Идеальная система

> Где мы находимся? Я не понимаю, что происходит. > Ты на парковке, Реджина. Ты на парковке, ищешь в сумке ключи. Не просто в сумке, а в «чертовой сумке». И все никак не можешь их найти. Просто думаешь не о ключах, и не о машине, а о том, как бы не смотреть в сторону моего парковочного места. Хотя ты и без того знаешь, что моя машина все еще тут: ведь ты все еще руководишь проектом, и тебе докладывают о каждом моем шаге. > Ты от меня отказалась! Поверить не могу. > Об этом ты тоже думаешь, хотя притворяешься, что нет. Руководишь все равно ты, хотя по диагностике тебе ничего не достается: ни единой мысли из моей головы. Ты еще не знаешь, кого там назначили на твое место, хотя догадываешься. Решают прямо сейчас. Ты стараешься об этом не думать. Но старые любимые привычки все еще остались. Ты собираешься ехать домой, чтобы включить камеру наблюдения. Там я. > А что толку? Ты все равно каждый вечер делаешь одно и то же: садишься, закрываешь глаза и молчишь. Медитация? О чем ты там вечно размышляешь? Ты посадила себя в черный ящик. Что внутри? > Сейчас я тебе все покажу. И где в этой чертовой сумке ключи? Вечно, как надо, так не найти! Вечно, как надо, так сумка превращается в бездонную пропасть, а карманы множатся, как по волшебству. Сколько раз уже себе обещала купить другую? Нет же: опять почти точно такая же, и столько же карманов. Где? Ключи? Вот они, в пальто. Ну просто отлично! — Черт! Эмма! Какого?.. — чуть не валятся ключи из рук. — Извини. Надо было без свидетелей, — воровато оглядывается Эмма по сторонам, призывая Реджину скорее сесть в машину. — Что ты тут делаешь, м? В моей машине? Как ты сюда попала вообще? — Навыки из прошлого опыта, — хмыкает Эмма. — У тебя такого нет. Не выдумывай. Ты не сбегала из приюта, не воровала, машин не угоняла и в тюрьме не сидела, — усаживается Реджина, хлопая дверцей чуть сильнее, чем надо. — Спасибо за напоминание о том, что вы мне все выдумали. Но я сейчас не реагирую на твои попытки выместить обиду, — громко шепчет Эмма. — Я по делу. — Какую еще обиду? А, ты про то, что отказалась от моей диагностики? Или про то, что прыгала по моему дивану? Или может быть про то, что делала то, что я просила тебя не делать? Но ты все равно сделала, рискуя при этом всем! Ну что ты, какие обиды? — приподнимаются брови. — Реджина… — выдыхает Эмма. — Ну. Может быть… Может, я должна была тебя предупредить до того, как написать заявление. — Было бы неплохо вообще-то! Могла бы и сообщение отправить. — Но я просто… просто не хотела рисковать. — Рисковать? Чем рисковать? — резко поворачивается к ней Реджина, впиваясь взглядом. — Ну не знаю. Быть убитой твоим взглядом? Как сейчас, например. — И как тебе твой новый диагност? Кого тебе назначили? — заставляет Реджина себя успокоиться. — Хоппера. — Я так и думала, — криво усмехается Реджина. — Выбор невелик. — Слушай, а ты можешь выехать? Слишком долго стоишь. Подозрительно, — опять оборачивается Эмма, выискивая кого-то взглядом. Машина заводится, отдавая мягким рыком по парковке. — Кого ты там высматриваешь? — всматривается и Реджина в зеркало заднего вида. — Хвост, — съезжает Эмма по сиденью, укутываясь в куртку, прячась от камер на выезде. — Какой еще хвост? — Еще скажи, что вы за мной не шпионите все время. Тем более сейчас. — И именно поэтому ты залезла в мою машину? Очень умно. И для чего же? — У меня проблемы. Нужна твоя помощь, — стихает Эмма. — Что же ты к Хопперу не пошла? Он же твой психолог. Теперь и диагност, — ворчит Реджина в сторону. — Хоппер — болван, — усаживается Эмма на место, поправляя одежду. — И диагност из него никакой. Реджина посмеивается, выруливая на шоссе. — Почему ты тогда написала заявление? — серьезнеет она. — Почему ты от меня отказалась? — Я же тебе сказала. Риски, — так же серьезно отвечает Эмма с мертвенно неменяющимся лицом. — Что за риски? Скажи нормально, — легко хлопает Реджина по рулю. — Я твои мысли не читаю. Сейчас, по крайней мере. — Риски такие, Реджина, что если ты будешь моим диагностом, а я твоей диагностируемой, если мы продолжим общаться, то кого-то из нас не станет. В худшем случае — обеих. — Что за бред? — смеется Реджина на выдохе, притормаживая. — С чего ты это вообще взяла? — С того, — не реагирует Эмма на смех. — Я проанализировала все данные и рассчитала итоговый вариант. Каждый вечер я пересматриваю всевозможные сценарии, но выход один: кто-то из нас умрет, — переводит она взгляд на Реджину, и от этого взгляда Реджине становится холодно и одиноко. — И мне совсем не хочется, чтобы так вышло. Я рискую даже сейчас, когда обращаюсь к тебе. Но мне больше не у кого просить помощи. От взгляда больше не веет холодным одиночеством. Все, что видит Реджина — тоска: шире ночного зимнего неба, уходящего в космическую, бесконечную ледяную глубину. — Какая у тебя проблема, Эмма? — смягчается она, отпуская недавнюю обиду. — Я не пройду следующих контрольных точек. Точно знаю — не пройду, — заводится Эмма, и голос ее дрожит. — Следующая точка — настоящая, критическая. А Хоппер не справится, — нервно улыбается она, отводя взгляд. — Он не справится. Я тоже. Мне нужно что-то такое… настоящее, знаешь? Только мое. Я будто рассыпаюсь, будто бы вся рассыпаюсь, — тянется она руками ко лбу, но закрывает все лицо. — Эмма! Смотри на меня. Смотри. Расскажи мне все, давай. — Вопросов теперь только больше, Реджина. Мне страшно думать что-нибудь про себя, — странно посмеивается Эмма. — Мне кажется, во мне что-то ломается. Крошится. Меня отключат, Реджина! Мне нужна основа.

***

— У меня предложение. С ним лучше сразу и без любезностей. — Предложение? — перебирает Голд пальцы, сплетая их в сеть. — Предложения я люблю, — коротко улыбается он. — Сначала отчитаю вас за то, что вы плохо за ней смотрите. Во всех смыслах. Хоппер — ужасный. Слежка — ни к черту, — начинает она с ходу. — Ну-ну, Реджина. Что там за предложение? — У Эммы проблемы. — Да, да, в курсе. Много свалилось на нее за последнее время. Сначала — потерять единственную опору. Затем — понять, что опора, может, и есть, но не того качества. — Вот именно! — Новый установившийся порядок в ее голове кажется устойчивым, но то ли это, что мы желаем для Эммы? — возводит он глаза к потолку. — Так и будем сидеть тут и философствовать, ожидая, когда она скатится на самое дно? — теряет Реджина терпение. — Или предпримем что-нибудь? Голд посмеивается, покашливая. — Реджина, нам ли с тобой не знать, что препятствия и лишения — это только точки роста. Развитие. — Развитие? Вы считаете, так она развивается? Мало вам монстров? — впивается она в него взглядом. — Прошлое вас ничему не научило? — Ну, что ты, Реджина. Я за нее переживаю так же, как и ты… — Вовсе нет! — Как раз-таки прошлое меня и научило, — мертвеет его взгляд, останавливаясь на Реджине. — Прошлое. Значит, теперь наша дорогая Эмма все знает. И про Нимуэ, и даже про Мэрлина. Мхм. Любопытно, очень любопытно… Реджина одаривает его тяжелым взглядом, ждет ровно секунду. — Я, конечно, могу преспокойно сложить руки, дожидаясь, когда Эмма сообразит, а она когда-нибудь сообразит, что эмоции мы ее больше не контролируем, и красный код ей ни к черту. Да, я просто дождусь, когда она доберется до вас и вгонит ваш нос до самого мозга одной только левой. Но, — делает она паузу, с наслаждением замечая, как Голд касается кончика носа, — но я предпочитаю, чтобы все так фатально не заканчивалось. Ей нужна поддержка. Сейчас. Ясно вам? Мелиссу, я думаю, такой расклад тоже не устроит. Голд соображает какое-то время, потягивается к трости, проводя пальцем по блестящему набалдашнику. — Значит, ты еще не ходила к Мелиссе? — Я решила дать шанс вам. Исправляйте прошлое прямо сейчас. Инициатива должна быть с вашей стороны. — Предложение. Какое оно? > Госсподи! Не могу поверить, что это предложила я! Чем я только думала? > Спасибо. Спасибо тебе. Ты просто не представляешь. Ты просто не представляешь, какое это имеет значение. > Спасибо? Ты хоть понимаешь, к чему это в итоге привело? Ты хоть помнишь, чем все закончилось? > Ты подарила мне то, чего у меня никогда не было. Шутишь? Я никогда этого не забуду, Реджина.

***

— Берлин? — Берлин. Сегодня рано вечером вылет. Голд энд Смарт оплачивает, Мелиссу все устроило. Билеты — вот они. Прям до места назначения. — Центр Когнитивных установок? Что это такое вообще? — хмурится лоб. — Место, — медлит Реджина. — Место, где тебя придумали. Место, где тебя создали и прописали всю твою прошлую ненастоящую жизнь. Твоя колыбель. Эмма не успевает задать свои вопросы. Реджина ей не дает, хотя понимает, что таких будет еще больше, чем до этого. — Единственная задача — ты должна усвоить новые здоровые установки. Правило первое: я — главная. Никаких передвижений без моего ведома, никаких размышлений без моего ведома. Никаких… — А второе? — Что второе? — дергается бровь. — Правило. Ты сказала — «первое правило». Где второе? — Нет других правил, Эмма. Это правило — первое и единственное. Ты меня слушаешься, докладываешь обо всем и выполняешь задачу номер один. Назови ее. — А задача только одна? Вопросов будет еще больше. > Что мы только делаем, Эмма? Что мы только делаем? > Доверься мне! Мы все делаем правильно. Ты все поймешь. А пока что — верь мне.

***

— Ненавижу смену часовых поясов, — раздраженно пристегивается Эмма. — Десять часов еще лететь. — Зато будем как раз утром. И сразу по делу. Кстати, мне придется тебя ввести в режим диагностики, — клонится Реджина ближе, переходя на шепот. — Серьезно? Зачем? Чтобы я не скучала, что ли? — посмеивается Эмма. — Затем, что тебе нельзя пересекать границу Штатов. — Как это понимать? — Так. На подсознании у тебя прописан сильнейший патриотизм, запрещающий смену государства, — без намека на шутку продолжает Реджина. — Серьезно? Нет, на самом деле? Говори, тогда уж, как есть: боитесь, что я свалю, вот и все! — Можешь не кричать? — одергивает ее Реджина, оборачиваясь. — Я тут ни при чем. Вот прилетим и предъявишь все свои претензии производителю. — Уж я предъявлю. Я так предъявлю… — ковыряет Эмма пряжку ремня, мучая. — Я им столько предъявлю… — Эмма? — Что? — Закрой глаза. Приляг на мое плечо и успокойся. Нас ждет долгий перелет и серьезная встреча. И на что она только подписалась? Если бы не Эмма.

***

Чем скорее Эмма к ним приближается, оставляя Реджину далеко позади, тем сильнее сжимает кулаки, набираясь решительности. Совсем не до анализа, но эта операция всегда включается автоматом. Белые женщина и мужчина, на вид почти ее ровесники. Встревоженные лица. Переговариваются о чем-то, но замирают. Заметили. Сложно не заметить: Эмма мчит прямо к ним. Лица больше не встревоженные, нет. Они… радостные? Лицо женщины озаряется широкой улыбкой. — О боже мой! Ты только посмотри! Да ты просто посмотри! — треплет женщина плечо мужчины, и он кладет свою руку поверх ее, ласково сжимая. — Боже мой, поверить не могу, что вижу ее своими глазами! Странный акцент, — продолжался анализ. Она — круглощекая, шумная и суетливая, порхающая: в ресницах, в руках, в словах. Он — сдержанный и молчаливый, но точно такой же улыбчивый. Люди — улыбки. Они вместе. Анализ обрывается. — Мари, — подскакивает женщина навстречу и хватает ее руку, не переставая лучисто улыбаться. — Рада с тобой наконец познакомиться, Эмма! — трясет она ее руку так, словно проверяет гибкость конечности, и Эмме приходится чуть сжать руку, обозначив границу. — У меня к вам вопро… — не заканчивает она. — Можно тебя обнять? — обхватывает женщина ее руки чуть выше локтя, и Эмме нет выхода, кроме как кивнуть. Эмма так и стоит, растопырив руки, пока ее не отпускают. — Дэйв, — легко пожимает Дэйв ее руку, коротко улыбнувшись. — Эмма. Приятно позна… — Да! — хлопает Мари в ладоши. — Да! Наконец-то! Нам тоже очень приятно, Эмма, ты просто не представляешь, как. Мы думали, никогда тебя не увидим. А ты тут стоишь! Живая, настоящая. Смотри, Дэйв, какая она красавица. И сильная такая, — опять она хватает ее руку, хохоча. Она смеется. Мари смеется от радости, и Дэйв тоже, перешагнув недавний официальный настрой, смущенно посмеивается. Они притрагиваются к ней осторожно, будто она какая-то хрупкая и маленькая. Рассматривают, опять смеются, о чем-то переговариваются. Эмма не знает, какой должна быть сейчас ее реакция. Она не знает. — Да что же это мы! Реджина! — бросается Мари к стоящей все это время позади Реджине. — Привет! Вот это новости. Мы как узнали, все никак не могли поверить. Как вы долетели? Все было нормально? Вас покормили? Как вам погода у нас? Тепло, скажите ведь? Ой, да у вас сумки с собой. Пойдемте закинем их куда-нибудь. Тяжело, наверное? Что там у тебя, весь гардероб? — оживленно щебечет Мари, пока Реджина не перебивает ее. — Привет. Долетели хорошо. Спасибо. И мы по делу, — не дает Реджина Эмме прийти в себя, потому как ураган вопросов и восторгов переносится обратно на нее, но она просто стоит на месте, все чаще моргая. — Эмма? Ты в порядке? — волнуется Мари. Ноль эмоций? Эмма проверяет себя: нет, не ноль. Одна, еще одна, — регистрирует Эмма. Они возникают ежесекундно, перебивая одна другую, не оставляя времени на анализ. Это шквал, просто шквал, в котором она теряется. — Реджина, с ней все нормально? — тревожатся они оба, и Реджина сама уже начинает переживать. — Дайте нам минуту, — подхватывает она Эмму под руку, отводит в сторону. — Что случилось, Эмма? — Эта ситуация… — с трудом выходят из Эммы слова. — Эта ситуация полнейшей неопределенности. Я… — хватает она воздух ртом. — Я совсем не знаю, что делать, — мельком оглядывается она, считывая ужас на их лицах. — Делай, что хочешь. Ты же ехала сюда с намерениями. У тебя план даже был. Ты же в телефоне даже там что-то писала. Помнишь? Предъявить, узнать… — Но… Что мне делать сейчас? Надо контакт установить? Или что? Как с ними себя вести? — все так же часто и тяжело дышит она. — Пойдем, — выдыхает Реджина, — я все сделаю. Смена часовых поясов. Нам нужно место. Спокойное. Чтобы было не так шумно. Меньше шума и суеты, — дарит она многозначительный взгляд Мари. — Кафе? Кафе! У нас тут в корпусе отличное кафе. Чур, мы угощаем! И снимайте уже свои куртки и пальто. У нас тут хорошо.

***

— Все нам расскажи! Рассказывай все, — двигается Мари ближе к столу так, что скрип стула слышит все кафе. — Все? — теряется Эмма. Вообще-то она хотела тут задавать вопросы. — Ну да. Как дела? Как ощущения? Чем занимаешься? Мы слышали, у тебя прогресс! Вот это ешь, это вкусное, — двигает она тарелку с горой выпечки. — Прогресс, да. Самосознание — это же так здорово. Все выкладывай давай! — Дать им анализ? — шепчет Эмма в сторону Реджины в поисках спасения. — В чем заключается твоя работа, она имеет в виду, — переводит для нее Реджина. — Я специальный агент ФБР… — Да! Мы знаем, — ликует Мари. — Ты служишь на благо общества. Это просто прекрасно! — Сначала я была в оперативной группе, потом прошла желтый код, — переводит Эмма взгляд с Дэйва на Мари и обратно, удостоверяясь, что они в теме. — И после этого меня перевели на поиски особо опасных преступников в специальное подразделение. — О-о! Серьезно звучит. И очень опасно, наверное. — Нормально, не очень опасно. Так вот, я отслеживала их и устраняла. Мари неожиданно кашляет, откладывая круассан. — Устраняла? В тюрьму, да? — округляются ее глаза. — Иногда. В зависимости от обстоятельств, — добавляет Эмма. — Иногда убивала. — Ну, — протягивает Дэйв, — это, наверное, нужно было? — Конечно же, нужно! — шлепает его Мари по руке. — Она же не может иначе. А сейчас чем ты занимаешься? — с надеждой в голосе. — Сейчас я на аналитике, — отводит Эмма взгляд. — Не так захватывающе, как прежде. Но иногда попадаются интересные случаи… — Аналитика — это неплохо! Безопасно ведь. — Составляю профайлы по данным об убийстве, веду расследования. Как Реджина, — тянется Эмма к тарелке. — Ты тоже все еще ведешь расследования? — переключается Мари на Реджину. — Нет. Консультирую. Мы ненадолго приехали, — напоминает она, демонстративно приподнимая рукав пиджака, поглядывая на часы. — Эмма, ты же хотела что-то узнать? — Да, я хотела, — откашливается Эмма. Отряхивает руки, облизывает пальцы. Достает сотовый, открывает заметку. Мне бы хотелось узнать, почему вы так со мной обошлись, не дав мне ни родителей, ни друзей, заставив вечно бегать за несбыточной мечтой. Мне хотелось бы знать, почему я получала только жестокость и подставы, почему привыкла так долго проверять, прежде чем верить. Хочу знать, почему мне дали Клео, а потом так безжалостно отобрали ее. Дважды. Почему вы все это сделали? Зачем убили меня? Сожгли заживо? Зачем все это придумали? — Я хотела кое-что узнать… — гасит она экран. — Почему вы сделали меня такой? — Какой такой? — моргает Мари. — Какой, Эмма? — Такой. Какая я сейчас, — опускает Эмма взгляд. — Почему я такая? — Ну, — теряется Мари впервые за все это время. — Как сказать? — поворачивается она за подмогой к Дэйву. — У нас было задание, — вступает Дэйв, укладывая ложечку кончиком на блюдце. — Мы выиграли контракт. Было несложно, потому что у нас были наработки в этой области. Вот мы и выиграли задание. — Да что ты такое говоришь? — громко шепчет Мари. — Какой еще контракт? Ты еще про гарантию расскажи. Она же не это хочет узнать. Ну, посмотри на нее. Она не это хочет знать… Давай сюда телефон, — выхватывает она телефон из рук зазевавшейся Эммы. — Раз стесняешься, я прочитаю сама. Телефон между ними, зажатый в двух руках. Эмма не дает свой телефон, оценивая хватку напротив. Но чувствует сверху руку Реджины: мягкое, спокойное пожатие, и Эмма отпускает все свои «почему» вместе с телефоном. Шумно в кафе. Это и спасает. Шумно и как-то по-радостному оживленно. Только вот они оба читают и грустнеют прямо на глазах. — И правда было задание, — отдает Мари телефон обратно. — Было задание и базовый сценарий. Основные фигуры и события. Мы отрабатывали только детали, Эмма, но детали в этом очень важны. Все, что мы хотели — чтобы ты получилась сильной, уверенной в себе, не дающей себя в обиду, умеющей ценить настоящие близкие отношения. Мы хотели, чтобы ты умела постоять за себя! Но при этом знать, как может быть плохо другому, и обеспечить ему защиту. — Мы продумывали твою мотивацию, Эмма. На том, что нам дали, — подхватывает Дэйв, — разрабатывали характеристики, черты, ценности, эмпатию. Мы работаем над установками. Когнитивными. — Мы очень старались! Правда, — складывает Мари ладошки перед собой. — Мы хотели, чтобы ты была счастлива. Чтобы в любой ситуации ты нашла бы в себе силы. Несмотря на все, что тебе пришлось пережить. Ой! Эмма, у тебя кровь. Кровь! — наполняется ужасом ее лицо. Куча салфеток тянется к ней со всех сторон. Эмма ничего не берет, подскакивает, выискивая глазами значок туалетной комнаты.

***

Почему я плачу? Почему я плачу? Как это остановить? Или я не плачу? Красные, тяжелые, горячие капли смываются струей. Туда же падают слезы. Кровавые капли. Щелчок за спиной. — Это я, — ложится рука на ее спину. — Не пугайся. Эмма приподымает голову, улавливая в отражении зеркала Реджину. Рука продолжает поглаживать, оставляя тепло. — Велела им, чтобы они отменили скорую. Сказала, что тебе просто нужен отдых. Пока что. — Часовые пояса? — опускает Эмма голову, пряча лицо. Слез своих она не желает делить даже с Реджиной. — Да. Часовые пояса, — грустно усмехается Реджина. — Ты взяла таблетки? — Нет. Не взяла, — с силой давит Эмма на пазухи носа. Но больше ее волнует другое. — Отключи мне эмоции, Реджина. Безжалостное «нет» вместе с резким движением: нет больше руки на спине. — Ты попросила у меня помощи. Получай ее. Переживай все, что чувствуешь. Мы здесь за этим, — выдает Реджина слова. — Я не буду делать то, что ты просишь. — Отключи! — распрямляется Эмма, и с этим резким движением в ней будто что-то пробивается, и слезы уже не спрятать. — Останови эмоции, я не знаю, что происходит, мне это не нравится, мне страшно, так никогда не было, и я не знаю, как это регулировать. Сейчас же! — трет она лицо, собирая кровь, надвигаясь на Реджину. Реджина сначала делает шаг назад по инерции, под напором этой мощи, но останавливается, выпрямляясь: суровеет ее лицо. — Эм Эс сто восемь, включить эмоции на полную мощь. Сейчас же. Такой команды нет. Это намерение. Это — разрешение. Плачь. Ругайся. Кричи. Тут шумно, никто не услышит. Никто не зайдет. Плачь, Эмма. Выкричи мне весь свой гнев. Ори! Так нечестно! Нечестно! Ясно?! — размахивает Эмма руками. Кто они такие? Они не такие должны быть! Где те монстры, что прописали мне всю эту хрень? Я думала, они другие. Это не те. Это не те люди. Почему они так на меня смотрят? Почему так радостно улыбаются, трогают меня так тепло, почему, Реджина? Почему так добры и любезны? Откуда столько заботы в этих словах? Переживаний и беспокойств? Интереса, настоящего, искреннего интереса? Я ничего не понимаю! Так нечестно! У Эммы срыв. Нельзя было отключать эмоций — без толку. Их не смыть в раковину, и с собой не унести. С ними ничего нельзя сделать. Их можно только пережить, проорать в стены чужого здания, в далеком городе, в другой стране. Проорать, закончив шепотом в плечо Реджины, пока она удерживает бушующую Эмму в своих руках. И все «почему» Эммы достались не тем и не так. — Почему, Реджина?.. Они такие добрые со мной. Почему? — Потому что так. Они вынашивали тебя так долго и трепетно. Целый год. Чуть сроки нам не сорвали, вообще-то, — улыбается Реджина, позволяя себе прижаться к ней. — Они вложили в тебя целый год своей жизни: собирали, прописывали, продумывали. Потом волновались за тебя. Следили, как ты развиваешься. Читали мои отчеты, когда можно было. Так что… — Отчеты наши читали? Про тебя и меня? — произносит Эмма в ее плечо. — Мне тоже не нравится, но что поделать? — У них ко мне скрытые запросы. И требования. У них ожидания? Почему мне важно, что они про меня думают? Что за фигня? Как это случилось? — Ты привыкнешь, — поглаживает Реджина ее по спине, как до этого. Мягко и тепло. — Я не справляюсь. Тут сплошные неопределенности. Лабиринт из ситуаций неопределенности. И я не знаю, куда иду, и есть ли выход. Тупики, всюду. Я думала, все сразу станет ясно, что я в себе разберусь, а теперь только хуже. Это просто… какой-то… тупой тупик! — Не бывает тупиков. Тем более для тебя, — посмеивается Реджина, и смех ее отдается легкой вибрацией в груди Эммы. — Всегда есть выход. Ты его найдешь. — Я запачкала твой пиджак. — Ничего. Я взяла с собой запасной.

***

— Это — место твоего создания, — гордо проходится Дэйв по светлому широкому кабинету. — Мы зовем это колыбелью, — приподымается Мари на носочках, обозначив важность слова и момента. — Ты случилась здесь. — Но… Тут только компьютеры. И доска. И стол. — Для мозговых штурмов, да. Мы же не вдвоем все это сделали. Так мы бы и за год не справились. Да ведь, Дэйв? Целая команда филологов, психологов и сценаристов. Ну, и с вашими работали. С доктором Хоппером и с Генри. — И с Генри? — прохаживается Эмма вслед за Дэйвом. — Да. Он проверял контрольные точки, потом уже, когда была готова основная линия. Это была его часть работы. Как раз пока разрабатывали параллельно механизм переноса модели сознания на мозг. — Значит, колыбель, — останавливается Эмма посередине. — Колыбель. Да. — А когда мой день рождения? Когда? Как правильно считать? Ведь к телу тебя подключили гораздо позже. Ой, такая морока с этим была. Просто жуть! Характер им давай сейчас, тестировать надо. А какой характер, когда тела нет? Вдруг биология не сойдется. Диалоговый модуль сильно выручил. Голоса еще не было потому что. Обещали дать нам модулятор, но там тоже какие-то задержки были. Ну что с этим голосом, если ушей-то еще не было? Общались с тобой перепиской. Даже когда тебя еще не было. Ну да, приходилось изворачиваться. Но нам повезло. Отклонения минимальные: все сошлось, как надо. Вот же ты! Что-то я отвлеклась. Дэйв, а когда мы придумали Эмму? Весна это, что ли, была? Апрель! Начало. — Получается, мне нет еще и года? — Технически, — подходит Дэйв ближе. — Теоретически — у тебя была долгая, насыщенная, сложная жизнь. — И ведь не одна! — восклицает Мари тревожно. — Как вспомню тот случай, так вообще — мурашки прям. — Какой случай? — хмурится Эмма. — Мы не за этим приехали, — выруливает Реджина. — Да, точно, — активно кивает Мари головой. — Тот случай, когда тебя не стало, мы не будем обсуждать. Вообще не хочу про него помнить. Ужас!

***

— Какой еще отель! Реджина, смеетесь что ли? — взмахивает Мари рукой. — Отель-шмотель, — перехватывает Дэйв сумку Реджины. — К нам давайте. — Нет, — тянет Реджина сумку обратно. — Нам нужно место для диагностики. Уединенное и тихое. — Ой, да хватит уже намекать, что я шумная. Все я поняла! Будет у вас место, Реджина. Теперь Эмма уводит Реджину под руку: на пару шагов и шепотом. — Давай останемся у них, а? Когда я еще все у них узнаю? — Мы даже не хотели задерживаться так долго, — шепчет Реджина в ответ, склоняясь ниже. — Реджина! — возникает третий шепот в их диалоге: склоняется голова Мари рядом с ними. — Мы же комнату для вас готовили. Ну? На ночь-то останьтесь хотя бы. Когда мы еще с Эммой поговорим? — Ночь. Одну.

***

Берлин другой. Он — другой. У него свой ритм, своя погода, будто бы даже свое небо, и ветер не такой жесткий и прямой. Четкое расписание. Метро поверх земли, а не под. Цветастые стены разношерстных домов. Даже воздух тут другой. Можно зачерпнуть побольше, не боясь закашлять. Набрать полную грудь. Выдохнуть с улыбкой. Мари и Дэйв, люди — улыбки. И Эмма такая же — дарит им свою в ответ. Берлин — другой, и Эмме это нравится. Ритм города и быстрых улиц меняется на домашний, поспокойнее. Там тоже свои естественные правила. Холодильник хлопает дверцей раз от раза, живо шумит вода в раковине, разговоры о том, что лучше приготовить и где лучше накрыть. Все это скрывается за дверями гостевой комнаты, потому что «чего сидите? Идите отдыхать. Ночь, наверное, не спали. Ванная слева от двери, если что. Идите давайте, не надо ничего помогать». Реджина снимает пиджак, вешает на стул, задерживается пальцами на пятнах. Эмма ходит по периметру, изучая пространство. Оборачивается на легкий пружинистый звук, отвлекаясь. — Все, — валится Реджина на кровать. — Все, — прикрывает она глаза. — Так я и знала, что не хочешь ты никакой диагностики, — усмехается Эмма. — Просто свалить от них хотела. — Отчего же? — смеется Реджина. — Прямо сейчас можем провести, — медленно поглаживает она покрывало рядом с собой. Эмма шагает к кровати. Одна на двоих, широкая, квадратная. Присаживается с краю, не отрывая взгляда от Реджины. Реджина устала, видно сразу. Она рассыпается на этой кровати, отдаваясь моменту тишины. Потирает шею долгим, вдавливающим движением, приоткрывая рот на выдохе удовольствия. Эмма молча смотрит, не шевелясь, боясь испортить момент. — Ты что? — чует Реджина ее взгляд, распахивая глаза. — Ты как? — Я устала, — зеркалит ее Эмма. Потому что понимает. — Теперь никуда не деться, — улыбается Реджина. — Остается терпеть. — Они тебе разве не нравятся? — Терпимо, — улыбается Реджина, легко поморщившись. — Бывало и хуже. — Бывало? Ты и раньше с ними контактировала? — Да, — не сразу отвечает Реджина. — Но про это не будем. — Почему? Опять что-то запретное? — Ты сама не захотела про это слушать. Сейчас давай сосредоточимся на другом. На том, за чем прилетели. — Да, я помню. Задача номер один. Правило тоже помню, — забирается Эмма с ногами на кровать. Окидывает взглядом комнату еще раз, но все равно останавливается на Реджине. — О чем ты думаешь? — Просто, — потирает Эмма плечо в задумчивости. — Просто. Мне хорошо.

***

Ужин — это не про еду. Это про разговоры. Особенно если за столом Мари. Это ее вопросы разной степени личного. Эмма теряется, но находится, обучаясь диалогу другого качества. Замечает иногда ерзания Реджины. Мысленно улыбается. Все это новое. Так никогда не было. Одни только ситуации неопределенности, но ничего. Нормально, нормально. Утром было тяжко. Сейчас — как надо. Все это — как надо. Можно отвечать, не думая о том, что попадет в отчет. Можно спрашивать все, что угодно, и получать ответы. Пусть не всегда цельные и простые, но все же правдивые. Они не врут. У них другая мотивация. Они хотят ей нравиться. Они хотят, чтобы ей было хорошо. Эмме хорошо. Это простое «хорошо» распадается на бесконечное множество синонимически близких по смыслу слов: комфортно, приятно, доверительно, удобно, интересно, уютно, забавно, мило. Этот ужин не про еду. — Да не помню я, с чего мне помнить? Ну, какие-то там нейроны. Они точно отвечают за эмпатию! Клянусь, — выпучивает Мари глаза, и Эмма верит ей. Но данные надо перепроверить. — Получается, эмпатия — это чисто биология? — Нет, конечно же! — добавляет Дэйв. — Это и результат социализации. Это осознанный процесс, а значит, достаточно сознания, чтобы уметь сопереживать. — Ну ты не прав! Я же тебе говорю, что читала, что есть нейроны, которые нужны для проекции, чтобы процесс-то запустить. Поэтому если их мало, то получаются психопаты. — Но это не исключает социализацию, Мари! — настаивает он. — Только в случае неправильной социализации получаются социопаты. — Ну… Ну, ладно. Ты почти что прав. — Почти что? — разводит он руками, переводя взгляд на Эмму с Реджиной. Реджина усмехается, потягивая кофе. Она в эти баталии не вступает. Держится стороной. Терпит. Эмма смеется. Ей смешно почему-то. Смешно, что эти люди, высококвалифицированные специалисты в области лингвистики, филологии и машинного обучения, не могут договориться, хотя тема общая, и логически правы оба. Как они вообще еще смогли ее придумать? — Вы же правы оба, — смотрит она на обоих по очереди. — Только словари не сходятся. И сетка рассуждений. А обсуждаете вы разные условия одного и того же явления. Мари застывает, широко раскрывая рот. — Ты такая умница, — тянется она к ней. — Такая умница. Эмма не отдергивает руки, хотя ей все еще странно, что эта женщина имеет на нее такое влияние. Ей все еще важно, что они оба про нее думают. Она же их почти не знает. Слово «приятно» опять возникает в голове. — Значит, я прав? — требует Дэйв итога, прищуриваясь. — Да ну тебя! — шлепает его Мари. — Ну вот скажи, знаешь ли ты разницу между эмоциональной и когнитивной эмпатией? — Знаю, конечно. Это я точно знаю. И ты знаешь, что я знаю. Чувствовать и понимать, — вот и вся разница. — Как это? — не до конца понимает Эмма. — Ну, — с радостью принимается Мари объяснять, — эмоциональная, это когда ты прямо чувствуешь, — прикладывает она руки к груди. — А когнитивная — это когда ты только понимаешь, но не сопереживаешь. Вот у психопатов скорее второе. Реджина тебе не рассказывала ни разу? У нее-то по-любому примеров достаточно. Одни психи да маньяки. Реджина отставляет чашечку в сторону, смахивает невидимые пылинки с коленок. — Вообще-то, я не помню ни разу, чтобы докладывала тебе анализ хоть одного составленного мною профайла. И если ты таким образом запрашиваешь срез данных по всем моим делам, включая так называемых маньяков и психов, которые на самом деле имеют гораздо более широкую классификацию, чем эти два слова, то я бы сказала… — Реджин, ну можешь покороче? Кофе стынет. Долить тебе, кстати? — Я не договорила, — прикрывает Реджина глаза. — Так вот… Дождаться и узнать, кто кого? Эмма обхватывает коленку руками, подтягивая к себе, устраиваясь поудобнее, но рот так и хочет открыться. Желание вмешаться и установить баланс сильнее нее. Проблема в том, что она не знает, на чьей она стороне. Вроде агрессоров нет. Провокаторство, да, имеется, но мотивации «нанести урон» не наблюдается. У них так всегда? Лучше уж в сторонке посидеть. За окном тот же Берлин: его яркий кусочек. — Ты как тут? — подходит Дэйв, пряча руки в карманы. Все еще смущается, когда они один на один. — Мне комфортно, — улыбается Эмма, налаживая контакт. Двигается в сторону, невербально предлагая место: постой рядом. Будешь? Оба смотрят на кусочек Берлина. — Ты точно нормально? — спрашивает он через какое-то время. — Нос там, кровь. — Нормально, — кивает Эмма. — Просто все слишком быстро происходит. Не успеваю осознать. Все летит так быстро, — переводит она взгляд за окно. — Как улица города навстречу мотоциклу. — Любишь скорость? — покачивает он головой. — Вообще, да. Но только не сейчас. Хочется наоборот: замедлиться. Сесть. Остановить время. Нажать большую кнопку паузы реальности, — машет она рукой, будто и правда жмет. — О! — оживляется он и тянется в карман. — Смотри, что покажу. В сотовом фотки: дом в зеленых сочных зарослях. — Мы все время работали, работали, никогда не успевали. С тобой, — прокашливается он. — И все обещали себе, что как закончим, то отпразднуем. Купим домик. Недалеко чтобы от города. Вот, — листает он. — Ремонт только доделали. Ну, почти. Красиво? — Да. Где это? Где так зелено? Это парк? — Это Потсдам. Там везде так. Под Берлином. Аллея Хенрика-Мана, двадцать восемь. Он произносит эти слова так, будто они вырываются из его рта: резко, грубовато. Он немец, — доходит до Эммы. Он немец, в отличие от Мари. — Скажи еще раз, — радуется она разгадке, мимолетом улавливая доносящиеся слова Мари со стороны кухни. — Адрес. Повтори! — Аллея Хенрика-Мана, — веселится он, — двадцать восемь. Потсдам! — Прикольно! — Да, — улыбается он в ответ. — Важно иметь свое место. Для остановок. Потому что работа работой, но важное — это ты сама. Иначе кто будет спасать мир, если тебя надо самого спасать? Верно ведь? — Ну да! — Надо уметь отдыхать. Ты отдыхаешь, Эмма? У тебя есть такое место? Которое только для тебя? Эмма сначала не понимает: все еще списывает осторожность в его словах и паузы между на смущение. Но потом до нее доходит. Он не только про отчеты и диагностику знает. Он знает, что за ней следят. Глаз да глаз за Эммой Свон. Это проверка? Или забота? Черт! И когда она будет просто верить? Ему-то ведь можно! Можно? — У меня… — медлит она. — У меня есть такое место. Но оно секретное. — Конечно, секретное. Иначе было бы оно твоим? — мельком улыбается он, и Эмма выдыхает. Не врет. Не проверяет. Волнуется.

***

Реджина выиграла. Об этом говорит ее довольная, широкая, долгоиграющая ухмылка. Ее победа будет еще сквозить излишней самоуверенностью какое-то время, если усталость ее не победит. Эмма знает. Еще Эмма знает, как это важно Реджине на чужой территории. Небольшая компенсация за то, что они остались тут. Постоянно защищающийся агрессор, прячущий свою уязвимость. Забавная ты, Реджина. — Что? Что ты так улыбаешься? — поворачивается Реджина, чуя взгляд Эммы. — Думаю про парадоксы. В частности. А в общем — про тебя. Реджина медленно моргает. В этом движении усталость граничит с предсонной негой. В этом движении — секунда на размышление, на борьбу с соблазном уточнить последние слова Эммы. Она смотрит на Эмму в ответ: долго и изучающе. Не решается, не поддается соблазну. — Парадокс мой в том, что я не уснула еще за ужином, — потягивается она, но заставляет себя встать, подойти к сумке, выудить из нее приятное и шелковистое. — Да как бы ты там уснула, когда почти кричала о том, как права? — улыбается Эмма, но тут же отворачивается, когда Реджина принимается расстегивать блузку. — Я не кричала, — раздается с усмешкой за спиной. — И я права, — ныряет Реджина под одеяло. — И твои провокации не работают. Достаточно на сегодня провокаций, — улыбается она устало. — Ты будешь спать? Запускай свою фазу короткого сна. Она нам нужна.

***

Реджина спит. Медленно приподнимается ее грудь, выдавая легкое, равномерное дыхание. Спит. Эмма смотрит на нее какое-то время, регистрируя частоту выдохов, проверяя, спит или нет. Тянется к ней рукой, к голому плечу, останавливается за миллиметр, натягивает одеяло поверх. Поглаживает сверху. — Спокойной ночи. Спасибо тебе за все, — шепчет она в тишину, стараясь не сильно ее взбудоражить. Эмма поднимается с постели, напрягая все тело, чтобы не скрипнуть, ничего не пошевелить. Приоткрывает двери комнаты и юркает наружу. — Не за что, — остается с той стороны.

***

Пусто в зале, и на кухне никого. Все спят, должно быть. Эмма не может спать. У нее есть задача номер один, но для этого ей нужны данные. А для этого нужен достоверный источник. Как бы это сделать? Наверное, нельзя стучать в комнату ночью. Позвонить? Но она даже номер телефона не спросила. Она просто снимает чашку с подставки, ставит ее на стол. Нет, не так. Сначала блюдце, а сверху — чашку, да посильнее. Характерное звяканье раздается звоночком. Эмма сидит и ждет. Через минуту на кухне появится она. — Я разбудила тебя, — не спрашивает, а отвечает Эмма на ту улыбку, что встретила ее сегодня еще утром. — Я знала, что ты не уснешь просто так, — усаживается Мари рядом. — Думала, ты после ужина останешься, но мы что-то с Реджиной засиделись. Хочешь что-нибудь? — бросает она взгляд на чашку на столе. — Чаю? Молока? Что ты любишь? Я сделаю кое-что, — подскакивает она. — Тебе точно понравится, обещаю. Сама я такое только утром пью, но подумаешь! Раз такое дело, — переходит она на бормотание. Эмма пришла сюда не за какао «с вкуснейшими сливками, шоколадной стружкой и вот еще щепоточка соли». Она пришла за другим. Но Мари делает напиток все равно, а Эмма ждет, и просто ждать и наблюдать — тоже хорошо. Пахнет сладко, но добавленная соль придает интересный оттенок всему этому пиршеству из сливочной пенки и шоколада. — Говорила же, что понравится, — улыбается Мари, отхлебывая, и сливочная пенка остается усами над ее губой. Эмма давит смех и напивается сама, с удовольствием оставляя усы и на своем лице. Мари хихикает, но, оборачиваясь в сторону спален, стихает. — Давай, Эмма, говори. Какие у тебя проблемы? — меняется ее лицо. — Откуда ты знаешь, что проблемы? — не сразу находится Эмма. — Ну чего бы ты еще ночью чашкой о блюдце звенела? И оттуда, что Реджина сюда приезжает только по очень серьезным делам. Видно, что волнуется. — Как раз про это я и хотела поговорить. Это я волнуюсь за нее, — ерзает Эмма на месте. — За Реджину? А что за нее переживать? — Она ко мне привязана. Эмоционально… — дотрагивается Эмма до чашки. — Ну, это, как ни странно, правда, — отводит Мари глаза. — Так вот из-за этого я и волнуюсь. Если она так ко мне привязана, то обречена. — Что вообще за настрой? И откуда такие мысли, Эмма? — пожимает Мари ее руку, и от этого и спокойно, и тревожно. — Ты же у нас оптимистка! — Ты не понимаешь! Я провела анализ. И вариантов не так много… — смотрит на нее Эмма в упор. — Так. Выкладывай все! Сейчас разберемся, — отодвигает Мари кружку. — Первое, я опять провалю задание, а в какой-то момент я точно его провалю, это просто издержки работы. — Такому не бывать! У тебя мощный инстинкт самосохранения. Я сама его делала, Эмма. Я-то знаю, — уверяет ее Мари, раскрывая глаза максимально широко. — Но… — Слушай меня. Это заложено биологией. Твой основной инстинкт. Но мы подстраховались, потому что знали, что тебя ждет, и через что тебе придется пройти. У тебя встроенная система самозащиты. Потому что какой еще сапожник без сапог? — Сапожник? — хмурится Эмма. Как это расшифровывается? — Ну, ты же спаситель! Спаситель спасает в первую очередь себя, потом — нуждающихся. Правило самолета! — Правило самолета? — сильнее хмурится Эмма. Какой это язык? Какой-то специальный у лингвистов? — Ладно. Не важно! — отмахивается Мари. — Важно то, что таких промахов, когда ты позволила убить себя, больше не будет! — Позволить убить себя… — вторит Эмма, и в ней раздается клик недостающего пазла. — Они что, даже тебе не сказали? Блин! — прикрывает она глаза. — Реджина меня убьет! Хорошо, что ты тут, — шепчет Мари, но тут же ее голос меняется на уверенный. — Эмма, смотри на меня. Такого больше не будет. Может, мы немного перестарались с твоей хорошестью, но мы сделали все, как надо было! И не выходили за рамки дозволенного. Это они виноваты в случившемся. И они обещали нам, просто клялись, что ты не будешь больше в патовой ситуации. Никогда! Никогда ты больше не умрешь по такой глупой причине. — А какая причина не глупая? — Ни-ка-ка-я. Все, это исключено! Ты же себя любишь? Мы вот тебя любим, так что помни про это, когда под дулом пистолета. Ясно? — Ясно, — кивает Эмма, обдумывая последнее предложение, укладывая его вместе со словами «хорошо». Забота. Приятно. — Но есть еще другой вариант. Когда Реджина будет в опасности… — Да она всегда в опасности! Ничего. Жила же как-то до этого. Работа если у нее такая. — …будет в опасности из-за меня. Что, если я стану как Нимуэ? Мари отшатывается, и это плохой знак. Очень плохой. Эмме опять тревожно, и уже никакое пожатие не поможет. — Откуда ты ее знаешь? — подрагивают губы Мари. — Откуда? — Я узнала про Мэрлина. Я знаю про Нимуэ. — Ты никогда такой не будешь, — отчаянно машет Мари головой, и в этом Эмма видит не то, что транслируют ее слова. Мари уговаривает не ее, она уговаривает себя. — Никогда. — Что она сделала? Что она сделала с Мэрлином? — Ничего, — сглатывает Мари. — Ничего хорошего. Молчит. Эмма ждет. — Мы говорили ему: не улетай, — тяжко вздыхает Мари, хватаясь за лоб. — Просили остаться. Сдалась ему эта Америка. Вот зачем? — Получается, Мэрлин работал с вами, — выводит Эмма совсем не те данные, что ей дают. — И если у вас схожие методы, а он работал над Нимуэ, тогда какие у меня шансы? — заканчивает она простой расчет. — Ты что, Эмма?! Даже не смей себя с ней сравнивать! — кидается Мари исправлять только что сказанное. — И никакие у нас не схожие методы, ты что? Да он же улетел от нас! Там и работал, мы даже не знаем, как именно. Мы тебя гораздо позже сделали, продумали все до мелочей, вложили важность и значимость в каждую детальку. — Но если вы все это просто выдумали, то значит… — Нет-нет-нет! Это не так работает, послушай, — придвигается к ней Мари так близко, словно хочет укрыть, спрятать от этого всего. — То, что ты поняла, уже в тебе заложено. Это твое наследие. Было ли это так или нет, неважно. То, что мы выносим из прошлого, оно в нас навсегда. Осознанное нельзя перечеркнуть. Это основа, понимаешь? — Основа? — оживляется Эмма. — Ну да! Основа. Нельзя переделать личность. А ты хорошая личность, Эмма. Ты хороший человек! — Но я же не человек, — опускает Эмма голову, выискивая взглядом руки тела, что ей было дано. — Конечно же, ты человек! — радостно восклицает Мари. — Ты самый настоящий человек. — Но я не прохожу теста на воображение. Я плохо реагирую в ситуациях полнейшей неопределенности. И я… — выдыхает она. — И я ничего не могу придумать сама, ни одной песни, — делится она тем, что не каждому можно сказать. — Песни, — приобнимает ее Мари. — Ну и смешная же ты! Ты хоть знаешь, сколько людей живет без воображения? — Нет, — мотает Эмма головой. — Сколько? — Много! — потрясывает ее Мари. — Очень много, я тебе говорю. Знаешь, придумать песню — это очень сложно. Это прям нужен талант какой-нибудь. Сочинительство, поэтичность. Что там еще? Да я сама песню не могу придумать! Это вообще не показатель никакой. — А как же ситуации неопределенности? — Ты же учишься? Учишься. Не знаешь — узнаешь. Не умеешь — научишься. Аналогии и все такое. Все просто. Ты самый человечный человек. Просто вышла экстерном, считай, — смеется она, и Эмма тоже смеется вместе с ней. — Экстерном, — повторяет она. — Ну да, экстерном! — Ладно, — затихает Эмма. — Если я все же человек, и умею осознавать новые вещи, то как избежать ситуации, что я переосознаю свой прошлый опыт, и в мою личность добавятся новые характеристики? Те, которые вы мне не прописывали, — заканчивает она, и Мари крепко призадумывается. Минута — тишина. — Мари. — Да, я думаю, — сильнее хмурит она лоб. — И вот что думаю. Что бы ты там не осознала, все будет хорошо. Немного подумать — не повредит. Осознавай! Иначе как еще развить воображение? — улыбается она, и теперь Эмма ей верит. — Так что же значит воображение? Как это? Как я пойму, что оно есть? — вселяется в нее надежда. — Это… Ну знаешь, — отводит Мари взгляд в сторону, прищуриваясь, — это попытка. Это смелое предположение. Спонтанность. Дерзость. Да, все это вместе, — возвращает она взгляд к улыбающейся Эмме. — Ты сможешь. Я верю. — Так значит, ты уверяешь, что я не смогу навредить Реджине? — сверяет Эмма итог с поставленной задачей. — Нет, исключено! Ты никогда не причинишь вреда другому человеку. Никогда. — Но не ты ли сегодня за ужином говорила, что за эмпатию отвечают нейроны мозга? — А у тебя не мозг, разве? — кладет Мари руку ей на голову. — Самый настоящий. — Но когда я в хранилище, мозга нет. В этот момент я не похожа на Нимуэ? — Нет! Забудь ты уже про эту Нимуэ! Выкинь ее уже отсюда, — убирает она руку с ее головы. — Дэйв ведь тоже был прав. Это я его просто дразнила. Люблю просто, когда он немножко бесится и начинает мне что-то доказывать. Но он прав! Сознание — огромная часть тебя. Есть у тебя мозги, нету, — плевать! Ты не сможешь навредить никому. И даже Реджине. — Даже? — одаривает ее Эмма недоумевающим взглядом. — Ой, я не то хотела сказать! Врет, — улыбается Эмма. Оговорочка. У лингвиста — оговорочка.

***

— Все выяснила? — раздается неожиданно, когда Эмма только-только, очень осторожно улеглась и даже не пошумела ни разу. — Черт! Реджина! Ты что? Не спишь? — подскакивает Эмма. — А похоже, что я сплю? Встала, ушла без спроса. Пропадала больше часа. И спрашивается, почему я должна спокойно уснуть? М? — поворачивается к ней Реджина. — Без спроса, — хмыкает Эмма. — В туалет тоже отпрашиваться? — Эмма, — растягивается имя улыбкой на губах Реджины. — Ты не ответила мне на вопрос. Как там твоя задача? — Блин, Реджина, серьезно? — переворачивается Эмма на спину, плюхаясь, закидывая руки за голову. — Давай хотя бы в постели не будем про работу? — Ты забыла первое и единственное правило? — прячет Реджина другой ответ за этими словами. Это уже давно не работа. Важность и значимость всего происходящего с Эммой и с ней уже давно перевалили за всевозможные грани. Это не с чем сравнить. Даже с работой. — Ты сверху, я усвоила это уже давно, — вмешивает Эмма в ее мысли пару оттенков. — Даже раньше, чем затеялась эта поездка. — Прекрати отвлекаться. И отвлекать. Я задала вопрос. Давай. Быстренько перед сном. Самоанализ. Справишься? — подпирает Реджина голову рукой. — А я буду слушать. Какие здоровые установки ты усвоила? Эмма нарочно громко выдыхает, пару раз давит подушку головой, чтобы выдавить ложбинку. Колыбель. Колыбель для головы. — Меня любят люди, которых я сегодня видела впервые. Любят просто так. Ни за что. И кажется, начали любить еще до того, как я стала быть. Это странно. Я все еще привыкаю. Но мне нравится. — Мхм. Что еще? — слышится удовлетворенность в ее голосе. — Еще: я поняла, что никогда не смогу тебе навредить. — Ну надо же! И для этого мы летели в Европу? — лениво тянет на себя Реджина одеяло. — Это и так было ясно. Что еще? — Я сапожник с сапогами. — Что? — смеется Реджина, хлопая ее по плечу, и Эмма мысленно просит, чтобы ее рука так там и осталась. — Сапожник? Какой еще сапожник? — пожимает ее плечо Реджина. — Сапожник, — повторяет Эмма с улыбкой. — Правило самолета. Сначала спаси себя, потом другого. Так во мне заложено. Дважды. Я больше не дам себя убить. — Не знаю, что там она тебе наплела, — тут же меняется голос Реджины, — но я рада, что ты вышла с такими… — А еще я выяснила, что у тебя ко мне эмоции. Ты определенно точно из-за меня волнуешься. Сильно. Значимо. Пауза. Реджина забывает обо всем, что было подумано до этого, пряча руки под одеяло. — И с чего это вы там вдвоем так решили, могу я знать? — Запрашиваю у достоверного источника, — находится Эмма. — Это так? Подтверди. — Подтверждаю, — не сразу отвечает Реджина. — И надеюсь, причин этому больше нет. Теперь — спать, — заторопились слова. — Если уж мы тут все так прекрасно выяснили, то вылетаем завтра же. Задача выполнена. Установки закреплены. > Почему ты соврала мне, Эмма? > Но я не врала. Я просто сказала не все. А как можно сказать то, чего еще не осознала? Я не врала. Даже если бы ты не потеряла бдительность, так легко расслабившись, лежа рядом со мной, и провела бы тщательную диагностику, ничего бы не нашла. Этих мыслей у меня еще не было. Они появятся только завтра. В аэропорту.