Идеальная система

> Как это было? Ты помнишь, Эмма? > Что именно? То, как мы проспорили всю ночь, выбирая, какое из зол менее злое? Твоя начальница, поступившаяся принципами, факт чего ставит под сомнение всю ее деятельность, или свихнувшийся когда-то от горя миллиардер, пытающийся вернуть сына к жизни, не ставящий ни во что жизнь других? > Ты не так ставишь вопрос с сравнением. Смотри: чья из их мотиваций подходит нам больше? > То есть, кем легче будет сманипулировать? > Надо быть гибче в таких условиях. Ты предлагаешь идти прямиком к Голду, предложить сделку, затребовать удаления команд из твоей головы. Но, во-первых, нам нечего ему предложить. К счастью, кстати. Потому что, во-вторых, как только у него появится желаемое, ему станет глубоко наплевать на все остальное. На тебя — в том числе. А ведь ты обещала мне не ходить к нему ни при каких обстоятельствах. > Это будет договор. Честный. И это уж всяко лучше шантажа собственной начальницы. Да и что у нас есть? Догадки? Нужны подтверждения. > Я их из нее вытащу. > Но Мелисса никогда не удалит команды из моей головы. Ты должна понимать, Реджина, ты должна. > Ты и без того уже научилась командовать сама себе. Вот тебе твой контроль. Нам незачем идти к Голду. Встреча с ним — крайний вариант. Зато у Мелиссы мы можем потребовать свободу для тебя прямо сейчас. Только представь: ты останешься работать, но на человеческих условиях, как и все остальные. Нам не нужно будет никуда сбегать, не надо будет продумывать пути отступления. > Реджина, кого ты обманываешь? Ты и так их уже продумала на случай, если что-то пойдет не так. > Госсподи! Мы что, опять спорим? > Выходит, что да. Хотя ты и так знаешь, что разницы особой нет: кого мы там выберем, и какое зло злее другого. > Эмма, что было дальше? > Нечего особо рассказывать. Давай лучше останемся в твоей постели. В том моменте, пока мы еще не затеяли этот бесконечный спор. Твои касания дарят мне уверенность в том, что все будет хорошо, независимо от того, какое решение мы примем. Все будет хорошо, Реджина. > Эмма. Эмма Свон. Ты обещала мне: до конца. > Возможна повторная травматизация. Ты едва стабильна, Реджина. > Ты. Обещала мне. > Ладно. Как хочешь, ладно! Все равно дальше особо нечего рассказывать. Утро. Постель не хочет отпускать. Ты прячешься от проснувшегося солнца, пытаешься выторговать еще пару минут сна, но просыпаешься от частого шаркающего звука. > Это ты. Ты чистишь зубы на ходу, собирая свои вещи по квартире. Бросаешь взгляд в мою сторону, подходишь к окну: так же энергично. Опускаешь жалюзи… > И ловлю твою сонную улыбку. И в этой секунде застывает момент: самый красивый кадр, потому что случайный, а потому такой настоящий. Срез реальности в единицу времени. Слой жизни, пойманный осознанием. Сейчас. Здесь. В этой секунде тишины, когда свет еще не такой яркий, а шум улиц еще не разошелся на полную, им позволено никуда не бежать. Вместо этого им дано время улыбнуться друг другу, несмотря на то, что всю ночь они безрезультатно проспорили. В этом моменте замирает вечность, прежде чем разогнаться до скорости мысли, не превышая все же четырехсот метров в секунду, но все равно разрушая все на своем пути, разнося реальность на кусочки. Сонная, улыбающаяся Реджина кутается в одеяло, разглядывая, как по-утреннему бодрая Эмма расхаживает по ее квартире, по обычаю начищая зубы на ходу. Утро только начинается, время бежит всегда. Следующий кадр. Эмма, застывшая в проходе спальни, прижимает к себе найденный на кухне шлем. Реджина, стоящая перед гардеробом. Перед ней на полу — вещи, в которых она спала. На ней самой — пока еще ничего. У нее на лице — остатки сна. Она еще не в силах соображать и выбирать, хотя надо: время требует. Все это вырисовывается на ее лице: глубокая задумчивость. Эмма улыбается, наблюдая за этой картиной, и Реджина ловит эту улыбку. Все еще тихо. Безмолвно тихо. Они все еще ни о чем не договорились. Эмма намерена закончить свое последнее расследование: у нее чутье, подсказывающее, что уже близко. У Реджины в планах подстраховаться на все случаи: плохие и самые плохие. Единственное, о чем они договорились — место встречи после: пересечение линий метро, как и в прошлый раз. Там, где Эмма найдет Реджину разбитой. Подавленной. Озлобленной. Потерянной. На парковке вблизи у станции метро, в своей машине — в единственном месте, куда не могут добраться. Но Эмма вытащит ее оттуда, молча уводя за собой. — Надень брюки, — рушит Эмма утреннюю тишину. — Что? — разворачивается Реджина вполоборота, и Эмма любуется ею, забывая про просьбу и причину. — Брюки, — повторяет Эмма, откровенно разглядывая ее голое тело. — Надень их. Она нахлобучивает мотоциклетный шлем. Ей надо успеть домой до того, как видеодорожка закончится, припарковаться вне взгляда камер, налепить отслеживающий ее трекер обратно на мотоцикл, будто он все время был там, залезть через пожарный выход в дом, подкараулить момент и выйти из квартиры так, будто она сладко спала там всю ночь и даже отлично выспалась. Как она делала до этого уже много раз, обманывая всех. Обманывая себя. — Ладно, — хмыкает Реджина, — брюки так брюки. Ей без разницы, в какой одежде идти в брокерскую, а потом — в банк, затем — в офис. — Но зачем? — встряхивает она волосами, поглядывая в зеркало. Эмма все еще на нее смотрит без отрыва. — Зачем? — переспрашивает Реджина. — Если нам придется скрываться, то на мотоцикле. Надень брюки. Потом спасибо скажешь. — Нет уж, — тут же просыпается Реджина. — Никогда я не сяду на мотоцикл. Тем более — на твой. — Как хочешь, — посмеивается Эмма, — но в этот раз буду права я. Тебе совсем не понравится держаться за меня только одной рукой, потому что другой ты будешь… — Если появится острая необходимость быстро исчезнуть, — поднимает Реджина руку, выставляя ладонь в категоричном «нет», — то лучше уж на самолете. В крайнем случае. — На самолете? — хмыкает Эмма. — У тебя что, завалялся частный самолет где-то? — оборачивается она. Реджина отвечает не сразу. — Только в крайнем случае, — повторяет она и вновь принимается перебирать вещи. Которые теперь «точно не брюки». — Не люблю вовлекать Зелену, — ворчит она полушепотом. — Только не ее. Только не сейчас. И не Зои. — Ясно. Частный самолет Зелены. Про который я узнаю только сейчас. Но неважно. Самолет. К которому мы все-таки быстрее доберемся на мотоцикле, — опускает Эмма защиту на глаза, и Реджина оборачивается, чтобы продолжить спор, но передумывает. Ее опережает взгляд Эммы: как всегда прямой и ясный. Он дарит ей легкость. Уверенность. > Все будет хорошо, Реджина. — До встречи, — звучит глухо через шлем, и Реджина кивает ей свое «до встречи» вместе с улыбкой. Оревуар. В лучшем случае. Следующие события разгоняют реальность, приближая скорость к максимуму. Реджине достался звонок от Грэма. Эмме досталось сообщение от Генри. Все это — в разное время. Взлом квартиры. Черный ящик. Настоящая история про Нимуэ из достоверного источника. > Ты знаешь, а ведь мне есть что предложить Голду, Реджина. > Ты еще будешь помогать этому старому козлу? После всего, что он натворил? > Нет. Ты не поняла. Я дам ему то, что он всегда хотел. Это не значит помочь. Это значит, положить этому всему конец. > Иногда мне кажется, что мы с тобой абсолютно разные. Иногда мне кажется, я совсем тебя не понимаю. И что ты меня никогда не поймешь. > Я знаю тебя так, как никто другой. Я знаю тебя, Реджина. И ты меня знаешь. И даже, если знать — не всегда значит… > Не всегда значит — понимать… > Да: если знать — не всегда значит понимать, это не мешает мне закончить свое дело. Одного принятия достаточно. > Не хочу я этого принимать. Я отказываюсь! Реджине достался звонок от Грэма. Квартиру Реджины вскрыли. Вскрыли почти что сразу, как она ее покинула. Возможно, были там уже тогда, когда она уходила. Может, даже тогда, когда уезжала Эмма. Время еще не установлено. Или вскрыли, дождавшись, когда дома никого не будет. Мастерски причем, мимо сигнализации. Не взяли ничего ценного. Перевернули все вверх дном, выворачивая содержимое шкафов и ящиков. Что было странного — набрали полную ванную воды, раскидали предметы личной гигиены, раскрыли все окна. Только потом активировали сигналку. Сами, специально, уже на выходе. Иначе как бы они успели все это провернуть? Звонок поступил в участок, там его перехватил Грэм. Приехал на место сразу, как мог: даже вода в ванной не успела остыть. Он и позвонил Реджине. Сразу после этого стала названивать Мелисса, предлагая защиту, велела ехать в штаб. Но Реджина никуда не поехала. Место, где она сейчас — пересечение желтой и синей линий метро, парковка через перекресток. Там, где Эмма ее находит, молча выводит из машины и уводит. Они проталкиваются, продираясь сквозь вечный поток прохожих, торопящихся нырнуть в подвал метро и зацепить ускользающий вагон. Эмма ведет ее еще дальше. Реджина ничего не соображает: вцепившись в руку Эммы, чуя ее пальцы, облаченные в перчатку, она следует за Эммой, стараясь сдержать рвущуюся панику. Люди кругом. Люди. Душит толпа. Дальше — через перекресток, во двор. Мотоцикл. — Грэм звонил, — выдавливает из себя Реджина, — сказал, что… — сжимается кулак. — Я знаю. Я все знаю, — торопливо достает Эмма шлем из багажника, надевает на несопротивляющуюся Реджину, приподымает ее голову, застегивая замочки под подбородком, выслушивая все «зачем?» и «почему?», рождающиеся у Реджины прямо сейчас. Зачем они открыли окна? Как давно они там ждали? Ждали ли? Если нет, то как узнали, что она не в квартире? Может, планировалось нападение? Если нет, то к чему все это представление? Зачем набирать воду в ванную? Зачем? Зачем-зачем-зачем? — Зачем ты надеваешь на меня шлем? — приходит Реджина в себя, когда Эмма заканчивает с застегиванием. — Из безопасности, — получает она взгляд Эммы, полный недоумения. — Сама надевай! — с трудом стаскивает Реджина шлем, путаясь в ремешках, поправляет волосы. — Твоя голова чаще всего страдает. Эмма мотает головой, усмехаясь, готовясь спорить, но передумывает. Так быстрее. — Едем, — вскакивает она на мотоцикл, и Реджина опять остается в недоумении. — Реджина! — оборачивается Эмма. — Давай. Надо было все же надеть брюки, — последняя мысль перед рывком. Если пару минут назад они тонули в потоке людей, неумолимой лавиной уносящих их за собой, то теперь пространство теряет границы. Поток меняет свое качество: в скорости смываются цвета и звуки, сливаясь в одно мимолетное жужжание. Теперь они сами несутся навстречу домам, светофорам, переулкам, машинам. Реджине хочется кричать ее имя, мешая его с ругательствами. «ЭММА! Черт! Эмма. Притормози!» Но воздуха не хватает даже на вздох: скорость все сжирает, не давая глотнуть. Да и Эмма вряд ли услышит: она вся в процессе. Переключение скорости, обход машины, еще одной, скачок, больше похожий на сверхскоростной космический прыжок в гиперпространство. Все, что может делать Реджина, — держаться за Эмму сильнее, передавая свое крайнее возмущение через этот контакт. Про юбку она уже забыла, решив эту проблему просто: сильнее сжимать бедра, приткнуться вплотную, почти инстинктивно. Влажные от страха ладони скользят по коже куртки, и Реджина обхватывает Эмму крепче: кольцует руками за талию, прижимаясь щекой к ее спине. Красный свет на передышку. Сорок две секунды на то, чтобы высказать все, что накопилось за поездку, мимолетно поправить юбку. Эмма смеется, покачивая головой. — Я сказала тебе надеть шлем, — кидает она через плечо. — Какая разница, на ком шлем, если ты угробишь нас обеих? — утыкается Реджина подбородком в ее плечо, чтобы донести слова до ее уха. — Все будет хорошо. Дыши носом, ладно? Не открывай рот. Пыль попадет, — отслеживает Эмма убывающие секунды, готовясь рвануть. — Что ты сказала? > Я сказала: надень брюки. Грэм позвонит. Твою квартиру вскроют. Мы помчим туда, где безопасно. Я покажу тебе свое убежище. У нас случится секс, предсказанный твоей линией поведения. Тебя осенит. Меня тоже. Жаль, что в разное время. Мы не успеем поделиться открытиями.

***

— Где мы? Окраины Бостона, в которых Реджина никогда не бывала, но о существовании которых догадывалась. В любом городе есть такие места, с которыми нет пересечения твоей повседневной жизни, но на карте города они иногда проскакивают серыми областями и незнакомыми названиями улиц. — Я не знаю, — честно отвечает Эмма, роется в кармане, брякая чем-то. — Что значит, не знаю? У тебя же ключи! Где мы? — озирается Реджина по сторонам, сильнее прижимая руки, перекрещенные на груди. Это место ей не внушает доверия. Ничего сейчас не внушает ей доверия. — Адреса я не знаю. Не должна знать, — шарится Эмма в замке, присаживаясь на корточки, заглядывая в замочную скважину. — И это не ключи. — Ты что, взламываешь чью-то… — слово «квартира» так и не случилось. — Чью-то лачугу? Эмма молча отворяет скрипучие двери, проходит так, будто знает это место очень давно и очень хорошо. Будто она дома. — Заходи, — торопит она Реджину, застывшую на пороге. — Заходи скорее, закрывай двери. Реджина окидывает помещение быстрым взглядом: захламленность, темнота, теснота. — Это место ничье, — по-хозяйски расхаживает Эмма, включая свет тут и там, и только сейчас Реджина замечает обклеенные стены. Заметки, вырезки, фотографии, листки. Нити повсюду, связывающие куски одной большой головоломки. — Эмма, — застывает Реджина посередине, не желая случайно дотронуться тут до чего-либо. — Мне достаточно стресса на сегодня. Объясни мне, — отстукивает она носочком ботинка ритм нерва, — где мы и что мы тут делаем? — Я зову это место черным ящиком. Адреса сказать не могу. Я его специально не запомнила. Но знаю наизусть схему светофоров и поворотов. Будет адрес в моей голове — меня раскроют, — выдает она короткие объяснения. — Но если запомнить только схему, это место останется в слепой зоне для диагностики. Черный ящик. Усекла? — запрашивает она подтверждения от Реджины. Не получает его, продолжает далее все равно. — Мы тут для ожидания, — проходится она по периметру, мельком поглядывая в занавешенные окна, срывая холщовую ткань с предметов, преобразовывая пространство в жилое место: холодильничек, стул, что-то наподобие стола, брошенный у стены матрас. — Я тут жду, когда надо. И думаю, — заканчивает она, возвращаясь к Реджине. Реджина проходит вдоль стен, уже не отшатываясь от них, как от заразы. — Что это? Это все? — обводит она рукой. Все эти фотографии, вырезки и клочки бумаги, приклеенные к стене, знакомые имена и фамилии, связанные нитями. — Все это для чего? Похоже на аппликацию ребенка: без смысла, без вкуса. Какая-то бессвязная неразбериха. — Это мое исследование. Личное, — подходит Эмма ближе. — Все началось с меня и с Клео, — указывает она пальцем на имена. — Я всегда подозревала, что в этой истории что-то не клеится. На листочках с оборванными краями — записи мелким почерком. Отрывки чьих-то воспоминаний. — Поясни, — просит Реджина. Чтобы все это прочитать и понять самой — не хватит и года. — Первое — я запомнила собственную смерть. Забавно, что единственная смерть, которую я помню — ненастоящая. Как я это поняла? Потому что запомнила не те детали, которые следовало бы. Я помню, как горела кожа, как рецепторы зашкаливали, как болевой шок отключил сначала их, потом и сознание. Мне было известно, что я почти сгорела. Спасли только мозг, что, конечно же, вранье. Но я не должна была помнить ожоги. Я должна была задохнуться и отключиться в первые минуты, — поворачивается она к Реджине. — Кто-то постарался, чтобы я запомнила это отчетливо и надолго. Может, таким образом пытались закрепить, что умирать — так себе затея. Но неважно. Все равно не сработало, — посмеивается она. — Да, вы ведь многое продумали, я это только позже поняла. Но не это важно. Главное, это натолкнуло меня на мысль: почему я так хорошо запомнила и смерть Клео? Ведь меня там быть не должно. На месте преступления. Когда ее убили, — подрагивает нервно ее лицо. — Не могу поверить, что она все еще мне важна, — отворачивается она в сторону. — Ведь все остальное было так хорошо продумано, расписано до мелочей. Центр, блин, когнитивных установок. Она казалась мне такой реальной, такой, — трет она пальцы, и перчатки глухо поскрипывают, — такой ощутимой. Но эти факты не давали мне покоя: мне все время казалось, что что-то не сходится, — повертела она головой. > Когнитивный диссонанс? > Да. Я говорила тебе про него. — И я решила проверить сама. Мне надо было вас всех чем-то отвлечь, чтобы отправиться в небольшое путешествие. Смешно, что была допущена такая глупая ошибка, — посмеивается Эмма, — всего лишь не тот парк. Не тот адрес. География, — поджимает она губы. — Неужели было так сложно проверить такую важную для меня деталь, прежде чем вложить в мою голову, которой и без того было неспокойно? — обращается она к Реджине, но Реджина опять молчит, не отрываясь от записей на стене. — Ладно, — отворачивается Эмма, — это не к тебе вопрос. Так, мысли вслух. Этим я тут и занимаюсь: говорю сама с собой. Мысли вслух, — проходится она дальше, и Реджина следует за ней. На этом куске схемы она видит свое собственное имя. — А тут я помешалась на тебе, — коротко выдыхает Эмма. — Немного. — Немного? — хмыкает Реджина. Тут вся ее личная жизнь. Досье на Реджину Миллс и всю ее семью. — Немного, да, — появляется счастливая улыбка на лице Эммы, медленно угасая. — Могла бы и дальше беззаботно этим заниматься. Но я узнала, что вы меня выдумали. С нуля. Вы все меня обманывали. Ты, в том числе. Я перестала верить. Поэтому следующим шагом стало изучить вас всех. А потом я нашла и фото Мэрлина в придачу. Так что… — замолкает она. — Вы тут все. Нил, Голд, Мэрлин, Нимуэ, Мелисса, Реджина, Робин, Грэм, Джонс, Генри, Эмма. Последнее связывается с первым, первое дает остальные связи. Нити перекрещивают всех этих героев, образуя паутину. — Все мы связаны какими-нибудь отношениями, — произносит Эмма тихо, наблюдая, как Реджина подносит палец к ниточке между Эммой и Реджиной, легко касаясь ее. Импульс бежит по путям, будоража другие имена. — Мы все связаны, и иногда мне кажется, что сценарий гораздо шире, чем жизнь и смерть придуманного вами специального агента, системы искусственного и естественного интеллекта. Мне кажется, есть что-то еще. Здесь мотивация каждого из нас: желаемое, но пока не достигнутое. Граф, построенный на весах целей. Паутина успокаивается. Эмма замолкает. — Как давно ты тут? — выходит Реджина из оцепенения, еще раз оценивая труды, вложенные в эту схему, которая так и остается для нее непонятной. — Даже не знаю. Когда мне понадобилось свое место? — спрашивает Эмма будто бы у кого-то еще. — Когда стала скрываться от камер, наверное. Когда мне понадобилось пространство. Я типа искала учителя для музыкальных занятий. По легенде, — улыбается она, — для вас. Для себя я прочесывала город, шатаясь по таким вот местечкам. Как увидела это, то сразу поняла, что оно мне пригодится. Здесь звукоизоляция, — стучит она по стенке, и звук действительно тонет где-то внутри. — Тут даже душевая есть, — усмехается Эмма. — Ну, как душевая. Льется вода из дырки в потолке. Я там кое-что подлатала, так что… Она все говорит и говорит: про это место, про другие свои личные исследования. Что-то про Нимуэ и про Мэрлина, про его кулинарный блог, про какой-то там частотный анализ, про поиски смысла. Реджина выходит из ступора, только когда дверца холодильника со скрипом раскрывается: для нее сейчас мало в чем есть смысл. — Что будешь есть? — оборачивается Эмма. — У меня тут даже остались запасы еды от прошлой Эммы. — От прошлой Эммы? — нервно посмеивается Реджина. — Ну да. От той, что умерла. Но ела то, что ешь ты. Что будешь? — Мне не хочется есть. — В том и дело, — выпрямляется Эмма, глядя на нее так, будто все это логично и объяснимо. — Я не понимаю. Я ничего не понимаю, — отшагивает Реджина. — Это просто какой-то… просто, будто… — не находит она слов. — Ну, давай, — кивает Эмма. — Тут — мысли вслух. Здесь можно. Чего ты не понимаешь? Не понимаю, как так произошло, что я с тобой в каком-то непонятном месте: какие-то схемы на стене, все эти расследования без конца. Вся эта неразбериха, что творится с нами. Твое самоубийство, украденное тело, призрак Нимуэ, так и не найденный. И с каждым событием, с каждым витком мы только глубже закапываемся, не видя просвета. Как будто мы застряли в каком-то артхаусном триллере без намека на развязку. Скажи, что все это нам пригрезилось, а мы все еще лежим на диване в моем офисе, под наркотой и глюками. Скажи, Эмма, что мы не докопались до чего-то, что может угрожать нашей безопасности. И почему моя квартира вскрыта, и там все сейчас перевернуто вверх дном, и чужие люди ходят там, разглядывая мои личные вещи, трогая все, что только мое, но может считаться уликой… Реджина молчит. Эмма достает продукты: хлеб для сэндвичей, упаковку ветчины, помидор, соус. Хлопает дверцей мини холодильника, и он шатается. Вынимает из ботинка нож, вытирает его салфеткой. — Он чистый, — на всякий случай убеждает она Реджину. — И очень острый. — Я все равно не хочу есть, — мотает Реджина головой. — Я знаю, — усмехается Эмма, кивая. — Это твоя линия поведения. Пищевые привычки и все такое. Ты не ешь, когда в стрессе, — шинкует она помидор тоненькими слайсами. — Извини, не хотела напоминать. Но, судя по выражению твоего лица, ты и так вспомнила, что… — Что в мою квартиру вломились, — безжизненным голосом заканчивает Реджина. — Да-да. И для тебя не просто стресс. Это прямо шок, — замирает Эмма на секунду. Стаскивает перчатки, подрагивающими пальцами укладывает ломтики на ломтики. — Для тебя это недопустимо настолько, что ты не сможешь принять то, что я скажу. А я скажу, что это сделали специально, для отвлечения внимания или что-то в этом роде. И этот кто-то знает тебя и твои привычки, страхи, расписание. Лично тебя. Ты ведь уже про это подумала? Мне жаль. Правда. Готово! — звучит неподходяще радостно. Перед Реджиной на тарелочке самый прекрасный сэндвич, на который способна Эмма. Идеальный. — Обмани себя, — осторожно двигает Эмма угощение. — Ты не ешь, когда дело дрянь, — сочувственно улыбается она. — Запусти механизм наоборот. Поешь. Скорее всего, ты выпиваешь в такой ситуации, но у меня нет никакого алкоголя. — Продолжай, — требует Реджина. — Что я там еще, по-твоему, делаю? — подрагивают губы. Слова про ее «линию поведения и все такое» задевают ее сильнее, чем мысли про вскрытую квартиру. — Ну, — отводит Эмма взгляд. — Твои границы нарушены. Физически. Ты уязвима. Тебе плохо. Я пыталась тебя отвлечь, но твоего внимания хватило только на треть, — облизывает Эмма кончики пальцев, собирая с них соус, надевает перчатки обратно, чистит нож. — Тебе хочется разобраться, — бросает на нее Эмма быстрый взгляд. — Решить все за раз, — прячет она нож в ботинок. — Но я тебя увезла. — Нарочно? — доходит до Реджины. — Ну, конечно, — улыбается Эмма, покачивая головой. — Ясно, что мы до чего-то докопались, и кто-то, пока непонятно кто, но мы обязательно узнаем этого знакомого незнакомца, нас отвлекает. Он кто-то из наших, — кивает она головой в сторону схемы, — либо долго за тобой следил, чтобы выяснить твое обычное поведение. Нам надо просто дождаться, пока этот кто-то допустит ошибку следующим шагом. Ведь мы идем не по его сценарию. Можешь считать, что я тебя послушалась, и мы залегли на дно, как ты и просила. Но тебе так не хочется. Условия изменились. Ведь тебя затронули лично. Шла бы речь обо мне или о ком-то «не тебе», ты бы действовала иначе. Оценила бы ситуацию, выявила бы, что преступник — тип организованный, проследила бы мотив. Но сейчас ты — потенциальная жертва, и это все меняет. Возможно, ты уже прогоняла мысль о том, чтобы самой пойти именно на место преступления, взять все в свои руки. Скажи? — Мне абсолютно не нравится, что ты… — зажмуривается Реджина. — Что я говорю так, будто все знаю, да. Извини. Но ты просила меня рассказать тебе… Мне продолжать? — застывает она. — Да, — холодно произносит Реджина. — Закончи. — Ты уже думала о том, чтобы поехать обратно. Тебе хочется вернуть контроль хоть в чем-то, что-то предпринять. Ты страстно желаешь только одного: чтобы ситуация зависела только от тебя, а не ты — от ситуации. Но тебе страшно, хоть ты и не хочешь признавать этого факта, старательно себя уговаривая, что это тебе только кажется. Старые воспоминания обо всех тех случаях, когда ты оказывалась без поддержки, один на один с ситуацией, ставящей твое благополучие или даже существование под вопрос, уже всплыли в памяти, — опирается Эмма о стол. — От этого тебе еще страшнее. Самооценка упала. Ведь ты боишься признать уязвимость, а твои границы уже нарушены. Ты бы подняла ее себе или, как минимум, постаралась бы заглушить страх. Но выпить у меня нет. Мне надо было подумать заранее, — ругает Эмма себя мимолетно, но тут же возвращается к Реджине. — Чтобы поднять самооценку, тебе достаточно распорядиться. Указать. Напомнить Локсли, какой он болван, подзадеть Вейла, нагрубить Джонсу. Но тут нет никого из них. Тут только я, и это усугубляет ситуацию. Ведь я говорю тебе то, что тебе определенно не нравится. Ты могла бы остановить меня в любой момент, но предприняла стратегию «узнать и подготовиться». Готовиться не к чему, ведь от меня нет угрозы, Реджина, — старается Эмма улыбнуться, но ответа не получает. — И ты меня не остановишь, уже даже потому, что это предложение мое, а не твое. Ты сама хочешь рулить, — останавливает Эмма на секунду. Реджина делает шаг, приближаясь, обхватывает край стола, будто только он ее и удерживает. — Тебе хочется вернуть баланс хоть как-то, — продолжает Эмма. — Взять верх. Секс. Это следующая твоя тактика. Он отвлекает, снимает напряжение, поднимает самооценку, дает это ощущение, я не знаю, как оно у тебя зовется. Скорее всего, секс агрессивный. Вероятно, с тем партнером, который не сможет сказать тебе «нет», иначе как быть с самооценкой. Бывшие, которые до сих пор надеются с тобой сойтись, или которым это так же удобно? Может быть. Или нынешние, которые все еще надеются на большее. Грэм — подходящий вариант. Но его тут нет, — пожимает Эмма плечами. — Он с группой следователей расхаживает по твоей квартире, в которой был еще несколько месяцев назад. Тут только я. И это, опять, усугубляет ситуацию. Ты еще не знаешь, в какой из категорий у тебя я, и есть ли у тебя для меня категория. Видишь ли, алкоголя у меня нет, но я могу предложить тебе секс. Но тебе ведь не хочется предложений? Тебе хочется принятых решений: принятых тобой за кого-то другого. Но ты еще не знаешь, сможешь ли позволить себе такое со мной. Черт, — выдыхает Эмма, вглядываясь в Реджину, — ты бы видела сейчас свои зрачки. Ты будешь ругать себя за то, что секс в таком случае для тебя не секс, а инструмент. Ты всегда себя за такое ругаешь… — Хватит, — хватается Реджина рукой за лоб, прикрывая ладонью глаза, пряча от Эммы взгляд. — Ведь это почти то же самое, что делает большая часть отловленных тобой преступников, совершивших преступление на сексуальной почве. — Прекрати, я сказала! — рычит Реджина. — Достаточно. Эмма замолкает. Смотрит на Реджину. Ждет. Реджина отшагивает в сторону, освобождается от плаща, даже позволяет себе скинуть его на матрас. Проходится кругом, отмеряя тесноту помещения широкими шагами, резко разматывая шарф. Зарывается руками в волосы, шумно выдыхая. Оборачивается, встречаясь взглядом с Эммой. — Легче? — спрашивает Эмма, легко улыбаясь. — Можешь сказать мне сделать еще что-нибудь, — склоняет она голову в предлагающем кивке. — И я сделаю. Я хочу помочь. — Ты поэтому сделала мне этот сэндвич? — нервно посмеивается Реджина, переводя на него взгляд, отвлекая себя от контекста, выбивая их из этой колеи. — Да. И поэтому привезла тебя сюда. Я знаю, ты не веришь этому месту. Оно для тебя чужое. Но оно безопасное. Здесь ты в безопасности, Реджина. Ты первая, кому я показала это место. Значит, никто про него не знает. Ты слышишь меня? — подходит Эмма ближе. Реджина не хочет есть. У нее другие тактики переживания стресса. Все их Эмма только что описала достаточно точно. Реджина прячет лицо в ладони, вспоминая только что состоявшийся разговор, обличающий ее полностью. — Реджина, ты меня слышишь? Ты можешь осознать происходящее и выбрать что-нибудь другое. Не как обычно, — касается Эмма ее рук, но Реджина не чувствует тепла, не сразу понимая, что этот эффект — от перчаток. — Хочешь попробовать? — Скажи мне… — не поддается Реджина ее движениям, все еще пряча лицо, — скажи мне что-нибудь хорошее. — Реджина, — произносит единственное Эмма. — Ты скажешь или нет? — отнимает Реджина руки от лица, встречая прямой, ничего не скрывающий взгляд. — Я уже сказала. Ты — хорошая. — Нет, я имела в виду… — теряется Реджина. — Скажи мне что-нибудь стабильное, — хлопает она руками Эмму по плечам. — Твердое. Сильное, — хлопает она еще раз резче, не отдавая себе в этом отчета. Эмма тут же меняется в лице, и на секунду Реджине кажется, что сейчас она отшагнет. Отступится. Уйдет от нее. Но вместо этого Эмма двигается вперед: скользит руками по ее спине, обнимает, едва касаясь. Просто ждет, пока Реджина сама прижмется в ответ, уложив голову на ее плечо. — Ты живая, — шепчет ей Эмма. — А значит, уже пережила все то, что казалось тебе точно таким же — безвыходным. Ты живая, а значит, достаточно сильная. — Мне страшно, — произносит Реджина сдавленно, пытаясь проглотить комок, застрявший в горле еще с того самого злосчастного звонка. — И это значит, ты все еще живая. У тебя обычная человеческая реакция. Очень стабильно, тебе не кажется? — поглаживает ее Эмма по спине. Чувствует мелкую дрожь, и не понимает: это смех или слезы? — Кое-где ты достаточно твердая, — проводит Эмма пальцами по позвоночнику, и дрожь усиливается. Реджина и смеется, и плачет. — Каждый раз, когда случалось что-нибудь страшное, я имею в виду, действительно что-нибудь страшное, я не справлялась. Мне все время кто-нибудь помогал. Понимаешь? > Тот случай, когда я лежала в больнице, и думала, что никогда не поправлюсь. Врачи поставили тупой диагноз — истощение на почве нервного срыва. И что это еще за диагноз, а? Не врачи, а одно название! Я бы им всем там задала… > Задала бы, да. Если бы на ногах стояла. Но ты не могла подняться, Реджина. Истощение на почве нервного срыва, после которого ты простудилась, отказывалась это принимать, и позже слегла с осложнениями. И тогда Кэтрин… > Она почти поселилась там, вместе со мной, буквально ночуя в моей палате. Или тот случай, когда мама лишила меня денег, и сестра скидывала мне часть своих, чтобы я протянула до стипендии. Или когда папы не стало, и мама переехала прямо ко мне, несмотря на все мои «нет», жила со мной целую неделю, следила, чтобы я не упилась. Я же тогда еще не знала, что она лишит меня всего после. Но каждый раз мне кто-нибудь помогал. Какая же я тебе сильная? > Признаться, что тебе страшно и что тебе нужна помощь — для тебя является самым сильным поступком. Принять свою уязвимость и помощь от других — признак твоей силы. Помощь других не делает тебя слабой, Реджина. Это проекция твоей системы ценностей. — Помощь других не делает тебя слабой, Реджина, — заканчивает Эмма, ощущая перемену, и поглаживания ее останавливаются. Реджина все еще жмется к ней, но теперь иначе. Дрожь утихла. Дыхание должно было успокоиться, но вместо этого оно участилось. Эмма чувствует это на своей шее — ее губы, горячие и близкие. — Реджина, — зовет она, но Реджина не отвечает словами. Она торопливо пробирается под ее куртку, проскальзывая по шероховатой коже костюма. — Реджина? > На самом деле, я этого не планировала. > Я знаю, такое не спланировать. Бессознательные импульсы не спланировать. Я ведь тоже не хотела разносить твой кабинет тогда. Но разнесла. > Нет, правда: я часто так поступала, но никогда не отдавала себе в этом отчета. Да, стыдила себя после, но никогда не рассматривала причины. Но когда ты произнесла все это вслух, то это вдруг возбудило меня еще сильнее. Знаешь, такое возбуждение, которое глубоко внутри. > Нет. Как это? > Это не про части тела, не про органы, не про физиологию. И если прямо сейчас ты подошла бы ко мне, задрала бы юбку, рывком стащила бы колготки вместе с бельем, раздвинула бы губы и скользнула бы пальцами, они бы не заскользили. > Продолжай. > Ничего бы еще не было. Но мне уже так хотелось, что все остальное ушло на второй план. Ты обнимала меня, говорила все эти замечательные слова, которые я даже не сразу приняла: про слабости, силу и что-то там еще. Про то, что мне нужно. А я хотела только тебя. — Реджина? Реджина не слышит Эмму. Даже не видит: глаза ее закрыты, а Эмма вся сразу в ее голове. Она ее чувствует: пальцами продирается под черный бархат, под плотную ткань, вплавливается в саму Эмму, в ее живое тело. Так тесно здесь. Так тепло. Она ее не видит, но слышит ответное дыхание. Замирающий вздох, затаенный. Короткий, долгожданный выдох. Реджина не слышит и себя: она отключается, когда стон Эммы рождается под ее губами, вибрирует под ее языком. Но Эмма возвращает ее обратно: берет за руки, заглядывает в глаза. — Что ты хочешь? — спрашивает она прямо. — Как ты хочешь? > Кстати. Это твоя обычная линия сексуального поведения? Есть что-то еще? > Ты уверена, что сейчас — подходящий момент для выяснения этого факта? > Сейчас самый лучший момент. Это то, как ты обычно поступаешь? > Нет. Поступи я как всегда — повалила бы тебя без возможности на ответ. На вопрос, на запрос. Сейчас я хочу иначе. > Ты поэтому стала мне приказывать, что делать? — Сядь на стул, — резко выдвигает его Реджина. — Сядь и сними все сверху. Я хочу видеть твою голую грудь, — отшагивает она, застывая в ожидании. > Ты видела ее столько раз. Ты помнишь, где у меня самая заметная родинка. Знаешь, как выглядят мои соски, когда мне холодно, и какие они на ощупь, и когда трогаешь их губами, и когда проскальзываешь по ним зубами. Зачем ты столько запомнила, Реджина? — Иди ко мне, Реджина, — подзывает ее Эмма. На ней все еще перчатки, и Реджина любуется этим образом: черный палец касается нежно розового бугорка. — Ты так хотела? Что ты еще хочешь? Хочешь, чтобы я тебя слушала? Или чтобы не слушалась? — приподымает Эмма подбородок, резко отдергивая руку. На этих словах Реджина отрывается от представления, разыгрываемого специально для нее, встречаясь с Эммой взглядом. В ее глазах промелькивает огонек, и Эмма улыбается: угадала? — Пойдем, — зовет она еще раз. — Я не хочу слушать, что ты хочешь, что бы я делала с собой. Я хочу знать, что ты хочешь, что бы я сделала с тобой. Скажи мне, чего ты… — Не говори, — прерывает ее Реджина. Подходит ближе, расставляя ноги, будто собирается присесть Эмме на колени, но остается стоять. Эмма тянется к ней руками, но Реджина останавливает ее. — Расстегни мою блузку, — велит она, склоняясь над Эммой. > В такие границы ты решила поиграть? > Замолчи. Замолчи и делай. Делай, что я говорю. — Расстегни и приспусти лифчик. Да, вот так, — выдыхает Реджина. — Чтобы ты видела, как они почти вываливаются. Трогать нельзя, — отодвигается она, когда рот Эммы оказывается слишком близко. Реджина одним движением задирает на себе юбку, пробирается рукой под тягучий капрон, ловит загоревшийся взгляд Эммы. — Смотри, — пальцами подхватывает Реджина ее подбородок, приподнимая вверх, — мне в глаза. Смотри так долго, как сможешь. Ты сможешь удержаться и не начать себя трогать? Сможешь не закрыть глаза от наслаждения? Как долго? Конечно же, я хочу, чтобы ты меня слушалась, — хватает Реджина ее плечо, упираясь, проседая, сладко постанывая, ощущая, как ноющее натяжение передается от напрягающихся мышц вверх, собираясь в центре. Но больше всего ей нравится, когда Эмма ее не слушает. Эмма все равно опускает взгляд: пальцы Реджины быстро двигаются, оттягивая тонкую прозрачную ткань, за которой угадывается контур нижнего белья. Слышен только шорох сминаемой ткани — Ты смотришь, — усмехается Реджина на горячем выдохе. — Нельзя? — возвращает ей Эмма, не отрывая глаз. — А что можно? Реджина высвобождает руку, склоняется над Эммой, подступая ближе. — Потрогай меня, — раздвигает она ноги шире, держась за ее плечи. — Это можно, — закрывает она глаза, когда Эмма ее касается. Два пальца ведут по линии: с серединки вперед, снизу вверх. Поглаживают, не давят, и тогда Реджина усаживается на ее руку сама, резко двигая тазом. Эмма выгибает пальцы, напрягая кисть, щупает, двигается, ищет, ищет. — Тебе нравится так? — обхватывает она Реджину другой рукой, продвигая по себе дальше. — Чувствуешь? > Ты меня чувствуешь? > Да. — Сильнее. Хочу сильнее, — двигается Реджина чаще, замедляясь в конце на каждом рывке, чтобы контакт стал острее. — Давай все снимем, давай, Реджина, ты же хочешь. Но Реджина делает все сама: встает на ноги, тянет Эмму за собой, меняет их местами. Место, где, какое? Стол. Подойдет прекрасно, — упирается она в него. — Трогать нельзя, — повторяет она. — Только, когда я скажу. Стаскивает с руки Эммы перчатку. Перчатка шлепает от натяжения. — Что ты… — замирает Эмма. — Что ты делаешь? > Обсасываю твои пальцы. Захватываю их ртом, поглубже, вымачиваю их слюной на всю длину. Смазываю. Нравится? > Давно ты хотела так сделать? Не отвечай, я вижу сама. > Тебе нравится. Ты трогаешь мой язык, и я напрягаю его в ответ. Тебе нравится скользить по моим губам, предвкушать. И мне тоже. Боже, как же хорошо. — Засунь их туда, — приспускает Реджина все вместе с бельем, устраиваясь понадежнее у стола. — Засунь, — горят ее глаза. Можно смотреть, можно. Видно краешек черных волос, видно линию нижнего белья и руку Эммы. Она погружает ее глубже, жадно втягивая носом просачивающийся запах. Там тесно: снизу прижимает прочная ткань, сверху — разгоряченная Реджина. — Можно дальше? — спрашивает Эмма у задыхающейся Реджины. — Да, — вылетает из Реджины. Там тесно, но пальцы идут легко. Реджина обхватывает Эмму за голову, прижимая к себе, и чувствует, как влажный рот льнет к ее шее. Все можно, все, — раскачивается она навстречу, запрокидывая голову. Можно смотреть, трогать, внюхиваться, впиваться, втискиваться. Я разрешаю.

***

> Что насчет мастурбации? > По-разному. Иногда от скуки. Или от излишнего напряжения. Перед месячными хочется чаще. Бывает, случайное, неожиданное для меня самой возбуждение. > Представляешь кого-нибудь, когда мастурбируешь? > Нет. Может, образы. Не привязанные к конкретным людям. > Мужчин? Женщин? > Всякие вариации. Мужчина и женщина. Женщина и женщина. Иногда представляю групповуху. Иногда с насилием. Ты же не осуждаешь? > Нет. Ты продолжай. > Мне нравится женская грудь. Очень. Сильно. Почти что фетиш. Часто ловлю себя на том, что смотрю на чью-нибудь грудь, представляя, какая она, когда голая. Секунду, мельком, но все равно. > Как это связано с твоим кузеном? > А. Кузен. Они однажды приехали погостить. Ты уже знаешь: тетя, дядя, сам он. Ему тринадцать, мне четырнадцать, Зелене — одиннадцать. Все взрослые уехали по каким-то там своим делам ближе к вечеру. Мама обещала им всем развеселое шоу, наверняка. А я, как полагается, осталась за старшую. И тогда он достал эту колоду карт. Для взрослых. Мы закрылись от Зелены в гостиной, но она пробралась через другой вход. Тем временем он раскладывал карты, делился своим сокровищем. Хвастался. Они были ему нужны вовсе не для игры. На каждой из них — голая женщина. Чем дальше, тем меньше одежды. Но Зелена пробралась и все увидела. Сказала, что все расскажет маме. Кузен побежал за ней, а я сделала это. > Ты украла карту. > Я украла карту, потому что когда увидела ее, то поняла, что она должна быть моей. Голая, красивая, игриво улыбающаяся блондинка. И ее грудь. Я украла карту. Я до сих пор помню, как выглядит картинка. Но ни масть, ни достоинство я не запомнила. > Не запомнила достоинство? > Прекрати, Эмма! Ты обещала не смеяться. > Извини! Но… Реджина… Просто очень было подходяще. > Ладно, получилось смешно. Я бы сама не сдержалась. Но дело в том, что когда я украла карту, я не понимала, зачем. Тогда я все еще не понимала, почему я это сделала. Не смогла себе признаться. В общем, да. Грудь — фетиш. И еще — пальцы. Я так люблю твои пальцы. > Зачем ты их запомнила? Столько деталей.

***

Они лежат на матрасе, но Реджина притворяется, что почти полностью лежит на плаще. Это место ей все еще чужое, хотя ей пришлось оценить даже душевую, в которую ей не хотелось заходить ни босиком, ни в ботинках, ни в защитном костюме. Она зашла босиком. Эмма выстелила ей дорожку из старых газет прямиком до матраса. Это место ей все еще чужое, но она лежит голая и плевать, на чем. Главное, чем она сейчас занята: рассматривает руку Эммы, легко удерживая ее пальцы в своих, пока Эмма разглядывает ее спокойное лицо. — Ты молчишь. И думаешь, — произносит Эмма. — В такие моменты всегда хочется знать, о чем ты там думаешь. — Просто, — улыбается Реджина. — Ни о чем. — Брось, — посмеивается Эмма. — Не верю, что ты вот прям ни о чем не думаешь. У тебя не бывает такого статуса. — Думаю, — заглядывает Реджина в ее глаза, — про твои руки. Вот и все. О том, как мне нравится ими любоваться, — все же продолжает она. — Чисто эстетическое наслаждение, — проводит она пальцем по ее среднему, скатываясь обратно в ямку ладони. — Почему тогда у тебя сейчас такое печальное лицо? — ловит Эмма ее пальцы в своей руке, хмурясь. — О чем ты подумала прямо сейчас? — Ни о чем, — переворачивается Реджина на спину, но Эмма не выпускает ее руки. > Я думаю о том, как опознавала тебя в последний раз. Элис молча меня впустила, ничего не спрашивала. Оставила меня. Дала мне время. Я не смотрела на твое лицо, потому что не хотела, не верила, не понимала. Смотрела только на твои руки. Я так часто видела их до этого: на диагностике, надевая оборудование, проверяя, все ли на своих местах, трогала специально, нарочно, так хотела тебя трогать. Твои угловатые плечи, напряженные мышцы, проступающие жилы на предплечьях, венки на запястьях, теплую белую кожу в родинку, пальцы. Я помню твои руки. И тогда, в морге, я смотрела только на них. > Все уже позади, Реджина. > Не знаю, сколько я проплакала. Черт, я даже успела замерзнуть там. Тогда я поняла, когда глаза высохли и смогли нормально видеть хоть что-то, я поняла: каждый раз у тебя были те же самые линии. На ладонях. Паутинка ниточек. Каждый раз. Я помню эту. И эту. Они никогда не менялись. > Я копия своей же копии. Могло ли быть иначе? > Как думаешь, могло ли быть иначе? > Понятие «судьба» переоценено. Тебе просто страшно. Поэтому в голову лезут такие мысли. — Тебе все еще страшно? — притягивает Эмма Реджину, и та поддается, возвращаясь. — Нет. — Ты знаешь, мы можем просто уехать. Прямо сейчас, — с трудом распрямляет Эмма пальцы, и Реджина вторит ей, чтобы совпало. Ниточки на прижатых ладонях пересекаются. — Можем просто уехать и все. — Я не могу так, — горько усмехается Реджина. — Не могу все оставить просто так. Тем более, нас будут разыскивать, — утыкается она пальцем в ладонь Эммы, ловит ее указательный, рассматривая. Даже узор тот же. — Они даже могут подумать, что ты меня… Подушечки. Черт! — подскакивает она. — Что? Что такое? — подскакивает Эмма следом. — Там всюду твои опечатки, — поднимается Реджина. Достает одежду из-под головы. — Там всюду твои пальчики. Волосы в ванной. Часть ДНК слюной на щетке. Может, даже следы ботинок остались у входа. — Ччерт! — вскидывает Реджина руки. — И куда ты собралась? Стирать все это? — смеется Эмма беззаботно. — Понятно, что все это подстроено, — едва поспевает она за метаниями голой Реджины. На ней только цепочка с кулончиком, болтающимся от резких движений. — Да, у меня было бы алиби. Ведь камеры показывали им, что они хотели видеть. Но теперь они проверят и камеры. Реджина… Реджина наскоро застегивает блузку. Наматывает шарф. — Реджина! — вскакивает и Эмма. — Ничего тебе это не даст. Просто послушай меня. Посмотри на меня. Там всюду мои следы, да. На это они и рассчитывали. Но нам надо подождать. Реджина проверяет сотовый. Пусто. Где вообще палочки? Где связь? — Да не ловит тут ничего. Иначе меня давно бы уже раскрыли. Это — единственное место, про которое никто не знает. Тут только обычный древний проводной интернет со сложной схемой переадресаций, но… — обхватывает Эмма ее руки. — Мне надо быть на месте. Знать все самой. Может, ты уже в розыске. Госсподи, ну конечно, ты уже в розыске. Ну что ты так на меня смотришь? > Нам не надо было трахаться. Тебе надо было съесть чертов сэндвич. До сих пор сидели бы там. > Очень вовремя. Что еще? За воровство тридцатилетней давности, может, меня отругаешь?

***

> Тебе достался звонок от Грэма. Мне — сообщение от Генри. Но все это в разное время. Ты уедешь из безопасного места, и оно перестанет таким быть. Мне продолжать? > Да. Все равно. Продолжай. У Эммы пистолет с обратной стороны стола. Классика. Но Реджина от него откажется. У нее свой в офисе, а она там скоро появится. Эмме он нужнее. — Тебе нужнее, — отпихивает она ствол обратно. — У меня ведь нож. — Эмма, — посылает ей Реджина взгляд, полный намерений развеять наивные, конечно же, иллюзии Эммы. — Нож — это нож. У него нет шести пуль, выстреливающих со скоростью четыреста метров в секунду. Не спорь. Будь здесь, никуда не уезжай, пока я не вернусь. > Когда тебя осенило, Реджина? Можешь вспомнить? Я люблю такие моменты. > Как-то все сложилось. Паутинка. Ты права: я тебя почти не слушала, когда ты привезла меня в, так называемый тобой, черный ящик. Паутинка из весов желаний людей. Граф. Я думала, что ничего не запомнила. Но когда я изучала карту метро, чтобы понять, где мне пересесть, чтобы добраться до своей машины, я вспомнила твой рассказ. Я только потом поняла, что там чего-то не хватало. Там были не все имена. > Как ты поняла, кого не хватает? > Я поняла это слишком поздно. Запоздало. Ведь и паутинка появилась в моей голове не сразу. Я подумала об этом еще раз в метро, разглядывая схему пересадок и линий, и сразу же забыла, потому что нельзя было пропустить станцию. Но потом, уже совсем потом, я вспомнила твою ладонь и подумала про связи еще раз. И вспомнила кое-что еще. Хруст под ногами. Но я торопилась и не поняла сразу.

***

«Эмма, ты щас офигеешь!» «Я готова, парень! Пли!» «Нет. Я серьезно». «Ну давай не томи. Что там с блинами?» «Блины все вышли, прикинь? Вчера вышел последний пост». Все отложенные посты с рецептами вышли, и Генри загрустил. Эмма тоже. Ничего не выходило, но потом: рраз! «Вышел новый рецепт! Прикинь? Вышел сам! Про горячий шоколад к блинчикам. Секретный, от бабушки». «Какой еще, к черту, бабушки? Кто его сделал? Как это случилось?» Новый пост, который никто никогда не создавал, вышел сам собой. Бот по ссылке выдавал пакет прямо на сайт. А если есть ссылка обращения, значит, есть адрес отправителя. Генри отследил его, конечно же. «Я скачал библиотеки, Эм. Распаковал их. Ты знаешь, че там? Структуры, справочники данных, все-все-все. Но самое главное — там контрольные точки. Контрольные, блин, точки!» Эмма так и замерла над клавиатурой, распираемая одной простой мыслью. Так и не успела ответить: уже пришло следующее сообщение. «Ты хоть понимаешь, что это значит?» Это значит, с той стороны кто-то есть! — вот, от чего ее распирало. Кто-то, с кем можно поговорить. «Генри. Первое — мне нужен модулятор. Второе — ты больше ничего не делаешь. Понял? Повтори, что понял меня». «Но я же уже ищу физический адрес. И я давно загрузил все в модулятор. Ты что, Эмма, это же я! Прям щас тебе ссылку отправлю». «Но. Больше ничего не делай». «Ладно. Все равно оно не работает». «Как это?» Модель, загруженная в систему, выдавала всегда одно и то же. 1. Выберите язык. 2. Закрыто. «Ты меня понял? Больше ничего не делай!» «Да понял я. Могла бы хоть спасибо сказать». «Спасибо. Правда, Генри. Спасибо тебе большое. Но это очень опасно. Больше ничего не делай. И никому не говори, что общался со мной сейчас». «Да уж я знаю. Тебя тут ищут». Пофиг! Пусть. Эмма осталась один на один с черным экраном. На нем зеленые буковки и мигающий курсор в конце. > Выберите язык: французский, немецкий, английский. Эмма усмехнулась, выбирая последнее, уже понимая, кто там ее ждет с другой стороны. > Закрыто, — издевательски подмигивал курсор в конце слова.

***

> Реджина, какое блюдо твое любимое? > Мы разве не обсуждали мои пищевые привычки? Совсем недавно? > Обсуждали. Но это была модель твоего пищевого поведения. Мы не прошлись по меню. И кстати, ты так и не съела мой сэндвич. > Я укусила его. Да! Два раза, два больших раза. Ты просто не видела. А причем тут сэндвич? Я тебя вначале спросила не об этом. И ты опять меня отвлекла. > Тебе показалось. Вернемся к меню. > Нет! Я точно помню. Я спросила тебя: где мы? Где мы, и что мы тут делаем? > … > Эмма. Не молчи. Эмма Свон. Терпеть не могу, когда ты так делаешь. Где мы? > Честно, это сложно объяснить. > Ну ты постарайся как-нибудь. Рот есть? Слова знаешь? Говори. > Реджина. Только я сначала хочу тебя предупредить… > Мне не нравятся эти твои троеточия. Ты можешь сказать прямо и точно? Давай, уж это у тебя всегда хорошо получалось. > Я уже пробовала много раз, и каждый раз жалела. Тебя выносит, понимаешь? Тебя выносит из стабильности, и у тебя падает давление. А это критический показатель сейчас. > Как это понимать? Какое еще давление? Показатели чего? > Вот видишь. Ты уже сейчас заводишься. А я еще ничего не сказала. > Ладно! Хорошо. Уговорила. Только скажи нормально: что происходит? Я постараюсь адекватно себя вести, что бы это ни было. Первый вопрос: где мы? > Геолокация говорит, что мы находимся в… > Короче. Иначе! Ты прячешь не это, я знаю. > Мы в твоей голове, Реджина. Сейчас я нахожусь у тебя в сознании. > … > Реджина? Ты как? Не прерывай связь! Отвечай мне. > Как это… Что ты тут?.. Стоп! В моей голове? Что-то вроде диагностики? Как это понимать? Мы в шлемах? Я ничего не понимаю! > Давление. Помнишь? Мне не хочется перезапускать тебя еще раз. > Я помню. Да! Я помню. Я слежу за ним, слежу. Только объясни мне… Объясни, что происходит? Почему ты тут? > Только не кричи, как в прошлый раз. Ты умираешь, Реджина. Ты умираешь, а я тебя спасаю. Только не паникуй. У меня все под контролем, слышишь? У нас все под контролем. > Что значит умираю? Это шутка? Эмма, это не смешно. Это вообще не смешно! > Ты не представляешь, насколько это не смешно. Мне пришлось отключить в себе почти все, чтобы действовать, а не сходить с ума от отчаяния. Ты только держись, ладно? Не отключайся. Не пропадай. Я спасу тебя, только если ты сохранишь свое сознание как можно дольше. Реджина? Реджина, черт! > Я здесь. > Ты меня чувствуешь? > Да.