

Расталкивая двери ботинками, нажимая на кнопки лифта локтями, стараясь не расплескать содержимое, она добирается до цели. Аккуратно пнуть дверь пару раз вместо стука. После этого, Эмма знает, дверь сразу откроется. Как будто Реджина держит палец прямо на кнопке. Даже если Эмма задерживается, что случается редко, только для проверки, дверь отворяется сразу. Да, иногда она задерживается специально, но сегодня виновата пенка и время на ее взбивание. Замок двери и правда отщелкивается тут же, но дверь все равно приходится подтолкнуть ногой. Ничего, Реджина не обидится: Эмма же не ломает. Да и у Реджины теперь новенький шкаф: Эмма сама собрала. Ну да, Реджина в кресле, и даже со стаканами не поможет. Просто сидит и молча наблюдает за каждым ее движением. Наблюдай. Я тоже буду. И даже будто губы не подкрасила: всего пара штрихов. А ведь по-любому большая часть ее помады на всех ее стаканах, что толпой на столе. — Привет! — широко прошагивает Эмма сразу к столу. — Тебе! — устанавливает она на него капучино, будто это какой-то флаг на вершине горы, а никакой не стакан. — Зачем? — без приветствия. Но улыбку никуда не денешь. — Я и так сижу на кофе, Эмма. И у меня с утра еще остался, — поправляет Реджина волосы. — Да. Я знаю. С утра. Позавчерашнего, — не скрывает Эмма усмешку. — Там у тебя уже целый новый мир. Отдай Вейлу, хоть чем-нибудь его порадуешь за все время работы. — Перестань! Не так уж там все и запущено. И не буду я его радовать. Еще чего! — Еще пара дней, и надо вызывать дезинфекцию. Сама справишься? Я только пожарных могу вызвать. Реджина улыбается. Эмма тоже. — Вовсе я не такая брезгливая, — тянется Реджина к стакану. — Раз нет, то значит ничего, что я облизала крышку твоего стакана? — прячет Эмма улыбку за своим стаканчиком. Реджина молча берет свой. Глоток. Эмме это нравится. Не может не нравиться. Нет, она не облизывала стакан. Да, Реджина наверняка это понимает. Но что-то в этом есть. Да, ей определенно нравится: вот так вот молча пить и переглядываться. — Еще немного, — обводит Реджина пальцем по острому краешку крышки, — и одним шоколадом тебе не отделаться, — приподымается бровь. — Даже если это бельгийский в красивой упаковке. Это тоже удовольствие. Как и улыбка Реджины на ее шутку. Эмма ничего не отвечает: наблюдает за ее лицом, регистрирует свои эмоции. Упивается ими, как и этим кофе. В это утро все прекрасно. И это — только начало. — Мне скоро на занятия, — напоминает она. — Давай по-быстрому? Уложимся? Эти слова она тоже долго подбирала. В этих словах смысл пляшет от контекста. А контекст не всегда транслируется вербально. Даже если и вербально — с Реджиной он всегда неоднозначен. Это подходит. Работает. Эмма считывает выражение ее лица: легкое удивление, быстро сменяемое на усмешку. — Хочешь поскорее уложиться? — приоткрывает Реджина ящик стола, пряча взгляд в нем. — Но я предпочитаю вечерами и не спеша. И чтобы ты знала, мне не нравится твоя новая привычка утром и быстро, — меняется ее тон на якобы недовольный. — Ты же знаешь, у меня перегруз вечером, когда занятия. Сама же жаловалась, что куча объектов и систем, потом разгребать все это. За ночь все укладывается само собой: быстрая фаза сна. — Хватит на меня сваливать всю ответственность за наш график. Давай, садись, — двигает Реджина ее стул ближе к себе. Эмма с готовностью запрыгивает, но ничего из оборудования не трогает. В этом тоже есть своя прелесть: Реджина надевает на нее все сама. — Как ты спала? — ловко справляется она с датчиками, и Эмма ловит каждое ее движение, каждое прикосновение. — Снилось что-нибудь? — Всякое непонятное. Сложно сформулировать, — тише произносит Эмма, когда Реджина устанавливают обруч на ее голове. Этот момент — самый близкий. Реджина наклоняется к ней, и Эмма чует ее запах, исходящее от нее тепло. Во всей этой тюрьме из наблюдений, отчетов, скрытых повсюду камер, слежек, шпионстве за ее историей поисковика, ковыряний в ее голове и теле, во всем этом кошмаре для нее есть одна радость. Их диагностика. Реджина. Этот момент. — Ты пахнешь приятно, — произносит она, когда Реджина отклоняется обратно. — Спасибо, что заметила. Я помылась. Видишь ли, появилось время и на себя, — отвечает она без улыбки, и Эмме хочется придумать что-нибудь в ответ, да поскорее, но Реджина торопит ее взглядом. — Ты готова? Закрывай глаза, Эмма. Это утро так прекрасно. Расскажи мне, почему, и мы разделим вместе эту радость. — Ты можешь себя проидентифицировать? — Я — Эмма Свон. Специальный агент ФБР. Очень специальный. У меня биологическое тело и свой интеллект. Я — система систем. Как и любое другое живое существо. — Замечательно. Какая у тебя мотивация, можешь сказать? — Моя мотивация — познание себя и этого мира. Он больше, чем казался. Он огромен и прекрасен, этот мир. Я хочу узнать как можно больше про себя и про других людей… Эмма не запомнит этих слов, ведь они сказаны ею в режиме диагностики. Но это значит, что она осознала это раньше. А эти слова, прямо тут и сейчас, запоминает Реджина, рассматривая ее умиротворенное лицо. Прекрасное ее лицо. Реджину тянет к Эмме, тянет. Тронь меня. Положи ладонь на щеку. Проведи пальцем. Тронь меня. — …Я хочу понять, как устроен этот мир, и как я себя в нем ощущаю. У Эммы теперь занятия. Помимо тренировок, операций и прочего, у нее теперь лекции, если успевает. Прямо в Гарварде, в Кембридже, за мостом. Ей даже оформили пропуск свободного слушателя: недавно хвасталась с нескрываемой радостью. Впервые в жизни у Эммы настоящие занятия, и Реджине пора ее сейчас отпускать. Как бы ей не хотелось продлить эту короткую встречу, каждая диагностика проходит теперь быстро и легко. — А спасать людей ты хочешь, Эмма? — Команда не распознана. — Мотивация «спасать людей». Эм Эс сто восемь, подтвердите намерения. — Подтверждаю. Моя мотивация включает в себя мою профессию, использование полученных мною компетенций и знаний. Я ощущаю ответственность и необходимость. — Можешь назвать причину? — Потому что я могу. Потому что я хочу, — легко произносит она слова. Эмма без сознания: ни намека на улыбку. Реджина улыбается за обеих. Так и не смеет ее коснуться.

***

Вид с моста — самое приятное зрелище по дороге в универ. Особенно красиво уже на обратном пути, вечером: всюду фонарики, словно Новый год продолжается. Да, в этой пробке приятно постоять. Эмма ловит боковым зрением знакомого незнакомца. За ней слежка с момента, как она только вышла из универа. Хорошо, что Генри остался там, и не надо объяснять, зачем так было плутать, сбрасывая хвост. Но слежка осталась и в автобусе. Остановка приносит очередную порцию замерзших людей. — Ну и мороз, — ворчит только что вошедшая женщина, подстраиваясь ближе к Эмме, невербально напрашиваясь на поручень. — Впервые за всю мою жизнь в Бостоне такие ветра, — качает она головой укоризненно, всем своим видом запрашивая ответного ворчания. Эмма кивает легонько, чтобы подтвердить контакт, но чтобы не продолжать его, отводит взгляд в окно. Да, впервые. Для нее сейчас много впервые. Ветер и правда злючий: он посылает тысячу мельчайших ножичков, загоняя их прямо под кожу. Неприятно, да. Но до чего же это прекрасно — понимать, что ты живая. Живая и настоящая. И в этом ветре, в этом сопротивлении, в борьбе за каждый шаг Эмма понимает это яснее всего.

***

Неоновая картина в углу смотрится гармонично в этом полумраке. Реджина все-таки нашла ей место среди своих наград, что висят тут только для нее, но сейчас, в темноте, видно только эту картину и растянутый экран на всю стену. Слайды перелистываются: трупы, орудия убийства, места преступлений. Все, как Реджина любит. У нее особенно сосредоточенный взгляд в такие моменты, даже если все это она уже видела по сто раз. Когда перед ней дело, ничего ее больше не интересует: она балансирует на самом краешке кресла, хотя и так выкатила его поближе к экрану. Ее глаза в темноте блестят иначе. Эмма разглядывает ее профиль, чуя пальцами кожу дивана, поглаживая, позволяя себе утонуть в этом уюте. — Ты мне ответишь? Или нет? — прерывает ее мысли Реджина, поворачиваясь. — О чем ты там думаешь? — улавливает она взгляд Эммы. — О безопасности, — вылетает правда сама собой. — Ты, может, не заметила, — раздаются издевательские нотки, — но у человека на картинке с безопасностью дела так себе. Эмма улыбается, сладко потягиваясь. Безопасность — это про это место. Тут нет камер и никогда не будет. Здесь есть место только ей, Реджине и их разговорам. Личные вопросы теперь разрешены: пусть и не официально, но Эмма как-то понимает, что в этом нет нужды. — Как ты с этим справляешься? — включается Эмма в диалог, отключая тот, что с самой собой. — В смысле? Ты про что? — Я про все эти вещи, которые мы анализируем, — указывает Эмма взглядом на экран. — Каждое утро ты спрашиваешь у меня, как я сплю. А как спишь ты? — Нормально, — отвечает Реджина почти сразу, — у меня очень удобные ортопедические подушки, — прячется она за улыбкой. Эмма посмеивается, но не отстает. — Ты же поняла, что я вовсе не это… — Если тебя что-то из этого тревожит, — меняется тон Реджины, — то лучше скажи мне. Или Хопперу на крайний… — Да нет же, Реджина! Я же про тебя спрашиваю. Тебя это… не ужасает? То, что делают одни люди с другими. — Тебе кажется ужасным то, что ты видишь? — переводит Реджина взгляд на экран. Пример там — очень кстати. — Конечно. — И тебе жалко жертву? — Ну разумеется! — приподнимается Эмма. — Значит, чтобы это остановить, надо думать только про преступника. Иначе это не прекратится, — заключает Реджина. — Вот так, — коротко кивает она, — чтобы спасти будущую жертву, надо перестать думать про ее интересы, и начать думать про желания преступника. Почему он это делает? Что им движет? Чего хочет неизвестный субъект? — азартно тычет она пультом в сторону экрана. — Субъект, — в задумчивости произносит Эмма, почти флегматично, в контраст Реджине. — Тебе не кажется странным, что мы зовем его субъектом, уравнивая его с личностью, с индивидуальностью? Тебя это не смущает? — Так, все, — усмехается Реджина. — Ты совсем устала. Хватит на сегодня… — Погоди-погоди! — подскакивает Эмма. — …И ты так и не ответила на мой последний вопрос. В чем была загвоздка? Почему следствие не поймало его сразу? — Ответ готов! — завладевает Эмма ее вниманием. — Они думали, что это не тот, не серийный. Эти убийства казались разрозненными, потому что преступник сменил почерк. Вышло случайно. Я не помню точно, почему: честно, пропустила слайды с пятнадцатого по двадцатый… Любовалась тобой. Реджина этого не знает, не может знать, но улыбается в ответ на искренность. — Но точно знаю, что он сменил modus operandi, — продолжает Эмма, уверенно покачивая головой, — может, его прервали, помешали, или он забыл привычное орудие убийства. Но в тот раз он сменил способ действия. Словил от этого кайф, — укладывается Эмма обратно на диван. — Словил кайф, и стал так делать постоянно. Потому и почерк сменился, чего обычно не происходит. Но мотив его остался прежним. Ну что? — так и не получает она ответа, хотя показала и интонацией, и паузой, что закончила. — Хорошо, — резюмирует Реджина. — Просто хорошо? — не сдерживает Эмма смешок. — Правильно ведь все! — Могло бы быть и отлично, — поднимается Реджина с кресла, — если бы ты не пропустила слайды и ответила бы сразу, — подходит она к столу, открывает следующее дело. — Надо же, — добавляет она шепотом, но так, чтобы Эмма слышала. — Ты и правда меня слушаешь. Слушаю, конечно, — улыбается Эмма, улавливая в ее тоне одобрение в свою сторону. Я всегда тебя слушаю. Да, здесь есть место только им и их разговорам. Даже уже почти выветрившийся запах Грэма не расстраивает ее. Значит, был давно и недолго. Может, в обед забегал на пять минут. Но сейчас-то они вдвоем. Можно было бы остаться здесь на ночь. Эмма разгадывает следующую загадку, что Реджина ей подкинула, а сама тянет это время, подставляя Реджине свои вопросы, которые вообще никак не относятся к причине, по которой они тут встретились. Слушает ее ответы, слушает. Эмма раскладывает этот вечер на мельчайшие нотки, на переливающиеся созвучия. Вот бы укулеле сюда. Ей хочется сыграть прямо сейчас. Вдруг у нее получилось бы что-то больше, чем цепь аккордов? Вдруг? Вдруг воображение заработает? — Эмма, — зовет ее Реджина, и сейчас ее голос ложится рядом с ней, с Эммой. Стелется прямо на диван, такой он ровный и мягкий. — Эмма, ты опять отвлеклась. Давай закончим на сегодня. Ты устала, я вижу. — Нет, подожди! Давай еще о чем-нибудь! Я не хочу в свою камеру. Не хочу. Основной свет рушит атмосферу неона, режет глаза. Реджина наливает им еще по кофе, молча соглашаясь на продолжение вечера, достает шоколадку для такого случая. — Как там у тебя дела на учебе? Опять издевалась над Генри? — передает она ей кружку. — Немного. Он таким заносчивым может быть, — посмеивается Эмма. — Это забавно. Подзадеть его. Немного, — ловит она упрекающий взгляд Реджины. — Тебя все еще раздражает то, как он говорит про тебя, не понимая, что не знает всех деталей? — выуживает Реджина причины ее поведения, и Эмма теряется ненадолго: что это еще за внезапная диагностика? На такие расследования они сегодня не договаривались. — Это что сейчас было? — выигрывает она время, подыскивая цель. — Ты анализируешь мое поведение? Реджина только улыбается, покачивая ступней. — Ладно, — находит Эмма цель. — Тогда вот тебе мой ответ. Грэм — твоя заглушка. Запах все еще ее раздражает. Он назойлив, и все еще тут. — Это как понимать? Я не задавала вопросов с такими ответами, — начинает медленно Реджина, но тут же останавливается. — Так. Нет! Мы же договаривались: больше не обсуждаем его, и уже тем более, никакого анализа меня. Ясно тебе? — переводит она взгляд на Эмму. Эмме-то ясно, но вот что еще ей ясно: Реджина не вытерпит. Этот трюк работает всегда. Всегда, Реджина, — улыбается Эмма и ждет. Вот Реджина быстро помешивает кофе ложкой, хотя там нет никакого сахара. Приоткрывает рот: подобрала какую-то тему. Что-то отстраненное? Вряд ли она опять нападет со своим анализом: рискованно, ведь она не знает, в чем уязвима сейчас. Неосознанно тянется рукой к разрезу блузки: хочет найти цепочку, выудить ракушку и врезаться пальцем в зазубрины, как она обычно делает. Эмма следит, и Реджина, перехватив слежку, опускает руку. Осознала, значит. — Ладно, — сдается она. — Что это еще за заглушка? И лучше тебе выражаться нейтральней. — Но это все сплошь личное. Ничего? — заранее подстилает себе Эмма помягче. Потому что будет стычка. Будет драка, приятельская. Возможно, немного болючая, но потому и стоящая. — Я остановлю тебя, когда захочу, — готовится и Реджина. — Сразу говорю: я не хочу тебя задеть… — Хочешь, конечно, — закатывает Реджина глаза. — Это просто анализ, Реджина… — Все, давай уже! — закидывает Реджина ногу на ногу, разглаживает юбку. — Твоя вечная защита границ объясняется тем, что твои родители не дали тебе должного чувства безопасности, — медленно произносит Эмма, показывая всю серьезность будущих суждений. Но сопротивления не видит, шагает дальше. — По вашим с матерью отношениям ясно, что ты ей не доверяешь. Это слышно и из ваших с сестрой разговоров. Вряд ли можно ожидать безопасности от того, кому не веришь. А к отцу ты всегда стремилась, но, кажется, не получила от него того, что ждала. — Ладно. Что дальше? — довольно легко принимает Реджина сказанное. — Оба они, судя по описанию, состоявшиеся, сильные в понимании друг друга люди. Это для тебя — модель. Она пригодится нам позже. Пока останемся здесь. В том моменте, когда тебе пришлось решать самой, что ты хочешь делать со своей жизнью. Тебе пришлось резко повзрослеть. Возможно, — поправка на сомневающийся взгляд Реджины. — Продолжай. — Тебе подходит человек, достаточно сильный для тебя: так тебе говорит твоя модель. Но проявление всяческих положительных эмоций для тебя — сложность. Это демонстрируют ваши отношения с сестрой. Выражение близости происходит подтекстом, не явно. Ты делаешь это иначе. Твое агрессивное поведение — вечная проверка. Неосознанная тактика для обследования… — Суть понятна, но слово «агрессор» мне не нравится, — категорически заявляет Реджина. — Ну ладно, замени на что хочешь! Раз суть тебя понятна. Так вот. Ты все еще ищешь безопасности, но тебе тяжело показаться уязвимой. Это твой внутренний конфликт. — Я ничего не ищу, — мотает Реджина головой. — Я и так в безопасности… — И поэтому у тебя всюду сплошь сигнализации и замки… — …Мне для этого никто не нужен. И нет никакого конфликта. До этого все было более-менее объяснимо. Но непонятно, при чем тут Грэм! — хлопает Реджина рукой по коленке. — Да твои отговорки как подтверждение! Но ладно, вернемся к заглушке. Вернее, за шаг до этого. Ты уже кому-то доверилась, но этот кто-то оказался сильнее, гораздо сильнее тебя в момент твоей расслабленности, считай — уязвимости. Поэтому, чтобы не рисковать, у тебя он. Фоново, несерьезно, просто так. Заглушка! — заканчивает Эмма, победно улыбаясь. Она знает, что права. Тут нет промахов. Здесь она слайдов не пропускала. Все сходится. Она права, и значит, будет реакция, к которой лучше подготовиться. Реджина раскрывает рот, смыкает губы, возвращается из размышлений, тянется к шоколаду, но к отломленному до этого кусочку не притрагивается. Почему ты не злишься? — прищуривается Эмма. — Эмма, — не скрывает Реджина улыбку. — Ты ревнуешь. Безосновательно и напрасно. Вот и весь мой анализ. — Ну, а на мой-то анализ дашь оценку? — теряется Эмма от смены постановки в ситуации. — И тут же не про ревность! — отмахивается она. — Я же только объяснила… — Лучше вернемся к твоей учебе. Ты хотела рассказать, как издевалась над подростком, потому что недовольна, что он знает про тебя больше, чем ты сама, как ты жаловалась в прошлый раз… — без запинки выдает Реджина запоздалой реакцией раздражения. — Все верно? Или ты еще там и учиться успеваешь? — тянется она все же к цепочке, и Эмма оставляет надежду вернуться к анализу Реджины и ее личной жизни. — Да. Сегодня я узнала, что такое черный ящик, — перескакивает она, хотя знает, что Реджина еще несколько минут будет думать про себя, копаясь и примеряя слова Эммы: сошлись или нет? Сошлись, видит Эмма по ее нескольким неудачным попыткам вернуться в реальность. Черный ящик, это когда не знаешь, что внутри и почему оно именно такое. Черный ящик — это секрет. Если захотеть научить систему распознавания образов различать кошек и собак, надо дать ей картинки кошек и собак и сказать: учись. Система будет перебирать картинки, сравнивать, запоминать кусочки пазлов, и каждый раз спрашивать у умного-разумного человека: вот это кошка? А это? Каждый раз, получая в ответ «да» или «нет»… Реджина, ты меня слушаешь? — Поразительно, что ты все чаще звучишь как Генри. Но я слушаю. Продолжай, — подпирает она голову рукой. — Каждый раз, получая ответ, система подстраивается и совершенствует свои механизмы распознавания. И знаешь, в чем весь прикол? — устремляет она ликующий взгляд на Реджину. — Понятия не имею! — улыбается Реджина, радуясь ей. — В том, что никто из людей никогда не узнает, как это работает. Никто. Нельзя забраться внутрь системы и разгадать ее логику. Нельзя! — обрывается мысль. Эмма молча моргает, запрашивая анализ на саму себя, на Эмму. Получить, расшифровать. Почему голос в конце речи громче, чем в начале? Откуда осадок отчаяния? Откуда это неприятное послевкусие? — Хей, Эмма, — приближается Реджина, касаясь ее плеча. — Ты что? Рука спускается ниже, по предплечью, по запястью. Пульс бьется, бьется, но дальше стенок вен ему нельзя. Реджина не меряет ее пульс, для этого есть датчики. Но почему бы им просто не притвориться в этот момент, что иначе никак? — Будем делать диагностику? Как ты любишь: долго и размеренно, — склоняет Эмма голову упрашивающе, не выпуская ее пальцев из своих. — Ты совсем устала. Отлично поработала сегодня. Буду ждать тебя завтра.

***

Домой Эмма не едет. Там камеры всюду. Тут, на работе, только ее рабочее место просматривается. Она перебирает копии карточек доступа: Локсли, Лукас, Джонс. Локсли самая широкая. Но даже эта не дает ей нужной информации. Нет никаких дел по коду «нимуэ». Или нимоэ? Она перебирает все комбинации, но пусто. Значит, все подчистили. Ладно, теперь, и правда, пора домой. Интересно, Реджина будет наблюдать ее с той стороны? Напоследок она вколачивает в поисковик незабываемое «клео фокс». С десяток новостей якобы давних, но она понимает, что срок им — прошлый месяц. Удивительно, как легко можно подчистить одно и подчеркнуть другое. Что вы прячете в черном ящике, пытаясь его обелить? Пока что рано делать окончательные выводы: вдруг считают с памяти и забьют тревогу? Рано. Мало данных. Домой не хочется все равно. К парню заглянуть? Он-то точно торчит тут ночами. У него свои ограничивающие факторы дома. Да ну! Опять будет умничать или пытаться уговорить ее поиграть. Спасение выдуманного мира. У нее спасение реального, ей пока хватает. Надо дочитать файл к следующей операции. Связка мыслей «Генри и около» ведет ее к Хопперу, и это становится крайне неприятным. С ним всегда неприятно. Теперь он задерживает ее чаще и дольше. Понедельник, среда, суббота. Радует одно: она не знает, что он там делает. У него другие методы: он работает напрямую с мозгом, хотя и притворяется, что у них «беседы». Да уж, беседы. Не хватает только чайничка, чашек и милых блюдец. Если сказать ему, что он — ее головная боль, Хоппер оценит шутку? Или сочтет это багом сознания? А к черту тебя, к черту! Ты можешь копаться в моей голове сколько угодно, считывая все «что», но никогда тебе не добраться до моего «как»!

***

— Здравствуй, Эмма, — фальшивая улыбка не передает смысла слов. — Добрый день. — Добрый? Можешь сказать, почему он для тебя добрый? — Вы же понимаете, что это правила этикета? Она все еще ему не верит. — Я вам не верю. — Но это же не помешает нашей беседе? — готовит он кресло для проверки контрольных точек. Будто у нее есть варианты. Будто они когда-то у нее были. В этот момент внутренняя Эмма регистрирует тревогу, и она выдыхает медленно на долгий счет. — О чем вы хотите беседовать? — кидает она в сторону. — Можешь назвать себя? Кто ты, Эмма? — поправляет он очки, даже не глядя на нее. Я? Эмма? Человек без собственного тела. Персона с выдуманной личностью. Без прошлого. Без настоящего. — Я биологическая система с внедренным в нее искусственным интеллектом, созданная для узкоспециализированных задач. В меня загружены минимальные, необходимые для этого знания. Курс по обличению лжи, методики, карты, справочники, структуры. Помимо этого в меня заложены механизмы. Обучение на сравнениях и аналогиях, распознавание образов, регистрация и обработка входных данных, поиск и оптимизация. Вся эта херь, что вы посчитали нужной, — выплевывает она последнее. — Что ж, а можешь назвать свои мотивы? — не реагирует он на эмоции. Все нужное для него — на экранах и датчиках. — Запросите у моего диагноста. У Реджины. Я не обязана вам на это отвечать. Так лучше. Пусть он уже скорее ее отключит. Лучше бы вместо него был Генри, честно. — Это точно твой ответ? Может, есть что еще сказать? — Передайте Голду, что он вложил в своих подчиненных недостаточно человечного.

***

— А что будет, если один диалоговый модуль запустить общаться с другим? Два искусственных интеллекта, — отдает она ему ноутбук обратно. Генри хмурится, пожевывая губу. Он любит такие задачки, может купаться в этих теориях хоть всю перемену, после занятий оставаясь, чтобы проверить каждое предположение. — Я т-так никогда не делал… — буксует он. Эмма усмехается, наблюдая, как он бессознательно обхватывает пучок волос, покручивая. — …Потому что это нецелесообразно. Но вопрос интересный. Знаешь, есть с-системы, проверяющие другие с-системы, для экспертизы там, всякое. Но чтобы вот поговорить. Ну, то есть, о чем системе говорить с системой? Действительно, о чем? — Ну, а могут они, к примеру, рассуждать о том, о чем могли бы порассуждать две системы? — кидает ему Эмма следующий вопрос, и ждет, когда у него щелкнет в голове. Щелкнуло. Он смеется, оценивая шутку. — Ты классная, Эмма. Ты смешная. Да, смешная. А еще я вся сплошь искусственная. Ты в курсе? Хоппер тебе никогда не говорил? А сам ты никогда не догадывался? Ты, кажется, сообразительный. — Я думаю, если одна из систем задаст вектор, они будут общаться долго и осмысленно, — первое предположение. Возвращается к ноуту: зачем ждать конца занятий, если можно проверить тут же? — А если на тесте Тьюринга посадить двух людей и заставить их друг друга тестировать, то что будет? — не дает ему Эмма уйти от теории к практике. — Хм. Ну, т-тоже будут общаться. Только с подозрением, я думаю. С провокациями, с подвохами. Ну, знаешь, тест же. — Почему тебе все это нравится? — выкидывает его Эмма в другое пространство. В него самого. Он опять жует губу. — Я не знаю, если честно. Я люблю это. П-просто все это прикольно. Интересно. Мне интересно! — Интересно — это мотивация? Этого достаточно? — Ты говоришь, как Реджина. Это забавно, — улыбается он. — Я не знаю, достаточно ли. С-смотря во что веришь, наверное, смотря какую дисциплину берешь за основу. — А ты во что веришь, Генри? — Я? В абсолют сознания. В безграничный разум. Космических размеров безграничный. — Ты приравниваешь сознание и разум? Для тебя это синонимы? — Ты меня поймала, — смеется он. — Или ты опять шутишь? Иногда я не понимаю. Ладно, конечно же, сознание шире разума. Ну, ты с-сама ведь понимаешь. Да?

***

Можно знать, но не осознавать. Например, получить данные фоном и, как следствие, заиметь ощущение. Что-то сродни тревоге. Но не понимать причины. В такие моменты помогает Эмма, та Эмма, что внутри: она бодрствует всегда. Главное вовремя распознать сигнал и притормозить. Лектор продолжает, но Эмма осталась в момент «до». Она видела это лицо, мелькнувшее на слайде. Где? Видела часто, но имени не знает: не может проидентифицировать. Можно осознать, но не владеть знаниями в полной мере. К примеру, понимать, что тебя вечно обманывают. Если обманули в первый раз, то обманут и во второй, и это уже не действие, это — качество. Но чтобы получить доказательства, надо их заиметь: преобразовать данные в информацию, собрать пазлы в картинку. Вспомнить лицо. Вспомни!

***

— Ну? Ну, пожалуйста. Что я с-сделал не так? Эмма! — Ладно. Твой главный косяк — ты перестаешь заикаться. Когда ты врешь уверенно, сразу заметно. Как будто вызубрил, а не вспоминаешь. Про взгляд я вообще не говорю, ты сам уже знаешь. И тело свое контролируй больше. — Я не п-понял. Меньше контроля или больше? — Больше, чтобы меньше. — Я не понял нифига! — хватается он за голову. — Ну, смотри. Ты должен полностью себя осознавать. Понимать себя. Ловить свои движения, реакции, чтобы уметь их корректировать. Чтобы выглядеть естественно, когда врешь. Все эти штуки, что делает тело бессознательно, типа прикрыть рот или почесать нос, — все это надо исключить. — У меня и так мозг кипит, а еще и это все… — Ты просил совета? Слушай. И заикание — это твой главный козырь, понял? Это и есть твоя естественность. — Понял. Т-теперь понял. Круто это, — глянул он на нее. — Только как мне контролировать мозг? Он же знает, что я с-собираюсь врать. — Ну, ты представь, что рассказываешь реальную историю. Ты же мне вечно про свои игры рассказываешь так, будто все было по-настоящему. — В смысле? Так я же играл! — Но ведь это случилось, так? Она просто ждет: наблюдает за ходом мысли, которая так легко считывается с его лица. И, вот он, этот момент — озарение. — Ты уже понял, да? — заканчивает она за него. — Ты играл — это реально. Но игра — нет. Какая тогда разница? Говори про первое. Генри раскрывает рот в довольной ухмылке, так и не отвечая. Да, понял. — Все эти персонажи, их действия, истории — все это вымышленный мир. Так ты придумай свою историю. Вот тебе и секрет вранья. Поверь сам. И другие поверят. — Как ты все это знаешь? — таращится он на нее с изумлением. — Как ты это д-делаешь? Где ты этому научилась? У Джонса? На курсах? Это из твоей прошлой жизни? Губы кривятся в печальной усмешке. — Да, — отвечает она. — Из прошлой жизни. Научилась сама. Опыт. Разве ему важно? Важно тебе? — застывает вопрос у внутренней Эммы. Только взгляд в ответ, полный благодарности. — Хочешь еще раз мой диалоговый модуль потестировать? — с готовностью двигает он к ней ноутбук. — Слушай, Генри, а нет у тебя модулей, которые ищут то, что не найти в гугле? Я никак не могу найти… — достает она сотовый. — Есть одна фотка. Кажется, этот чувак тут преподавал и даже проводил тест… Как там? Либхнера? — Лебнера? Ну да, — рассматривает он картинку в сотовом. — Но его я не помню. К-кажется, он до меня тут преподавал. — Я ничего про него не могу найти. Ни в инете, ни в библиотеке… — Это что? Фотка с лекции? Почему презентаху не попросила? — Долгая история, — отмахивается она. Потому что все ее запросы запрашиваются. Но Генри об этом знать не обязательно. — Так, ну вот, — чешет он голову. — Если он т-тут работал, так я знаю, где искать. В Серой сети. — В Серой? — В Серой, д-да. Тут есть своя внутренняя сеть студентов. Сами ведем, с пруфами.

***

Эмма идет к Реджине. Сейчас, с этими мыслями можно только туда. Там, в ее офисе, что становится для нее убежищем, последним пристанищем, там есть место для них и их разговоров. Там уже давно можно по всяким вопросам, включая самое личное. Здесь Реджина дает Эмме позволение близости. В этих разговорах границы становятся условными, в этих словах устанавливаются новые правила. Те, что только между ними. Тут идут торги за истину. Куда ей еще идти? — Что, по-твоему, есть доверие, Реджина? Эмма снова на диване: разрешения на это она больше не спрашивает, просто проходит, кидая свою куртку на стул по пути. Она на диване, и обычно тут она расслаблена. Ведь она у Реджины. Но именно сейчас она приказывает плечам расслабиться. — Доверие? — покручивается Реджина в кресле. — Похоже на договор. Безусловный договор между людьми. Пакт о ненападении. Эмма мысленно усмехается. По ее представлениям о представлениях Реджины — близко. — Это разрешение быть. Может быть, некое принятие, — продолжает она, и Эмма узнает о Реджине чуть больше. — А для тебя? — Для меня доверие — это уверенность. Это значит, можно положиться и не упасть. Значит — не страшно. Это сила. Реджина размеренно кивает, покачивая головой. Соглашается? Просто так? — А что такое? Откуда такие вопросы? — Сегодня я учила Генри врать, — перескакивает Эмма на другую тему, все еще не решаясь. — Ты же не первый раз это делаешь. Зачем ты мне это говоришь? Хочешь получить оценку действиям? Оправдание? Освобождение? — цепляет она ее взглядом. У Реджины сегодня игривый настрой. Она сразу идет в бой. — Нет. Хотела узнать у тебя. Что для тебя вранье? Скрыть правду — есть вранье? У Эммы сегодня серьезные намерения. Сегодня игра — не игра. Реджина улавливает это тут же. Такие, значит, у нас сегодня ставки? — Иногда скрывать правду можно из благих намерений. Ради чьего-нибудь благополучия. Ради безопасности, — меняет она тон осторожно. — Например, — сжимает Эмма челюсти. — Например, когда вы скрывали от меня правду о том, кто я такая? — Например, тогда, да. Ладно, что не так? — приподнимается Реджина в кресле, облокачиваясь на стол. — Говори. У тебя сейчас зубы хрустнут от напряжения. Эмма приказывает себе расслабить лицо, но от этого улыбка выходит вымученной. — Я просто думаю, — разжевывает Эмма слова. — Просто думаю, — отводит она взгляд. — Если я спрошу тебя, кто такой Мэрлин Симон, будешь ли ты думать о моем благополучии, отвечая? — резко возвращается она взглядом к Реджине, готовясь словить каждое ее движение. Реджина мельком бросает взгляд на то место, где должна стоять фоторамка. Ее там нет ровно с того момента, как Эмма тут устроила погром, но привычка у Реджины осталась. Миллисекунда. Достаточно для попадания. — Если вопрос стоит таким образом, — растягивает Реджина остальные миллисекунды, — то да. Я буду думать о твоем благополучии и безопасности, как ты выразилась, в первую очередь. — Я так и думала. Может ли это значить, что между нами есть доверие? У Реджины есть несколько вариантов поведения, и Эмма видит прямо сейчас, как она их судорожно перебирает. — Подожди! — обрывает Эмма метания ее мыслей. — Только не ври. У меня просто один вопрос: зачем впихивать в меня целый курс по распознаванию вранья, если кругом одни лжецы? — У меня тоже к тебе вопрос. Когда ты прекратишь причислять меня к первым и ко вторым? — вскидывает Реджина руку. Психуй, Реджина, психуй. Мне надо, чтобы ты вышла из себя. Но Реджина перехватывает и это. Успокаивается, хотя взгляд все еще горящий. — Эмма, послушай. Если ты мне доверяешь, то послушай. Перестань, — переплетаются пальцы в умоляющий замок. — Просто перестань проверять, искать, вынюхивать. Тебе нравится твоя жизнь? Твоя работа? Тебе позволили учиться. Ходить в сам Гарвард! А наше общение тебе нравится? — Да, мне нравится наше общение. Тогда почему бы тебе просто не ответить на мой вопрос? Раз мы общаемся. — Ладно, — откидывается Реджина. — Поступим иначе. Смоделируем ситуацию. Ты хочешь что-то знать. Я тебе скажу. После этого меня уволят, может, посадят. А с тобой… я даже не знаю, что с тобой будет, — трясет она головой. — Ты считаешь, это меня что, успокоит? — посмеивается Эмма. — Это только увеличивает значимость информации. — Точно! Нашла что сказать. Ах, какая же я глупая. Совсем забыла упомянуть, насколько это опасно для меня и для тебя. Ах, да! Я же только что произнесла это вслух! — Ладно, — кивает Эмма. — Поступим иначе. Исключим риски касательно тебя. Что если, скажем, я тебя мучила и выведала у тебя всю информацию? М? — склоняет она голову. — Тогда ты не пройдешь желтый код. Нападение на служащего. Госсподи! — хватается Реджина за голову. — Да тебя же попросту отключат. Как тебе такой вариант? Мне не очень. Если, конечно, тебе интересно мое мнение, — приподымаются брови. — А что, если я сама все узнала и пришла тебе рассказать? Что если ты просто будешь слушать? — Эмма… — Ты меня будто бы вывела из себя, и тебе пришлось отвечать… — Нам нельзя… — Я все равно узнаю. Я не могу перестать. Ты же знаешь, — сжимаются губы упрямо. — Черт! Как мне иногда хочется, чтобы ты просто перестала все это… вот это все… Все эти операции, поиски правды или еще там чего. Почему тебе просто не сидится на месте? Да почему? Потому что иначе Эмма не была бы Эммой. Не сидела бы тут, не упрямничала, не демонстрировала бы свое вредничество, не вела бы себя опрометчиво, порой глупо. И именно такая Эмма сидит сейчас перед ней. Именно к такой Эмме Реджину влечет так, что с собой она спорит чаще, чем с Эммой. — Черт тебя дери, Эмма Свон! — Ладно, риски насчет меня тоже исключим. Смотри, я даже не пошла к Хопперу со всеми этими знаниями. Я перед тобой. Вы всегда можете загрузить предыдущую версию меня, — лихорадочно блестят ее глаза. — Нет! Не делай этого со мной. Ты хоть помнишь, через что тебе пришлось пройти? — поднимается Реджина с кресла. — Ты можешь заткнуть уши, если тебе не нравится, — преспокойно пожимает Эмма плечами. > Если бы все было не так, и ты не была бы тобой, а я — собой, то мы не сидели бы в твоем офисе. Ты бы не нарушала закона. Я бы не нарушала закона. > И все было бы хорошо. Мы бы разбежались, так и не схлестнувшись. > Разве ж это хорошо? Но мы уже пересеклись. Не могло быть иначе. — Я не буду затыкать уши! Ты ничего не будешь говорить! — надвигается Реджина на Эмму, прицеливаясь ладошкой в ее губы. Запечатать. Запретить! — У тебя на фотке был Мэрлин, — выкрикивает Эмма в руку, отталкиваясь, вырываясь. — Я тебя предупреждаю! — тыкает Реджина пальцем в ее сторону. — Все это плохо закончится! Помни мои слова! Я тебя предупреждала, — гневно сверкают ее глаза. > Ты была права. > Конечно же, я была права! > Почему я никогда тебя не слушаю? > Потому что ты — это ты. Злости просто не хватает! Эмма выворачивается, моментально взбираясь на диван, дальше на спинку, и прежде, чем Реджина на него запрыгивает, Эмма открывает рот. И не останавливается. Мэрлин Симон преподавал в Гарварде, представь? Знаешь, как я его запомнила? По фотке на твоем столе. Я вечно гадала: он кто такой? Потому и запомнила. Иначе пропустила бы слайд. А больше его нигде нет. Нигде. Все будто подчистили. Знакомый почерк, правда? Взять и все удалить. Не удалили только статьи, потому что не добрались до Серой сети. Спасибо, светлые юные умы Гарварда! Да только статьи все сплошь на французском. Ну, это потому что он — француз. Угадай, чем он занимался? А, ты же и так знаешь! Реджина, ну не отворачивайся! В общем, до Гарварда он работал в Берлине. А сфера деятельности — технологии искусственного интеллекта. Вообще по специальности — лингвист. Надо же, как бывает! В Берлине он вел работы по одному проекту. Очень засекреченному. Пусто опять. Опять все поудаляли. До этого — патенты, разработки, методички. Потом — бах! Пустой лист на пару лет. Почти сразу переехал в Бостон, Кембридж. Но вот что удивительно: печать на последнем патенте он делит с Голд энд Смарт. Окей, едем дальше! — Ты что-то сказала? — отнимает Реджина руки от ушей. — Ничего не слышно! — кричит она, усаживаясь в кресло, смирившись. Все ты слышишь! Вижу по глазам. Что еще? Не просто же так он сюда переехал? Нет, он тут времени даром не терял. Вел судейство на тестировании искусственных интеллектов. Та самая премия Лебнера. Студенты писали, что судил строго. Фиг кто получал приз. У него была своя методика для этих тестов: сразу определял, где машина. Он даже свое слово придумал для этой методики: диагностирование. Так вот, он работал в Бостоне. Вроде бы чего такого? Ну, переехал он из Берлина в Бостон. Тут тоже хорошо. Денег, может, больше давали. Проект, может, был интересный. А что там за проект? Да, мы же ничего про него не знаем! Пусто все, ничего не найти. Но стиль статей изменился. — Откуда тебе знать? Ты же не знаешь французский? — летит из-за стола. — Ты же не слышишь ничего! — спрыгивает Эмма с дивана. Стиль статей изменился. Анализа текстов по ключевым словам хватает, чтобы отделить кулинарию от науки, а науку от лирики. И он сам тоже изменился. Забросил свой сайт с рецептами. Ну, должны же быть у человека хобби помимо работы? Любил он готовить. Но вот что-то перестал и сам изменился. Скажи, какой ученый посвящает статьи кому-то? Что это за ученый с посвящениями в статьях? — Романтик. Вот он кто, — печальное заключение. — Самодовольный! Дурак! Романтик! — выкрикивает Реджина. Эмма усаживается на диван, будто они продолжают мило беседовать, хотя говорит почти одна она. Он стал писать о разнице между искусственным и естественным интеллектом, Реджина. Да с таким упорством! И все больше не видел разницы. Сложные математические модели, рассуждения на уровне философии, да еще и на французском. Большая часть неясна. Но посвящение в конце каждой статьи одно и то же. Ma Cherie Nimue. Нимуэ. Он исчез примерно три года назад. Надо же, да? Просто невероятные совпадения! — Кто такая Нимуэ? Почему она в твоем деле? Кого она убила? Почему про Мэрлина ничего нет? Где он сам? Это его она убила? Почему его фотка была на твоем столе, Реджина? — Потому что надо так, ясно?! Эмма не реагирует на этот рев. Поднимается с места, наливает воды в стаканы. Реджина ничего не принимает из ее рук. — Я думаю вот что, — усаживается Эмма на стул прямо перед ней, расставив ноги, упираясь локтями в колени. — Я думаю, что я не первая. Я не первая система. Ты не первый диагност.

***

> Реджина. Ты знаешь про принцип необходимости и достаточности? > Нет. Это что-то из математики? > Из логики. Это основа построения логических деревьев для выявления истины: необходимые и достаточные условия. Проще говоря, это — необходимый минимум, чтобы из одного понять другое. Необходимый минимум — это что? Для большого взрыва, скажем такого, чтобы разнести грузовик, необходимо полкило взрывчатки. Стандартной си-четыре. Но этого недостаточно. Нужен детонатор. Тогда будет взрыв, и машину разнесет на металлические куски. Чтобы сорваться со скалы, необходимо там находиться — на самом краю, чуя трепет ветра, путая его с внутренним трепетом. Но находиться в месте будущей смерти недостаточно. Чтобы сорваться, достаточно этого пожелать в одном остром эмоциональном порыве. Эмма молча сидит напротив Реджины, пока в ее голове роем мельтешат идеи, обрывки образов, цифры и имена. Что же, выходит, я не первая очеловеченная система? Выходит, такие, как я, уже были. Нимуэ. Выходит, она замешана в убийстве? Та, другая. И где ее бывший? Бывший диагност. Выходит, что-то пошло не так. Эмму шатает от распирающих кусочков истины, рождающихся прямо внутри нее, в диалоге с собой, с другой Эммой, которая проснулась и спать больше не желает. > Реджина. Сейчас я поднимусь со стула и уйду. Но ты схватишь меня за руку, очнувшись. — Куда? Диагностика. Без нее ты не уйдешь. > Потому что тебе нельзя уходить вот так вот. С этим ворохом непричесанных мыслей, с догадками без подтверждения, с пустыми домыслами. > Тогда поторопись! Дай мне другое необходимое и достаточное. Дай мне этот баланс. Не отпускай мою руку. Заставь меня тебе поверить. — Эмма. Сядь. Прошу. > Твой взгляд изменится. Ты одновременно и приказываешь, и просишь. У тебя нет особо выбора. Я молча сяду обратно, прекрасно это понимая. В твоих интересах — проверить мое состояние. Убедиться, что «все в порядке». И я потребую ответов. Кто такая Нимуэ? Почему она фигурировала в том засекреченном деле? Куда делся Мэрлин? Что она с ним сделала? Она опасна? Что вы с ней сделали? Я такая же, как она? Откуда тебе знать, что нет? Реджина? Ответь мне! Ты ее тоже диагностировала? Тоже? Ее? Эту Нимуэ. Она сидела тут, на моем месте, напротив тебя? > Забавно, что больше всего тебя волнуют не детали истории, причины и все, что было до, а наши с ней отношения. > Человеческий фактор. Похоже на ревность. Я здесь плохо себя контролирую. Тут я на грани. Хорошо, что ты не пыталась отключить мои эмоции в этой единице времени, иначе опять потерпела бы неудачу. > Как ты до всего это догадалась? У тебя не было даже имени. > Почему ты не убрала эту фотографию раньше? > Шутишь? Ты бы сразу догадалась, сразу заподозрила бы что-то неладное. Лучше отрицать или соврать. Я же не знала, что ты будешь рыться в базе, а потом еще и в этой Серой сети! И мы понятия не имели, что его статьи все-таки нашли выход. Но как ты все это сложила? > Вся суть черного ящика заключается в том, что никто не знает, как он работает. Даже сам черный ящик не владеет этими знаниями. Я не знаю. Если распутывать все в начало, то можно предположить, что пара фактов явилась основой для остального. Твое нерешенное засекреченное дело с кодом «нимуэ». Фотография на твоем столе. Ты. Это все — ты. Если бы я не была так на тебе зациклена, то не копала бы около. Я же не знала, к чему меня это приведет. Получается, что все, что со мной произошло и произойдет после, зависит от нескольких условий. Ты — мое необходимое и достаточное. Ты, Реджина.

***

Эмма сидит на полу. Как пришла домой, так уселась и сидит. Уже третий час подряд. Даже не разделась. — Что вы ей сказали, мисс Миллс? — Я дала ей необходимый минимум. Чтобы она не усвоила неверных суждений. — Что именно вы ей сказали? Что Нимуэ и правда была. И Мэрлин принимал участие в ее модификации. А потом — и в диагностике. Это он придумал технологию проверки стабильности системы. Диагностику. Так он начал общаться с Нимуэ лично. — Я объяснила ей, что они нисколько не похожи. Да, я лично ее диагностировала. И нет, вы не похожи. Совсем, начиная с технологий создания, заканчивая итогом. Изначально не было никакой Нимуэ. Была система, которую использовали в социальной среде — в больницах сиделкой, потом ее подредактировали, и она стала способна на большее. — Я дала Эмме понять, что ее история — другая. У Нимуэ никогда не было прошлого. Она всегда это знала. Знала, для чего она создана с самого начала. Помощник. Медицинский консультант. Позже ее переписывали под другие области: из медицины в продажи, из продаж — в бизнес-аналитику. Переписывали в зависимости от области. Нимуэ. Милый голос, меняющаяся внешность в зависимости от потребностей. У нее не было биологического тела: силикон, механическая начинка. Но вот разум — почти как человеческий. Почти. — Мне пришлось рассказать, чем все кончилось. Нимуэ не прошла желтый код. Мэрлина не стало. — Я не вдавалась в подробности. Потому что подробностей нет. Дело не закрыто. Ничего неизвестно наверняка. Мое расследование не имеет конца. Мнения расходятся. — Больше она знать не захотела. Отказалась слушать. — Понимаем, понимаем. И вы нас тоже поймите. Учитывая все обстоятельства, вы все сделали правильно, мисс Миллс. Ваша последняя диагностика с объектом Эм Эс сто восемь не имеет проблем. Объект стабилен, рассудителен, проходит тесты на эмпатию, реагирует на раздражители. Контрольные точки сходятся после последней проверки: доктор Хоппер подтвердил. Но нас волнует ее поведение. Эмма сидит на полу, закрыв глаза. — В случае чего, нам придется ее отключить. Материала у нас еще достаточно. А эту проверим, как она очнется. Группа быстрого реагирования у дверей. Ждет, когда Эмма откроет глаза. Все ждут, когда Эмма откроет глаза и вынесет решение о самой себе.

***

Специального агента ФБР

Отдела криминальных расследований,

реагирования и кибернетики

Эммы Свон

заявление

Прошу сменить моего текущего диагноста Реджину Миллс на любого другого по причине рисков, несовместимых с жизнью.