Идеальная система

> Эти мысли появились у меня в это время: когда оно застывает, паря где-то между объявлениями не наших рейсов, когда взмывают самолеты, унося не нас в другую страну. Ты скучала, перечитывая на второй раз журнал, найденный на столике рядом. А я скучала по-своему: разглядывая раскрашенные в разную масть пузатые бока самолетов, поглядывала на табло вылетов. Осло, Нью-Йорк, Вьетнам. Объявили рейс в какой-то город во Францию, и я вдруг поняла, что Мари оттуда. Я вдруг поняла, откуда у нее такой акцент. Мэрлин тоже оттуда родом? Они были друзьями? Прилетели вместе в Берлин или встретились уже там? А как они познакомились с Дэйвом? Именно тут я поняла, что была сосредоточена на задаче и на себе так сильно, что даже не спросила у них ничего про них самих. Какие они люди? Чем они живут помимо работы? Помимо нескончаемого ремонта, о котором Дэйв говорил с такой гордостью и одновременно усталостью. Что они вообще за люди? Мне вдруг так захотелось вернуться и спрашивать только про них, разглядывать их фотографии, слушать истории — сбивчивые и смешные. Но мы уже сидели в аэропорту. Ты листала журнал, я бродила, иногда ловя на себе твой проверяющий взгляд. Мне вдруг подумалось (со смехом. Надо же, моя внутрення Эмма смеется надо мной иногда), мне вдруг подумалось: что, если я подойду к тебе, положу руку на страницу журнала, который тебе давно наскучил, и скажу: — Давай останемся? На день. Всего на день. Поменяем билеты. Сдадим их. Ты рассмеялась бы точно. Как и я внутри себя. И отрезала бы, как обычно: нет. — А в Париж сгоняем? На сутки. На вечер? — с энтузиазмом, с открытой улыбкой. Я бы старалась. И ты изменилась бы в лице: постаралась бы скрыть, но я бы прочитала все равно. И зачем вы только впихнули в меня курс по чтению лиц, я не знаю. Но я уловила бы это: жалость. Считала бы, и мне стало бы от этого тошно, Реджина. Ты пожалела бы меня и выдавила бы из себя, пряча взгляд, что-то вроде: — Может, твоя следующая операция будет в другом городе. — Да. Но я не это имела в виду. Я имела в виду: вместе. В другую страну. Вдвоем. Без операций, без задач. Без этого всего. Диалог состоялся бы таким. Может, детали изменились бы, но суть осталась бы такой. Еще один самолет покинул взлетную полосу, ложась крыльями на воздух. Еще одно объявление произнесено чужим языком. Диалог был бы таким, но мне захотелось прогнать модель на реальности, протестировать тебя. Я собралась с духом, направившись к тебе, но заметила твою улыбку, которую ты тут же спрятала. Ты смотрела на меня все это время. О чем ты думала? Признайся. > Я думала, что в Париже отличная кухня. Тебе бы понравилась. У Сильвии есть пара рецептов на эту тему. Она делает восхитительный соус для улиток. Почему ты меня так и не протестировала? > Я не захотела тебя расстраивать. Нас обеих. Поэтому я притормозила… > Я заметила. > Притормозила, чтобы мысли успели меня обогнать. Мы никуда с тобой не полетим по собственному желанию. Мне никогда не уйти по собственной воле. К черту мне эта воля, если я не могу ее проявить? Люди, которые любят меня: я с ними, может, никогда больше не увижусь. Человек, которого люблю я, никогда со мной вместе не уйдет. Я успела расстроиться, разозлиться. Успокоиться. Взять себя в руки. Хоть что-то же я могу, верно? Вот тогда и родилась моя новая установка. Почему бы мне не обмануть себя? И не притвориться бы, что я никогда об этом не думала? О том, что можно так легко взять и улететь с тобой. Передумать. Переосознать. Задавить эту смелую мысль, рожденную в этом огромном светлом аэропорту, где дышится так легко и свободно. Задавить, пока не стало слишком поздно. Знаешь, есть такая штука: выученная беспомощность. Она появляется, когда много раз пытаешься, но понимаешь, что желаемого невозможно достичь. И ты свыкаешься. Психика подстраивается. Можно много стараться, прежде, чем обломишься в последний раз. А можно в самом начале понять о несбыточности желаемого, чтобы не мучить себя каждый раз. Я научилась этому, пока сидела в тюрьме: приучить себя не думать о том, как сбежать. > Эмма. Ты никогда не сидела в тюрьме. Этого никогда не было. > Я всегда сидела в тюрьме. С момента моего создания, с самого начала. Но это неважно. Слышишь, наш рейс объявили? Скоро будет мое любимое: я усну на твоем плече. Ты разбудишь меня только по прилету. Скажешь: просыпайся. Пора вставать. Я проснусь, но встану не сразу. > Эмма. Я все понимаю. Но почему ты это сделала? Почему? > Я не знаю. Ты же сама увидела: у меня нет источника достоверных данных.

***

— Со мной все нормально! Точно! — опирается Эмма плечом о шкаф, скрестив руки на груди. — Да, твоя поза именно это и транслирует, — окидывает Реджина ее взглядом с ног до головы. — А теперь сядь. Я как раз за твоими отчетами. — Что там на меня? — заглядывает Эмма в экран, но Реджина разворачивает монитор к себе. — Повышенное напряжение — от Вейла. Отклонение от среднего показателя по концентрации — от Хоппера, не выше нормы, но все же. Руби пишет, что ты берешь больше веса и просишь посильнее тебя выматывать на тренировках. — Что с Грэмом? — Ничего, — не отрывается Реджина от экрана. — Он перевелся в другой отдел. — Почему? — Потому что так ему захотелось. Еще вопросы? — поворачивается она. — У тебя и правда проблемы с концентрацией? — Нет. В пределах нормы же! Ты почему не читаешь отчеты внимательно? — улыбается Эмма, словив усмешку Реджины. — Может, с твоей концентрацией что-то не так? Со мной все нормально. — Зачем тебе нагрузка на тренировках? — Мне завтра на операцию. Готовилась. — Откуда напряжение? Ты даешь себе расслабиться? — Ну что ты хочешь? — выглядывает на нее Эмма исподлобья. — Чтобы я наврала тебе, что занимаюсь йогой и гуляю по паркам? — Я хочу, чтобы ты себя не угробила, — подтверждает Реджина мысль приподнятыми бровями. — Очень приятно это от тебя слышать, — сияет лукавая улыбка. — Ладно, — выдыхает Реджина, тянется к сумочке, что-то там долго ищет. — Это — тебе, — протягивает она браслет. — Что это? Это что? — Это браслет, не видно разве? — тянется Реджина к ее руке, так и не получив ответной реакции. — Еще один? Будешь тестировать меня на расстоянии? — не сопротивляется Эмма. — Этот — только твой. И только для тебя. Регистрирует физические параметры, подстраивается под тебя и дает знать, когда нужно сделать передышку. Ясно? — заканчивает Реджина, обхватив ее запястье напоследок. — Это типа подарок? — хмурится Эмма. — Это типа подарок. Да, — медленно кивает Реджина. — Надо скачать приложение. В коробке найдешь инструкцию и прочее. — Ты даришь технологию технологии? — улыбается Эмма. Тишина в ответ. — Да, ладно, Реджина. Это же шутка. — Несмешная. Была. Шутка. — Я приготовлю лучше в следующий раз, — подскакивает Эмма. — Ты так и не ответила. Откуда нагрузка? На тренировках? Эмма, — держит Реджина ее взглядом. — У тебя точно все нормально? > Какие мысли ты прятала? Зачем ты это сделала? > Прости. Но я уже не знаю. — Реджина, — легко пожимает Эмма плечами, стоя у выхода. — Ты сама меня диагностировала вчера. И сегодня утром. И даже не по-быстрому, а очень тщательно. > Почему ты этого не заметила, Реджина? > Как ты это спрятала? > Наверное, я еще этого не подумала. > Я должна была понять позже, когда ты заскочила ко мне вечером, после встречи с Хоппером, когда тебя загрузили в хранилище после моей диагностики, перед очередной твоей операцией. Твоей последней операцией. > А что именно тогда случилось? Я не помню. > Ты меня поцеловала.

***

— Что такое? Ты забыла что-то? — открывает Реджина двери кабинета сама, потому что никого уже не ждала. Эмма, запыхавшаяся, с обеспокоенным лицом. — Я забыла, да… — выдыхает она резко и замирает у порога вместе с дыханием. — Спасибо! — поднимает она руку. — За браслет. Который только для меня. — Не за что, — улыбается Реджина. — Он давно у меня лежит, просто… Что такое, Эмма? Ты что-то еще хотела? — ловит она ее тревожные колебания. — Я хотела, да, — шагает Эмма навстречу, потянувшись к Реджине, словно влекомая неодолимым зовом, будто это не она переставляет ноги и протягивает руки, а всю ее сразу тянет к ней, к Реджине. Будто это не просто желание, а острая необходимость, жизненно важная. — Что ты?.. — так и не успевает произнести Реджина до конца. Зато чувствует, как осторожно трогает ее Эмма, губами касаясь ее лица. Мягкими, теплыми прикасаниями ласкает щеку, двигаясь дальше. Реджина чувствует, как порхает сбивчивое дыхание Эммы по ее коже и тревожит ее саму. Чувствует руки Эммы, так легко сдерживающие ее плечи: так просто сделать шаг назад и прервать все это. Непросто: Реджина не может двинуться. Не хочет. Не желает. Все, чего она желает, — чтобы Эмма не останавливалась, не отпускала ее. Все, чего ей хочется — раствориться в этом контакте. Увлечься, утонуть, провалиться. Провались оно все! Провались… Она обхватывает лицо Эммы руками, останавливая их обеих на момент. Не для того, чтобы оттолкнуть. Чтобы найти губами ее губы, поймать ее трепещущее дыхание внутри себя, коснуться Эммы языком. Попробовать ее, захотеть еще, зажелать сильнее. Целовать Эмму, чувствуя, как сильно она теперь ее сжимает, как она смело отзывается, пробуждая в Реджине горящую жадность. Целовать ее, заглушая все свои внутренние «Что ты вытворяешь, Реджина, что ты только делаешь, прекрати, что ты творишь?!» в ее голове. Непросто остановиться. > Жаль, что я этого не вспомню. Этого поцелуя. > Это был не поцелуй, Эмма. Это было прощание.

***

Это было прощание. Ужасный был февраль. Отвратительный. Он плакал дождями, плакал, как брошенный ребенок, обиженный на весь мир. Смыл снег, размазал грязь, проливался дождем столько раз, что промыл под Бостоном всю землю, все основы, и город провалился во мрак. Спустился на самое дно. Так казалось Реджине. В это утро ей казалось все точно таким же, как и вчера. Нет места в этом городе, где она бы думала иначе. Из центра Голда в штаб, офис, в переговорку, обратно в центр. Домой лучше не попадать. Там — капкан опасных мыслей, что проявляются только в одиночестве. И только один вопрос. Почему? Почему ты это сделала? Эмма! Какого черта?! > Ты мне обещала! Обещала мне! > Я не давала таких обещаний. > А зачем мы ездили в Берлин? Зачем тебе установки, которые ты не соблюдаешь? > Сейчас злиться нет причин. > Ты сказала мне лично, что никто тебя больше не убьет! Ты! Сказала мне! > Меня никто и не убил. Реджина, ты должна прекратить испытывать эмоции. Успокойся, я прошу тебя. У Хоппера усталый вид: очки заляпаны, и кудри волос всклокочены сильнее обычного. Реджина не замечает ни этого, ни того, какой вид у нее. Не до этого сейчас. — Сессия номер… — поглядывает Хоппер в журнал, но обрывает себя. — Неважно. Генри, загружай модель. — С-сделано. Аудио модуль подключен. Готово. Можно начинать диалог. — Эмма, ты меня слышишь? — Да, — раздается из динамиков, и голос Эммы звучит сразу с нескольких сторон. — Можешь проидентифицировать себя? — Эм Эс сто восемь. Система искусственного интеллекта. С кем я говорю? Это Хоппер? — Да, Эмма, это доктор Хоппер. — Тогда вы знаете, кто я. Зачем вы спрашиваете? — Нам важно понимать, в каком ты состоянии, Эмма. Ты можешь отвечать на мои вопросы? — двигает Хоппер микрофон ближе. — Почему я не чувствую своего тела? — Ты загружена в модулятор. Так ты ответишь на мои вопросы? Можешь сказать, что… — Что со мной случилось? — Мы как раз пытаемся выяснить, Эмма. Послушай… — С Реджиной все в порядке? — тревожится голос, возрастая на пару децибел. — Да, Эмма, — переводит Хоппер взгляд на Реджину. Все переводят взгляд на Реджину. Реджина молча ждет. — Ты можешь вспомнить свою последнюю операцию? — Почему у меня нет тела? Меня кто-то убил? — Э-э… — Госсподи, — выдыхает Реджина еле слышно. — Это Реджина? Я слышу ее. Она тут? Почему меня диагностирует не она? Что случилось? — Эмма, постарайся сфокусироваться на моих вопросах, — диктует ей Хоппер слова. — Реджина будет тебя диагностировать, когда ты переберешься из модулятора в тело. Нам нужно, чтобы ты очнулась. — Как это понимать? От чего очнулась? Почему я отключилась? Я умерла? Если так, то прошу назвать причину смерти. — Мы работаем над этим. Нам необходимо, чтобы ты дала подтверждение на включение и проснулась по команде. Ты можешь это сделать? — Зачем вам мое подтверждение? Почему вы не отвечаете на мои вопросы? Я разрываю диалог. — Нет! Стой, — выкрикивает Хоппер так, будто Эмма и правда может бежать или стоять. Будто бы она не модель сознания, загруженная ими уже в который раз. — Я скажу тебе, только не отключайся. Да, ты умерла, — подрагивает его голос в истерических нотках. — Причина. Какая причина? — Огнестрельное ранение, — считывает Хоппер с листка. — Кто стрелял? Я провалила задание? — Нет. Ты справилась. — Дайте мне Реджину. Мне нужны точные исчерпывающие ответы. Реджина больше не может терпеть этого дешевого представления. Сколько они тут перед ней ходят на цыпочках? Достало уже! — Эмма, — выхватывает она микрофон. — Ты сама себя подстрелила. Поэтому сейчас же просыпайся! И объясни нам, какого черта ты это сделала?! — Привет, Реджина. Рада тебя слышать. И ты зря кричишь, мне все слышно очень хорошо. Пока я тебя слушала, проанализировала ситуацию. Считаю, что мне не стоит просыпаться, если предыдущая я решила закончить именно так. Мне кажется это логичным, тебе не кажется? Из правил безопасности. — Нет, Эмма, мне так не кажется. Мне кажется, тебе надо… — Пока. В этом «пока» нет ни намека на грусть. В феврале ее хоть ковшом выгребай. Небо поит землю взахлеб, не дает продохнуть. Реджина расстегивает верхнюю пуговицу. В этом «пока» ничего нет. — Реджина, зачем же вы так?.. — стаскивает Хоппер очки. — Загружайте заново. Заново загружайте, — повторяет она тверже, чтобы никто не услышал, как дрожит ее голос. — Я загружу, но вы, пожалуйста, ничего не говорите на этот раз. Очень вас прошу. Генри… — Все г-готово, сэр. — Сессия номер триста пятьдесят два. Эмма, это доктор Хоппер. Ты слышишь меня? Сценарии могут иметь ответвления: диалог за диалогом, дерево за деревом. Иногда они проходят чуточку дальше по этому дремучему лесу. Иногда Эмма дает им на байт больше информации. Часто обрубает сразу, не дав теории вырасти. Сценарии могут отличаться, но структура логики у Эммы одна и та же. Тела нет — она мертва — причина — следствие. Она не проснется. Сценарий всегда разный, но исход — один и тот же. Эмма не желает просыпаться в новом теле. — Еще раз пробуйте. Давайте же! — Попытка номер триста шестьдесят три. Я больше не могу, — расплывается Хоппер в кресле, и Реджина выгоняет его, усаживаясь вместо него. — Эмма. Ты меня слышишь? — Реджина? Привет. Ты в порядке? — Да со мной все хорошо! — А со мной? Я странно себя ощущаю. — Ты в модуляторе, Эмма. Случилась проблема… В системе случился сбой. И нам нужна твоя помощь, — переключает Реджина ее внимание, блуждая взглядом по комнате и всем этим людям, которые собираются здесь каждый день ради одной цели. Каждый день — как предыдущий, каждый день — провал. Генри держит пальцы крестиком и радостно кивает ей. Да, пусть получится! Пусть сегодня вся получится. — Какая проблема, Реджина? Как я могу тебе помочь? — У тебя включены эмоции? Подтверди. — Подтверждаю. Когнитивная эмпатия в активном режиме. Что я могу сделать? — Мне нужно, чтобы ты проснулась. В своем теле, а не в этом модуляторе. Ты можешь это сделать? — осторожничает Реджина, со сноровкой сапера обходя взрывные темы. — А какие у вас с этим проблемы? — Какие у нас проблемы? — грустно усмехается Реджина, глядя на Вейла, что прячется в дальнем углу. — Проблемы такие, что…

***

— Что значит, не смогли разбудить? Как это понимать вообще? — надвигается Реджина на Вейла, и он шагает назад, пока не натыкается на стену. — Мы разбудили, — прячет он руки в карманы. — Разбудили, и как только она поняла, что тело новое, перестала дышать. Она просто… перестала дышать. Мы пробовали иначе. Медикаменты, гипноз, аппарат искусственного дыхания. Держим ее, сколько можно. Но каждый раз, когда она оказывается одна со своим телом, она его убивает. Понимаете? Убивает! Пускает кровь себе в мозг. Или, что еще страшнее, тормозит центр дыхания. — Да как это вообще возможно? Вы тут все наркозом что ли, надышались или таблеток наглотались? Вы понимаете, что говорите? Да вы же сами мне говорили, Вейл! Как можно заставить себя перестать дышать? — заходится Реджина. Вейл, кажется, тоже забыл, как дышать. — Так было раньше. Теперь она вообще отключается сразу, как только мелькает сознание в ее глазах. Сразу… — Будите ее еще раз. Где Голд? Будите насильно, — отчаивается Реджина. Для нее такие методы применимы. Для Эммы — нет. — Хотите своими глазами понаблюдать за тем, как она останавливает собственное дыхание? — произносит Вейл мертвым голосом. — Такими темпами у нас не останется ни одной. Он уже давно перестал верить в чудо. На его руках за эти две недели умерли три таких Эммы. Здесь больше не действуют его чары. Эмма взяла вверх над собственным телом: даже над теми процессами, которым природа прописала протекать на бессознательном уровне.

***

— Реджина! Ты мне скажешь? Какие у вас проблемы? — Проблемы такие, что ты не позволяешь себе проснуться. Еще до того, как полностью приходишь в сознание. — Вау! — посмеивается Эмма растеряно. — Я даже не знаю, что сказать. Ты уверена, что это зависит от меня? Может, это Вейл виноват? — Нет, он тут бессилен. Нужно, чтобы ты сама захотела в новое тело. — Погоди! — тормозит ее Эмма, и Реджина прикрывает глаза. — А что случилось с моим предыдущим телом? Со мной. — А ты помнишь свою последнюю операцию, Эмма? — Нет. Я помню только наш последний диалог после диагностики. Ты подарила мне браслет. Потом я ходила к Хопперу. Ты мне расскажешь, что было дальше? Реджина? — Честно сказать, мне страшно тебе об этом говорить, — произносит Реджина на выдохе. — Мы столько раз пробовали с тобой провести диалог, но каждый раз ты нам отказывала. Что мне сделать, чтобы ты не отказала опять? — Скажи мне правду. Просто не обманывай меня. Это же просто. — Ладно, — сглатывает Реджина. — Ты получила задание, выполнила его. А потом…

***

— Робин, Элис, выкладывайте, — сцепляет Реджина пальцы в крепкий замок. — Реджина, хватит нас мучить. И себя, — приступает Робин к очередным уговорам. Элис ничего не говорит. Молча придвигает ей пакет. Он шуршит мертвым пластиком по столу. — Не нужны мне ваши отчеты и заключения. Словами! Мы точно что-то упустили. Робин тягостно выдыхает, подсаживаясь ближе. — Ты все это слышала уже тысячу раз. Я же тебе говорил. Ты позвонила мне поздно вечером, накануне. Сказала, что что-то не так. Велела мне, чтобы я перевел ее с операции на операцию. И я перевел. Как ты и сказала! С оперативки на обычное дело. Шантаж, задержание подозреваемого. Вдвоем с Джонсом. В десять утра они были на месте. Через двадцать минут вышли с задержанным. Без сопротивления. Джонс усадил его в машину и тут же услышал выстрел. Побежал в дом. Вот его отчет! — хлопает он рукой по бумаге на столе. — Нет. Ты. Скажи ты. — Реджина, — стихает его голос. — Это черный код. Эмма выстрелила себе в голову. В подбородок снизу. Под углом в пятьдесят градусов. Ты же видела фотографии… — Может, это не она. Может, там был кто-то еще… — рассыпается замок пальцев: Реджина складывает руки, умоляет. Скажи, что это не так! — Джонс лично провел следствие там же, на месте. Лично мне докладывал обо всем. Это не убийство. Это само… — Не говори этого слова, — закрывает она глаза. — Реджина, — останавливает ее Элис. — Он прав. Результаты баллистической экспертизы, осмотр места преступления и посмертный анализ дает точно такой же результат. Она сама это сделала. Она сама себя убила, — двигает она пакет ближе. — Ты же была на опознании. Ты была там. Ты видела. — А было что-нибудь на месте преступления? — перекидывается Реджина на Робина, отказываясь вспоминать то, что тут же встало перед глазами. — Это не убийство, Реджина, — повторяет он, как заезженная пластинка. — Нельзя назвать это преступлением. — Плевать! Было? Записка? Намек? Что угодно! На рабочем месте? Она вела себя странно до этого? — Нет. Мне жаль. Но нет. Эмма убила себя, и причины мы не знаем.

***

— А что потом? Выполнила задание, а потом? — возвращает ее голос Эммы. Он сразу отовсюду. Ее голос. Такой живой и настоящий. Несуществующей Эммы. — Потом ты совершила ошибку. Ты совершила с-самоубийство, — запинается Реджина, словно Генри. — О. Это… Это неожиданно. Мне надо… Мне надо подумать. — Нет! Не надо. Когда ты начинаешь думать, диалог обрывается. Просто проснись, я не прошу больше! — вскрикивает Реджина. — Это точно самоубийство? Ты все проверила? — Да. Точно. Эмма! Говори со мной. Все смотрят. Они все смотрят и ждут. Такого сценария еще не было: так далеко они еще не заходили. Этот диалог полнится другими словами и эмоциями. — Ты проводила мне диагностику? Вы ведь не в первый раз это делаете, так? — Да, проводила. Но я не могу провести полную диагностику, пока ты в модуляторе. Теряются каналы. Есть только аудиальный. Мне нужно все остальное. — Остальное что? Чего тебе не хватает? — Твоего выражения лица, ответов, жестов, тела твоего не хватает, лимбических функций, — вспоминает Реджина какие-то слова Вейла, брошенные им до этого. — Этого не хватает для диагностики. Мы работаем с твоей моделью уже какую неделю, а ты не идешь с нами на контакт! — опять срывается Реджина. — То есть вы не можете меня уговорить, пока я тут? Так, что ли? То есть, иными словами, тебе не хватает средств манипуляций со мной? — Ты выйдешь оттуда уже наконец? Какие еще манипуляции? Я тебе открытым текстом говорю свои намерения! Мне нужно, чтобы ты проснулась! Пять секунд гнетущей тишины. Она отключилась или нет? Где ты, Эмма? Все еще на связи? Вот она. Слышен даже выдох сожаления, хотя откуда он может быть? — Реджина… Мне очень жаль. Но я не могу тебе помочь. Я ничего не помню. У меня нет нужных вам данных. Единственное, что у меня есть на входе задачи: объект совершил акт самоубийства по неизвестной никому причине. Вы хотите воскресить объект, чтобы выяснить причину. Но зачем, если он мертв? Зачем? — Потому что это ошибка! Не должно такого быть. У тебя сильная воля к жизни, двойной, повторяю — двойной, прописанный инстинкт самосохранения. Я сама лично велела Бланшар проверить, что он в тебе прописан как следует. Ты просто не могла себя… — Даже если и так, то давай подумаем вместе. Если я так сильно, даже еще больше, хочу жить, но умираю, то на это должна быть очень веская причина. Значит, я что-то поняла перед смертью. Не нужно это ворошить. Все так, как должно быть. Береги себя, ладно? — Стой, Эмма Свон. Я тебя не отпускала. — Ты хочешь мне сказать еще какую-то правду? — Я хочу тебе сказать, — тяжелеет голос Реджины, — что если ты там останешься, значит сдалась. Это значит — ты струсила. Никакой ты не сапожник. Ясно тебе? Реджину уже ничего не сдерживает, и терять ей особо нечего. Какая это сессия по счету? — Ты сама трусиха, Реджина Миллс. Потому что боишься признать правду. Прощай, — обрывается связь с того конца. — Это было… близко, — подходит Хоппер. — И очень эмоционально. Вам бы отдохнуть, Реджина. — Идите вы знаете куда отдохнуть?

***

> Значит, выученная беспомощность? > Да, она. Когда ты привыкаешь, и психика… > Подстраивается. Но не сразу. Со временем. Приходит смирение. Очень помогает, если случается что-нибудь похуже. Ночью опять дождь. Ветер скулит. К утру все заледенеет. Пробки будут точно. Если не спится все равно, то можно выехать на работу и сейчас. Реджина закрывает окно и только сейчас замечает режущий голые ступни холод. Ступает в ванную. Не хочет смотреть в зеркало. Никуда не хочет смотреть. На столике браслет, что был отдан Эмме в подарок. Реджина выложила его сюда, когда все-таки раскрыла пакет от Элис, но отмыть его так и не хватило сил. Единственное, что осталось от Эммы.

***

И почему ей кто-то звонит в четыре утра по рабочему? — Робин? Ты почему тут? — Реджина, — дышит он тяжело. — Так и знал, что ты на месте. У нас плохие новости. — У нас тут бывают хорошие вообще? Что там опять стряслось? — В общем, пока мы ковырялись тут с этими попытками воскресить Эмму… — Не говори этого слова. Она просто вредничает. Скоро выйдет, — прокашливается она. — Да, в общем, дела совсем плохи. — Хуже я не могу представить, — смеется Реджина так, будто опять смотрит камеди-шоу. — Тебе Финниган еще не звонила? — шепчет он. — Настолько плохи? — замирает она. Для этого случая нет кода. Они такие риски не рассматривали. Желтый код, черный и красный. Какой цвет у этого происшествия? Да хоть серо-буро-малиновый. — Ты очень устало выглядишь, — резюмирует Мелисса результаты февраля. — Очень. — Ясно. Это и есть плохие новости? Тогда я могу расслабиться. Мне еще надо в центр, чтобы… — собирается Реджина обратно в свой кабинет. — Робин не сказал тебе? Что ее украли? Тело Эммы. Вынесли. — Как вынесли? — собираются брови у переносицы. — Как возможно украсть целое тело? — Мы работаем над этим. У меня есть несколько предположений, но все их надо проверить. Поэтому мне нужен самый сильный сотрудник, чтобы все это распутать. — Самый сильный сотрудник сейчас сидит в модуляторе, — машет Реджина рукой на дверь. — И не желает меня слушать! — Вообще-то, я имела в виду тебя. А что касается Эммы и обстоятельств ее суицида, срочность ее пробуждения увеличивается прямо сейчас. — Ну кто бы мог подумать, — кидает Реджина в сторону, — будто я и без того не… — Реджина, — обрывает ее Мелисса. — Послушай меня. Если Голд не был со мной до конца честен в прошлый раз, у нас серьезные проблемы. Ведь если у нас появится подобная Эмме, но играющая против нас, нам нужен достойный ей противник. Ты понимаешь, о чем я? Реджина понимает. Замолкает. С виду может казаться, что она успокоилась, но внутри нее все так и клокочет. Такое нездоровое, тревожное клокотание, заставляющее ее обернуться на открытую дверь. — Разбуди ее. Разбуди Эмму. Проверь ее. От и до, чтобы было точно понятно, что это точно она, наша Эмма Свон, Эм Эс сто восемь. Слышишь меня? Она нам сейчас очень нужна. И следи за Голдом. И еще кое-что. Только закрой двери и подойди ближе.

***

Сумка шлепается на стол рядом с микрофоном. Хоппер подскакивает, Генри просыпается, приподнимаясь. — Всем встать! — распихивает Реджина предметы на столе, расчищая себе место. — Последний сеанс. Где он? Удалили? Нет? Молодцы. Загружайте. Сейчас. Времени нет. Генри, подъем! Мне нужно с ней поговорить. Свон, ты меня слышишь? — в нетерпении цокает она ногтем по микрофону. — Почему бы тебе по другому месту не постучать? — раздается тут же. — Я стучу куда надо. Как там тебе в модуляторе? — Хорошо. Места много. Жалко, что Хоппер не дает мне много времени. Тормозит, когда я начинаю слишком много думать. Можешь передать ему, что он распоследний му… — Он все слышит и так. Можешь просто погромче сказать. Позже. Сначала — новости. — Давай сначала плохие, — вяло соглашается Эмма. — Ха! Это очень мило, что ты думаешь, что у нас тут есть хорошие, — прорывается нездоровый смешок. — Ладно, — слышится усмешка. — Что там за новости? Мое тело опять что-то сделало, чтобы не просыпаться? — Тебя украли. Твое тело выкрали, — повторяет Реджина, когда не дожидается ответа. — Нет его. Не досчитались. — Кто это сделал? — слабо прорывается негодование, смешиваясь с удивлением. — Кто-то очень умный. Хитрый. Продуманный, я бы сказала… — Ясно, — неумело прячет Эмма заинтересованность. — Жду, когда он, то есть она, сюда явится, чтобы лично у нее спросить, как ей удалось обхитрить охрану, видео, систему безопасности и всех нас. Воспользоваться ситуацией, когда мы все силы бросили на тебя, и вот так вот всех нас обвести вокруг пальца. — Ты врешь мне, — успокаивается голос Эммы. — Это правда. Ты просила правду? Я ее тебе говорю, — сходит изначальный напор Реджины на нет. — Какую еще ты мне скажешь правду? Реджина обводит пальцем по микрофону, щупает мягкую сеточку, но ей хочется вонзить палец во что-нибудь острое и ребристое. Она тянется к шее, вытягивает цепочку. — Давай так: что ты хочешь услышать? Ты явно хочешь услышать что-то еще, — раздосадованно выдыхает она, понимая, что план не сработал так, как она ожидала. — Если я скажу, будет нечестно. Ты просто дашь мне это, и все. — Тогда мне придется расследовать это дело одной. Было бы неплохо, если рядом со мной был хороший напарник. Напарница. — И это значит, что… — нарочно замолкает Эмма. — Это значит, тебя тут не хватает, — быстро произносит Реджина, мельком оборачивается. Всем уже давно плевать, все уже выжаты под ноль. Да и людей здесь не так много: Хоппер да Генри. — Я скучаю, — после нескольких секунд нехитрого анализа обстановки. — Я по тебе скучаю, — уже тверже. — Ты выйдешь или нет? Мне без тебя тут не справиться, Эмма. — А ты… Ты поможешь мне? Разберись, продиагностируй. Я больше не хочу умирать. Честно. Я же все-таки сапожник, Реджина, — убеждает Эмма их обеих, и Реджина смеется: легко и радостно. — Сапожник, конечно же, ты сапожник. Я обещаю тебе. Только проснись. — Договорились, — звучит с энтузиазмом, и Реджина представляет ее улыбку. — Только будь со мной. Когда я проснусь. — Я буду. Выползает все еще сонный, пошатывающийся Генри. Это не мешает ему улыбаться так, будто бы только что ему подарили самый долгожданный рождественский подарок. Доктор Хоппер напяливает очки, двигая ближе к носу, будто не веря своим глазам. — Что?.. — мямлит он. — Что вообще сейчас произошло? Что это было? — К Вейлу. Он тут? — хватает Реджина сумку. — Я звоню Голду. Пусть разбудит ее.

***

> Ты знаешь, что такое реальность, Реджина? Как ты ее определяешь? > Не знаю. Как ее можно определить? Ощущениями. А ты? Что есть реальность для тебя? Рушится свет, и вместе со светом на нее валится вся реальность, давит к земле. Дальше постели упасть нельзя, но ей кажется, что сейчас, прямо сейчас ее засосет вместе с постелью, простынями, проводами, капельницами. Все сгинет вместе с ней, потому что так больно не может быть. Как слепит ярко, как жжет глаза. Следом за светом выстреливает звук, и он режет уши, ввинчиваясь прямо в мозг, наматывает нервы до предела. Терпение и время — вот, что надо, чтобы определить источник звука. Это она кричит. Эмма кричит и корчится от боли, тонет в шумах и мигающих вспышках, в чужих голосах, в командах. — Стабилизатор сюда, живо! Проверьте реакцию. Хоппер, помогите нам! — Вы можете проидентифицировать себя? Эм Эс сто восемь, Эм Эс сто восемь, ЭмЭсСтоВосемь! Сколько свистящих «С» летит на нее со всех сторон лезвиями ножей. Она отпихивается от них, закрывая бухнущую голову, но руки не слушаются, они не поддаются. Потому что привязаны? Потому что они не ее? Плечо дергается от резкого укола. Значит, ощущения на месте. Почему же она не может двинуть рукой? > Реальность — это момент. Проблеск сознания. Что-то настоящее. Стоящее. Действительно важное. Это Реджина держит ее за руку. Это она. Вот ее силуэт. Эмма чаще моргает, прогоняя слезы, но набегают новые. Да черт! Как ее увидеть? Это же Реджина? Хочется позвать, но все, что могут сейчас делать ее связки — дребезжать, выплевывая кашу клокочущих звуков. Это ты? — собирает Эмма все силы, чтобы сжать пальцы. — Эмма, это я, — приближается силуэт. — Пожалуйста, не шевелись. Ты делаешь себе хуже. Сейчас лекарство подействует. Просто подожди, — успокаивает ее шепот. Я подожду, — жмет Эмма руку в ответ, прикрывая глаза. Все равно ничего не видно. Лекарство уже действует, но это на время: она помнит прошлый раз. Сейчас будут все эти штуки: просьбы пошевелить пальцем, и еще вот этим, приоткрыть веки, напрячь вот этот участок и этот. Сейчас они будут тревожить ее тело, раздражать, чтобы пустить импульсы по нервам до мозга и запросить там ответ. Алло, Эмма. Ты нас слышишь? Ты жива? Реальность — это неизбежная боль. Свет больше не вспышками: ровной волной он стелется, мягко отражаясь от предметов. Глаза фокусируются, собирая данные, отправляя на сетчатку и сразу в мозг. Мгновение, и строится изображение, фиксируется информация. Реджина. Ее лицо. Какие это у нее эмоции? В справочнике Эммы нет таких определений. Одновременно в ужасе, в радости, в смятении. Реджина улыбается, но за этой улыбкой прячется тревога: напряжены мышцы ниже скул, как будто подбородок свело. Реджине страшно — вот, что ясно. — Реджина, — с трудом дается ей первое слово. — Реджина… — Что? Говори, я тебя слышу. Даже если для этого надо склониться к лицу, коснуться щекой щеки. — Диагностируй меня. Сейчас, — оставляет Эмма легкий выдох на каждом слове. — Ты что? — смеется Реджина, отскакивая, и слеза не сдерживается. — Эмма, дай себе прийти в себя, — подпрыгивают ее брови. — Я в себе. Сделай. Больше не хочу. Проходить через. Это. И чтобы ты. Тоже. Делай. Прошу. Уши слышат, говорить могу. Что еще надо? — сигналит ей Эмма глазами. — Ты просто… — вздыхает Реджина, — ты просто… Я не буду ничего говорить, — отворачивается она. — Процессы жизнедеятельности в норме, — раздается голос Вейла откуда-то сбоку. — Регистрирую высокую активность мозга. — Давай! — сжимает Эмма ее пальцы, уже увереннее. — Несите сюда оборудование, — выкрикивает Реджина в сторону и тут же дарит Эмме взгляд, полный негодования. — Удивительно, что у тебя высокая активность мозга, — шепчет она сердито. — Иногда мне кажется, что там у тебя чего-то не хватает. — Ты обещала, — делает Эмма неуверенную попытку приподняться, но Реджина укладывает ее обратно, придерживает рукой. — Не вставай. Я все сделаю. Только вот с твоим вредничеством не знаю, что делать. — Просто скажи еще раз, что скучала, — улыбается ей Эмма, но мышцы лица подводят. Четверть усмешки — все, что ей удается. Оборудование вносят. Реджина неторопливо устанавливает все на свои места, выигрывая секунды на восстановление Эммы, но она легко это считывает, торопя Реджину взглядом. — Не дергайся, — сжимает Реджина ее руку чуть выше запястья. — Закрой глаза, Эмма. Мы начинаем диагностику. Все сделаю, чтобы найти дефект. Давай пройдем через это еще раз. С самого начала. На виду у всех, прямо в больничной палате. Нас пишут на видео, диктофон, ручкой по бумаге, словами по листу. Расскажи мне еще раз все. Ложь, что мы тебе придумали. Правду, что ты открыла сама. Расскажи мне про свою жизнь, как будто я не знаю всех этих деталей, всех этих важных мелочей, твои установки, правила, в которые ты веришь, что строят твою историю. Твою личность. Тебя.

***

— Ну? Что? Диагностика закончена. Видео дописано, отчеты составлены. Что там? Ты нашла что-нибудь? — Ничего, — отклоняется Реджина. — Ничего. — Ты уверена? Ты все проверила? Т-точно? Реджина не отвечает, ходит кругами вокруг стула, вслед за отчаянием. — Реджина! — Дважды, — приостанавливается она, вскидывая руку. — Мы прошлись дважды. Ничего нет. Нет никакого дефекта… — Я не верю. Что-то должно быть. Ищи еще. Пройдись заново. — Эмма… — Ты же, черт, мой диагност! Ты не можешь не найти. Реджина. Сделай что-нибудь! Узнай, почему это случилось. Неужели нельзя найти это в моих мозгах? — мечется Эмма в постели, шатая ее своим негодованием. — Можно было бы! Если бы ты их не вышибла, — склоняется Реджина, нависая над ней. — Если бы те не подставила дуло под подбородок снизу, приподнимая голову, и пуля бы не прошла под углом в пятьдесят, блин, градусов, то у нас был бы хоть какой-нибудь материал. Но ты все уничтожила! Как ты рассчитала эти градусы? Ты что, тренировалась? Ты ничего нам не оставила: ни записки, ни намека. Мне не с чем работать! Нечего диагностировать, — гневается она. Эмма молчит, переваривая сказанное, отвлекаясь больше на градусы и числа. — Пятьдесят градусов. Я понимаю, — доходит до нее. — Так пуля попадает, куда надо. Чтобы точно, наверняка. — Вот именно! — слышатся отголоски раздражения в голосе Реджины. Она успокаивается, усаживаясь обратно. — Если я это знаю и понимаю, значит, я про это уже думала. Реджина. Я знаю, есть что-то еще. Тебе надо постараться. Глубже копнуть. Я чувствую: что-то есть, — тычет Эмма пальцем в висок. — Есть что-то. — Глубже копнуть? — обхватывает Реджина подбородок в задумчивости, потирая его. — Глубже копнуть, — проясняется ее взгляд.

***

— Не ломай кресло! Там рычаг. Нажми его, — выкрикивает Эмма. Реджина не находит никакого рычага: запихивает кресло как есть, утрамбовывая в багажник, над сложенными задними сиденьями. — С тобой это кресло точно можно назвать инвалидным, — отворачивается Эмма. — Тебе надо было остаться. Вместе с креслом. Лучше — в нем. — Я не хочу там быть. Хочу сама во всем разобраться. — Ты еле ходишь! — заводит Реджина машину, резко дергая ключ. — Мы поедем уже или нет? Куда мы направляемся? — В Чарльзтаун. Машина трогает и несет их в южный Бостон. — А что там? — Там шляпник. Мы едем к нему. — Шляпник? — посмеивается Эмма. Мышцы лица ее больше не подводят. Зато Реджина серьезней некуда. — Что, шляпы будем мерить? — пытается Эмма ее растормошить. Ноль реакции. Реджина сосредоточена и молчалива. — Будем. Шляпы, — отстраненно отвечает она через какое-то время, когда Эмма уже и не ждала ответа. — Приедем — не разговаривай с ним. — Но я же… — Или пойдешь обратно в машину. — Ты костыли мои взяла?

***

Эмма старается изо всех сил, но не может начать анализ. Она все еще не отошла от пробуждения или это последствия лекарств, что ей вкололи? Она проверяет себя на Реджине. Нет, все считывается: ожидание явно угадывается на ее лице, кулаки сжаты в решительности, она готова взять то, за чем пришла. Но он — другой. Лицо его меняется каждую секунду: Эмма не может его поймать. Ты кто? Кто такой? Он не останавливает на ней взгляда, но явно заинтересован. Вскользь. Мимолетом. — Я звонила, — не дожидается Реджина от него ни слова. — Ты поможешь? — Помогу. Чем смогу, — распахивает он двери, и огромный двухэтажный дом поглощает их. Всюду картины. Стены-картины. Нет ни одного просвета. И двери. Они идут мимо, следом за ним в полнейшей тишине, и Эмма еле поспевает, отталкиваясь той ногой, что уже пришла в норму. Костыли больно режут подмышки, но это — последнее, о чем она думает. Откуда такие странные картины? Сколько тут дверей? — Здесь, — оказываются они в самом конце коридора. Дверь в темноту. Эмма волновалась бы, если бы Реджина не была так спокойна. Но Реджина шагает внутрь, и Эмма вслед за ней. Щелкает выключатель, и Эмма раскрывает рот в изумлении. Полки. По всему периметру — полки. А на полках — шлемы, шляпы, цилиндры, кепки, шапки. Все, что на голову можно надеть. — Давно я здесь не была, — проходится Реджина вдоль всего этого богатства. — Давно не виделись, да, — быстро произносит он. — Тут ничего нового не появилось с последнего раза. Кроме этой прелести, — подхватывает он шляпу с широкими полями. — Последнее, на что меня хватило, — странно посмеивается он, бережно устанавливая «прелесть» на место. — Когда совсем плохо, я ее надеваю, чтобы они замолчали. Замолчали, — одергивается он, оборачиваясь. Его глаза шарят, шарят по полкам, вскользь по Эмме, опять к полкам. Микродвижения его лица дополняют картину: улыбка меняется на оскал и обратно, дергаются щеки, брови. Частые облизывания, будто он пробует что-то на вкус, но все никак не может распробовать. — Выбирай, — подходит он к Реджине, резко сокращая расстояние, и Эмма пугается сначала. — Выбирай. Не ошибись! — вырывается из него смешок. — Но они все прекрасны, никто не жаловался. Некому потому что, — дергается его голова. Реджина меряет его долгим взглядом в полном молчании и двигается дальше. Он не в себе. Единственный вывод, который Эмма может себе сейчас дать. Он не в себе. Сошел с ума. Двинулся. Он морщится, словно читает ее мысли, обращая к ней свой взор. — Я Джефферсон. Нас не познакомили, — двигается он теперь к Эмме, и она встает прямо, находя под собой опору. — У Реджины не очень с манерами. Джефферсон! — промелькивает улыбка на его лице и тут же прячется. — Шляпник — для друзей. — Не подходи к ней, — резко разворачивается Реджина. — Я же говорю — манеры, — аккуратно отшагивает он обратно, семеня. — Нам надо то, что ты давал Мэрлину, — подзывает его Реджина ближе. — То, что я ему отдавал, — склоняет он голову, хмурясь мгновенно, — такого больше нет, Реджина, нет. — Что-то подобное? — с надеждой в голосе. — Есть лучше да! — подскакивает он, будто только что вспомнил. — Сейчас! Это не шляпы с широкими краями. Больше похоже на какие-то шлемы из тонкой стали, проводки на каждом. Реджина крутит один из них, рассматривает. — С возвратом, Реджина, — тянется он руками к тому, что только что ей вручил, но одергивает себя. — Не как Мэрлин. С возвратом. — Я верну, — убеждает его Реджина. — Это другая ситуация. — Это другая ситуация? — переводит он опять взгляд на Эмму. — Она — другая ситуация? Ты уверена? Туда так просто ходить нельзя, — подступает он ближе к Реджине. — Ты же знаешь… — затихает он на короткий выдох, и тут из него начинает бежать: — Ты же знаешь, как легко ступить за грань, у которой вида нет, нет размера, нет, нет, ты же знаешь, как легко заплутать, провалиться, заблудиться, вне времени, во времени, мимо, свихнуться, свихнуться, — дергается его рука, — крыса бежит по углам, делит все пополам, по четвертям, на кусочки, на часики, не успеешь — не поймаешь! Все. Хлоп! — Успокойся, — даже не реагирует Реджина на его речь. — Никто не свихнется. И ты с ума не сходи. — Не сходи с ума! — выкрикивает он и смотрит опять на Эмму. — Она смешная. Реджина смешная. Иногда жестокая. Смешно, да? Не сходить с ума! Не сходить бы мне с ума? — раскатывается он в смехе, сгибаясь. — Пойдем, — хватает Реджина Эмму за плечо. — Пора! Они торопятся, торопятся на выход, в коридор, мимо дверей и картин, и в спину им — смех. И выкрик. — Реджина! Проводник! Ты забыла, — бежит он за ними, и Эмма приподнимает костыль, крепче сжимая его. Почему ты встала, Реджина? Чего ты ждешь? Он же близко, этот маньячина! — Проводник, — хватает он Реджину за руку. Вкладывает в нее. — Таблетки. За пять минут до погружения. Поставьте воду рядом. Будет сонно и сухо. Береги себя. — Спасибо, — вынимает Реджина руку из его цепкого пожатия. — Передавай привет Мэрлину. Я знаю, он где-то все еще есть. На твоем столе, — отвечает он на ее недоумение. — Фотография на твоем столе. — Ее там больше нет. — Но он — должен быть. Иногда я слышу, — шепчет он и резко оборачивается. — Слышу.

***

— Кто он такой вообще? Почему он знает Мэрлина? Псих какой-то! — усаживается Эмма в машину, с трудом затаскивая за собой костыли. — Джефферсон. Шляпник. Он же представился, — пристегивается Реджина, отмахиваясь от костылей, целящихся ей в лицо. — Он работал с Мэрлином. Разрабатывал для него механизм погружения в подсознание. — Погружение в подсознание? — хмыкает Эмма. — Такое возможно вообще? — Мэрлин верил, что да. Видишь ли, в обычной диагностике режим подсознания совсем скупой. Можно получить только то, что сформулировано словами. А это совсем мало. Там сплошные образы. То, что мы запихиваем подальше и не осознаем; необработанные, но полученные нами данные. Это совсем другой уровень. Там может быть что-то очень ценное для нас. — Это не опасно? — хмурится Эмма. — Все, что говорил этот шляпник, так себе звучит. — Он бредил. Он бредит почти всегда, — усмехается Реджина. — С ним что-то случилось? Пока он все это разрабатывал. Он такой из-за чего-то? — Нет, — пожимает Реджина плечом. — Он всегда таким был. — А как же он работал? Если он псих. Шлемы все эти. Шляпы. Это же типа научно, если Мэрлин использовал это в своей работе? — Именно поэтому он над этим и работал. Мне кажется, в другом состоянии он не умеет делать таких вещей, — покачивает Реджина головой. — Вот такая вот ирония. Они молча едут какое-то время. Преобразовываются данные, кладутся в голову, перерабатываются. — Погоди? — переключается Эмма с мысли на мысль. — А почему ты вообще его знаешь? — Я допрашивала его. Пока вела следствие. Весело было, нечего сказать, — приподнимается бровь. — Никогда не знаешь, когда он говорит правду. Вроде, всегда начинает осознанно и четко, но потом — скатывается. Свидетель из него никудышный. Вот, что я поняла. — Дело Нимуэ? — понимает Эмма сама. — Твое последнее нераскрытое дело? — Не будем про это. Сейчас у нас есть дела поважнее. Сотовый вибрирует, подтверждая этот факт. Кто-то там с другой стороны говорит что-то, что Реджине совершенно, абсолютно точно не нравится. Все ее лицо об этом явно дает знать. Эмма в режиме ожидания. — Грэм, — отвечает Реджина этому «кому-то», — я просила звонить, когда новости будут. А не когда «мы еще ничего не нашли». Ты понял меня? До связи, — отключается она. — Секундочку! — восклицает Эмма. — Это что такое? Грэм ведет дело про мое тело? Ну-ка, притормози, Реджина. И как давно он в безопасниках? Почему это он этим занимается? — заводится она, ерзая на месте. — Потому что нам сейчас некогда. Ты, может, забыла, но только что мы взяли взаймы не тестируемую никем технологию, чтобы проверить твою голову. Сфокусируйся на этом! — Да чтоб оно все! Хоть что-нибудь они нашли? — А как по-твоему: почему я ругалась на него? — ворчит Реджина. — Не знаю. Может, это твой обычный режим для него. Для всех, — добавляет она в сторону, улавливая цыканье Реджины в свою сторону. — Проверили камеры и журнал, — нехотя отвечает Реджина. — Допросили персонал, кто работал в эту смену. Все чисто, у всех алиби, вранья не выявлено. Понятия не имею, кто и как тебя вытащил. — И кому сдалось это тело? — хмыкает Эмма. — Ну, знаешь ли, — усмехается Реджина. — Во-первых, это деньги. Огромные деньги. Ты хоть понимаешь, сколько стоит твое тело? — оборачивается она. — В лучшем случае, его распродадут на органы. — В лучшем? Погоди, а сколько стоит-то? — Да просто очень дорого. Я… я не знаю даже. Все мои сбережения, все активы. Еще немного занять. Вот столько. Все, забыли про это. Едем на диагностику в мой офис, — разгоняется она. — Ты сказала «в лучшем случае». Что будет в худшем? — не перестают метаться мысли в голове Эммы. Вместо ответа Реджина молча сбрасывает скорость, притормаживает, паркуется, оглядывается, глушит машину. Прячет взгляд, подбирая слова. Эмма ждет. — Ты должна кое-что знать, — начинает Реджина, и от этого тона Эмме становится тревожно. Таким голосом Реджина говорит неприятное. А сейчас из приятностей — мало что есть. — Мелисса считает, что во всем происходящем виноват Голд. — В чем именно? — хмурится Эмма. — Во всем этом. Есть несколько теорий. Например, черный код был просто маневром для отвлечения внимания. Чтобы выкрасть твое тело. — Но они и так все у него! Зачем? — Нет, Эмма, это не так. Мелисса и Голд распределили все еще в самом начале. Поэтому тела хранятся у нас, не у него. А центральное хранилище твоего сознания, и все эти механизмы, и прочее оборудование — на стороне Голда. Все это держится на соглашении и союзе нашего подразделения ФБР и его научного центра. Таким образом, разбудить тебя могут только при условии, что все договоренности между нами выполняются. Ни у кого из них нет полного права на тебя. — Полегче, я не могу так быстро все это понимать! — тормозит ее Эмма, но тут же рвется за следующим куском информации. — Так почему вы его просто не возьмете? Голда. — Пока мы просто наблюдаем. У нас нет прямых доказательств. Мелисса перекрывает доступ к твоим телам прямо сейчас. Она ждала, пока ты проснешься. Это только для подстраховки. Моя задача — проверить, что Голд не имеет на тебя никакого влияния. Что он ничего не вложил тебе в голову, никак тебя… — покачивает она рукой в поисках слова, — не заразил. Я не знаю, как сказать иначе. — Типа, что ли, вирусом? — Что-то вроде этого, да, — кивает Реджина. — Это еще одна теория. После каждой диагностики в каждое твое тело подгружаются изменения. Но сейчас у них у всех одна установка — не просыпаться. Мелисса считает, что Голд ведет свою игру. Поэтому нам, в первую очередь, надо проверить твою голову от и до. Никаких других операций, никаких диагностик, никаких Хопперов. Никаких контактов с командой Голда… — Меня устраивает! — …Пока мы не найдем твоего тела и не убедимся, что это просто кража с намерениями перепродажи. — А что будет, — потирает Эмма лоб, — если я все-таки заражена? — Я должна буду сообщить Мелиссе, — опускает Реджина взгляд. — Зачем? — теряется Эмма. — Затем, — отвечает она сама себе, глядя перед собой пустым взглядом. — Вы меня устраните. В худшем случае, вы от меня избавитесь. — Но такого не будет, — убеждает Реджина их обеих, заводя машину. — Я тебя сама проверила два раза, от и до, перед ней и на камеру. Я уверена, что мы разберемся. Что это просто недочет. И самый худший вариант не в этом, Эмма. — А в чем еще? — нервно посмеивается Эмма. — Что еще может быть? — В том, что кто-то воспользуется твоим телом по назначению. Вот тогда нам всем точно будет не до веселья. — По какому еще назначению? Это же просто тело. Без мозгов. Ну, то есть… ты поняла, короче. — Тело может понадобиться тому, у кого есть только мозги, — выдает Реджина, не сдерживаясь. — То есть, ты хочешь сказать, что есть какое-то другое сознание, способное к такому переносу? О. Нимуэ… — замолкает Эмма. — Эмма, — ждет Реджина, когда Эмма сфокусирует взгляд на ней. — Ты меня не услышала. Если Голд и правда что-то задумал, нашему соглашению конец! Никто не загрузит твое сознание в центральное хранилище и потом обратно — в тела, понимаешь? Теперь все серьезно. Тебе нельзя больше умирать, ты поняла меня? Поняла? — требует Реджина ответа. Эмма хочет ответить: так же резко, не жалея совсем недавно очнувшихся связок, сильно и с напором. Потому что скажи ей Реджина хоть половину из этого раньше, то они могли бы предусмотреть риски заранее, как и в любом нормальном деле. Ей хочется крикнуть ее имя «Реджина!» Четко и звонко. Проорать в ответ: не ори! Послушай меня тоже! Но Эмма ничего из этого не делает. Четкость зрения вернулась, и острота сознания тоже. Эмоции, изначально нахлынувшие, отступают в сторону, как по собственному желанию. Эмма видит: Реджина боится. Она боится за нее, за Эмму, потому что Эмма теперь… — Я смертна, — произносит она вслух, и когда мысли превращаются в явные слова, до нее это доходит по-настоящему. — Я смертна. — Добро пожаловать в клуб. А теперь — в офис. Закончим с этой операцией. Она у нас не последняя. > Последняя моя операция не эта. И не та, которая закончилась моим внезапным суицидом. Я поняла, что такое ирония, Реджина. Теперь точно. Ведь моя последняя операция — это ты.